Иэн Бэнкс
Вспомни о Флебе (перевод Г. Крылов)

Культура – 1

Scan&OCR – Paco, вычитка – kot bergamot http://oldmaglib.com/
«Вспомни о Флебе: Роман / Иэн М. Бэнкс»: Домино; М., СПб; 2008
ISBN 978‑5‑699‑25767‑6
Оригинал: Iain Menzies Banks, “Consider Phlebas”
Перевод: Григорий Крылов

Аннотация 

Со средним инициалом, как Иэн М. Бэнкс, знаменитый автор «Осиной Фабрики», «Вороньей дороги», «Бизнеса», «Улицы отчаяния» и других полюбившихся отечественному читателю романов не для слабонервных публикует свою научную фантастику.
«Вспомни о Флебе» – первая книга знаменитого цикла о Культуре, эталон интеллектуальной космической оперы нового образца, НФ‑дебют, сравнимый по моще разве что с «Гиперионом» Дэна Симмонса. Вашему вниманию предлагается один эпизод войны между анархо‑гедонистской Культурой с ее искусственными разумами и Илиранской империей с ее непрерывным джихадом. Войны, длившейся полвека, унесшей почти триллион жизней, почти сто миллионов кораблей и более полусотни планет. В данном эпизоде фокусом противостояния явились запретная Планета Мертвых, именуемая Мир Шкара, и мутатор Бора Хорза Гобучул…

Иэн М. Бэнкс
Вспомни о Флебе

Идолопоклонничество хуже убийства.
Коран 2:190 

Иудей или эллин, под парусом у кормила.
Вспомни о Флебе: и он был исполнен силы и красоты.
Т. С. Элиот, «Бесплодная земля», IV (Перевод А. Сергеева) 

Памяти Билла Ханта

ПРОЛОГ

У корабля не было даже имени. Человеческий экипаж на нем отсутствовал, потому что корабль‑фабрика, построивший его, был давно эвакуирован. По той же причине у него не было систем жизнеобеспечения и жилых помещений. Он не имел классификационного номера и не был приписан ни к одному флоту, потому что был скроен из кусков и частей различных военных кораблей, а имени у него не было потому, что у фабрики уже не оставалось времени на такие глупости.
Верфь слепила корабль, как смогла, собрав все свои запасы. Во всяком случае, вооружение, энергетические и сенсорные системы были по большей части бракованными, устаревшими или требующими капитального ремонта. Космическая фабрика знала: ее собственное уничтожение неизбежно. Но оставался небольшой шанс, что ее последнему детищу хватит скорости и удачи, чтобы спастись.
Единственным совершенным, бесценным компонентом, имевшимся на фабрике, был необычайно мощный – пусть пока сырой и неопытный – электронный Разум, вокруг которого и построили лоскутный корабль. Если корабль доставит Разум в безопасное место, то фабрика будет считать свою задачу выполненной. Была и еще одна причина – истинная причина, – почему мать‑верфь не дала боевому кораблю‑сыну имени. Она считала, что куда больше ему не хватает другого: надежды.
Когда корабль покинул космическую фабрику, большую часть его снаряжения еще нужно было доводить до ума. Резко ускоряясь, он следовал по четырехмерной спирали сквозь круговерть звезд, зная, что там его поджидают одни опасности. На изношенных двигателях, снятых со вставшего на капитальный ремонт корабля такого же класса, он помчался по гиперпространству, при помощи поврежденных в боях сенсоров, снятых с корабля другого типа, увидел исчезающее за кормой место своего рождения и проверил устаревшее вооружение, позаимствованное с корабля третьей разновидности. Внутри корабельного корпуса, в тесных, неосвещенных, необогреваемых помещениях, где царил почти полный вакуум, конструкторы‑автоматы устанавливали или доукомплектовывали сенсоры, перемещатели, генераторы полей, защитные прерыватели, лазерные поля, плазменные камеры, магазины боеголовок, маневровые установки, ремонтные системы и тысячи других больших и малых компонентов, необходимых настоящему боевому кораблю. Он мчался по бескрайним просторам между звездных систем, внутренняя его структура постепенно менялась, и чем дальше продвигались в своей работе автоматы, тем меньше оставалось сумбура, тем больше становилось порядка.
Через несколько десятков часов после начала своего первого путешествия корабль, проверяя следящие сканеры, зарегистрировал далеко позади мощную одиночную вспышку аннигиляции в том месте, где находилась космическая фабрика. Некоторое время он изучал расцветавшую сферу излучения, потом переключил сканерное поле на передний обзор и еще больше увеличил скорость, хотя его двигатели и без того были перегружены.
Корабль делал все возможное, чтобы избежать встречи с противником. Он держался вдали от маршрутов, которыми могли воспользоваться корабли неприятеля, а любой корабль, засекаемый радарами, воспринимал как безусловно вражеский. При том, что корабль двигался зигзагами, нырял, петлял, поднимался и падал, он в то же время на предельной скорости, по спирали вдоль максимально короткой прямой, на какую мог отважиться, несся вниз через галактический рукав, в котором родился, к его краю и относительно пустому пространству за ним. Возможно, в том дальнем углу, на краю следующего ответвления галактики, он обретет безопасность.
И как раз в тот момент, когда он достиг этой первой границы, где звезды образовывали утес среди пустоты, его обнаружили.
Вражеский флот, путь которого случайно пролегал достаточно близко к курсу беглеца, обнаружил оболочку сигналов и шумов вокруг него и засек его координаты. Корабль оказался в зоне прицельного огня; превосходство противника было подавляющим. Легко уязвимый со своим устаревшим вооружением и низкой скоростью, он почти мгновенно понял, что у него нет ни малейшего шанса нанести противнику хоть какой‑то ущерб.
Потому он инициировал самоуничтожение – взорвал весь запас боеголовок, и этот внезапный всплеск энергии на секунду затмил своей ослепительной яркостью свет желтого карлика ближайшей системы – но только в гиперпространстве.
Разлетевшись осколками вокруг корабля, тысячи взорвавшихся боеголовок – на мгновение, прежде чем сам корабль растекся плазмой, – образовали быстро распространяющуюся вовне сферу излучения, бегство из которой казалось невозможным. В конце той доли секунды, которая прошла от начала и до конца столкновения, за несколько миллионных долей боевые компьютеры вражеского флота провели беглый анализ четырехмерного лабиринта излучения и пришли к выводу, что имеется один‑единственный, невообразимо сложный, почти невероятный выход из концентрических оболочек извергающейся энергии, которые расцветали между звездными системами лепестками гигантского цветка. Но Разуму небольшого и устаревшего военного корабля было не по силам прикинуть такой курс, проложить его и следовать им.
Когда было установлено, что Разум за дымовой завесой аннигиляции избрал именно этот путь, остановить его было уже невозможно. Он несся по гиперпространству на маленькую и холодную планету, четвертую по счету от единственного желтого солнца ближайшей системы.
И точно так же невозможно было принять какие‑либо меры против света от взрывающихся боеголовок, заранее организованного в простейшую систему знаков, описывающих то, что случилось с кораблем, а также статус и положение спасшегося Разума: эта информация легко прочитывалась любым, кто видел этот призрачный свет, распространявшийся по Галактике. Но хуже всего было то (и будь в их электронные мозги заложена такая опция, вражеские компьютеры пришли бы в замешательство), что планета, на которую под прикрытием взрывов устремился Разум, была не из тех, которые можно легко захватить или разрушить; на нее и приземлиться‑то было невозможно. Это был Мир Шкара, система вблизи области пустого пространства между двумя галактическими рукавами, называемой Сумрачным Заливом. И это была одна из запретных Планет Мертвых.

1
СОРПЕН

Уровень жидкости достиг его верхней губы. И хотя он изо всех сил прижимался затылком к каменной стене камеры, нос едва‑едва поднимался над поверхностью. Нет, он не успеет высвободить руки, он захлебнется.
В темной камере, среди жары и вони, с лицом в поту и крепко зажмуренными глазами, он, пребывая в трансе, частью сознания пытался свыкнуться с мыслью о собственной смерти. Но было что‑то еще, как невидимое насекомое, жужжащее в тихой комнате, что‑то, что не хотело уходить, не было ему нужно и только мешало. Это была фраза, неуместная, бессмысленная и такая старая, что он даже не знал, где мог услышать или прочесть ее – она непрерывно кружила внутри его головы, точно камушек, который гремит внутри кувшина:

Джинмоти с Бозлена‑два убивают наследственных ритуальных палачей из ближайшего семейного круга Короля‑на‑год, топя их в слезах Континентального Симпозавра в сезон его печали. 

Некоторое время, когда его мучения лишь только начинались и транс не был таким глубоким, он спрашивал себя: что случится, если его вырвет? Это было еще до того, как дворцовая кухня – пятнадцатью или шестнадцатью этажами выше, если его прикидка была верной – спустила свои отходы по извилистой канализационной сети в эту камеру‑клоаку. В бурлящей жидкой массе всплыли наверх гнилые объедки, которые остались от другого бедолаги, захлебнувшегося здесь в грязи и отходах; тогда‑то он и почувствовал, что его может стошнить. Он почти утешился, рассчитав, что это никак не приблизит его смерти.
Потом – обуреваемый тем судорожным легкомыслием, что нередко приходит при смертельной угрозе, когда остается лишь ждать, – он подумал: ускорят ли слезы его смерть? Теоретически – да, но практически это не играло никакой роли. А потом в его голове начала перекатываться эта фраза.

Джинмоти с Бозлена‑два убивают наследственных ритуальных палачей… 

Жидкость, которую он так отчетливо слышал, чувствовал и обонял – и, возможно, увидел бы, если бы открыл свои совершенно необычные глаза, – слегка колыхнулась, и он ощутил ее прикосновение к нижней части носа. Он почувствовал, как она перекрывает ноздри, наполняя их вонью, от которой его желудок чуть не вывернулся наизнанку. Но он тряхнул головой, пытаясь еще сильнее вжаться черепом в камни, и отвратительное сусло отступило. Он фыркнул носом и снова задышал.
Теперь ему оставалось всего ничего. Он снова проверил запястья – без толку. Чтобы освободиться, понадобится час или даже больше, а у него оставалось – и то если повезет – лишь несколько минут.
Транс рассеивался. Сознание во всей своей ясности возвращалось к нему, будто мозг хотел в полной мере прочувствовать свою смерть, свое угасание. Он попытался думать о чем‑нибудь важном, или увидеть в мгновение ока всю свою жизнь, или внезапно вспомнить о какой‑нибудь старой любви, о давно забытом пророчестве или предчувствии, но в памяти не было ничего – только бессмысленная фраза и страх захлебнуться в помоях и нечистотах других людей.
«Ах вы ублюдки», – подумал он. С юмором и оригинальностью у них было неважно. Вот разве что эта изобретенная ими смерть, элегантная и ироничная, была не лишена того и другого. Как они, вероятно, радовались, волоча свои одряхлевшие тела в туалеты банкетного зала, чтобы в буквальном смысле этого слова испражниться на своих врагов и тем самым убить их.
Давление воздуха возросло, и донесшееся издалека урчание жидкости возвестило о скором прибытии новой порции. «Ах вы, ублюдки! Надеюсь, хоть ты, Бальведа, сдержишь свое обещание».
«Джинмоти с Бозлена‑два убивают наследственных ритуальных палачей…» – думала часть его мозга, пока трубы в потолке, клокоча, пополняли теплую массу жидких нечистот, заливших камеру почти до самого верха. По лицу прошла волна и откатилась, дав ему лишь секунду, чтобы через нос набрать полные легкие воздуха. Потом жидкость снова медленно поднялась, коснулась нижней части носа и остановилась.
Он задержал дыхание.

Сначала, когда его только подвесили, он чувствовал боль. Его руки в узких кожаных мешках были схвачены толстыми металлическими скобами, крепко прикрученными к стенам камеры над его головой. Связанные вместе ноги болтались внутри стальной трубы, тоже закрепленной в стене, что не давало ему ни перенести хотя бы часть своего веса на ступни или колени, ни подвинуть ноги больше чем на ширину ладони прочь от стены или в другую сторону. Труба заканчивалась чуть выше колен. А над трубой его старое немытое тело было прикрыто лишь тонкой и грязной набедренной повязкой.
Он отключил боль в запястьях и плечах еще в то время, когда четверо охранников, двое из которых стояли на лестницах, закрепляли его тело. И все равно где‑то в затылке присутствовало тупое ощущение того, что ему должно быть больно. Это ощущение прошло, когда уровень нечистот в маленькой камере‑клоаке повысился.
Как только охранники ушли, он ввел себя в транс, хотя и знал, что это, скорее всего, безнадежно. Его одиночество продолжалось недолго – через несколько минут дверь снова отворилась, из коридора во тьму камеры упала полоска света, и охранник опустил на влажные плиты каменного пола металлическую лесенку. Он прервал мутаторский транс и вывернул шею, пытаясь увидеть посетителя.
В камере появилась согбенная дряхлая фигура Амахайна‑Фролка, министра безопасности Геронтократии Сорпена: в руке он держал короткий жезл, светящийся холодной голубизной. Старик улыбнулся ему и одобрительно кивнул, потом повернулся лицом к коридору и тонкой, бесцветной рукой призывно махнул кому‑то невидимому, приглашая его войти в камеру. Заключенный подумал, что это, возможно, агент Культуры Бальведа, так оно и оказалось. Она легким шагом прошла по металлическому настилу, неторопливо осмотрелась и остановила взгляд на узнике. Он улыбнулся, попытавшись приветственно кивнуть, но лишь почувствовал, как его уши скользнули по голым предплечьям.
– Бальведа! Я знал, что снова увижу тебя. Ты хотела поздороваться с хозяином вечеринки?
Он выдавил из себя улыбку. Официально это был его банкет, и гостей принимал он. Еще одна маленькая шутка Геронтократии. Он надеялся, что в его голосе не слышно страха.
Агент Культуры Перостек Бальведа была на голову выше старика и восхитительно прекрасна – это было видно даже в слабом свете голубого жезла. Она слегка покачала тонкой, прекрасно вылепленной головой:
– Нет, я не хотела ни встречаться, ни прощаться с тобой.
– Это из‑за тебя я здесь, – спокойно сказал он.
– Да, и здесь твое место, – вмешался Амахайн‑Фролк и шагнул вперед по настилу, но не слишком далеко, чтобы не потерять равновесие и не ступить на мокрый пол. В камере снова гулко зазвучал его высокий скрипучий голос: – Я хотел, чтобы тебя сначала пытали, но госпожа Бальведа… – министр оглянулся на женщину, – бог знает почему, просила за тебя. Именно тут твое место, убийца!
Он погрозил жезлом почти обнаженному человеку, висящему на грязной стене камеры.
Бальведа посмотрела на свои ноги, видневшиеся из‑под подола длинного серого платья простого покроя. В полоске света, который падал из коридора, блеснул круглый медальон, висевший на цепочке у нее на шее. Амахайн‑Фролк шагнул назад, встал рядом с ней, поднял светящийся жезл и покосился на узника вверху.
– Знаете, я и сейчас еще мог бы поклясться, что там висит Эгратин. Я едва… – Он покачал худой костистой головой. – И лишь когда он открывает рот, я начинаю верить, что это не он. Боже мой, эти мутаторы такие опасные твари!
Он повернулся к Бальведе. Та пригладила волосы на затылке и посмотрела на старика с высоты своего роста.
– Но они, министр, еще и древний гордый народ, и их осталось совсем немного. Позвольте попросить у вас еще раз? Пожалуйста, сохраните ему жизнь. Может, он…
Геронтократ замахал на нее тонкой скрюченной рукой, его лицо перекосилось.
– Нет! Не стоит вам, госпожа Бальведа, просить за этого… этого подлого убийцу, этого предателя… шпиона. Неужели вы думаете, что мы можем забыть, как он трусливо убил одного из наших инопланетных министров и действовал от его лица? Сколько вреда причинил этот… эта тварь! Когда мы схватили его, двое наших охранников умерли только от того, что он их оцарапал! Еще один навсегда ослеп, когда это чудовище плюнуло ему в глаза! Но, – Амахайн‑Фролк ухмыльнулся, посмотрев на прикованного к стене, – мы вырвали его зубы. А его руки связаны так, что он не оцарапает даже себя. – Он опять повернулся к Бальведе. – Вы сказали, их мало? А я говорю: вот и хорошо, скоро станет еще одним меньше. – Старик посмотрел на женщину, прищурившись. – Мы благодарны вам и вашим людям за разоблачение этого самозванца и убийцы, но не следует думать, будто это дает вам право указывать нам, что делать. В Геронтократии некоторые возражают против любого внешнего влияния, и их голоса день ото дня становятся тем громче, чем ближе к нам придвигается война. Лучше вам не настраивать против себя тех, кто поддерживает ваше дело.
Бальведа поджала губы, снова опустила взгляд на ноги и завела свои гибкие руки за спину. Амахайн‑Фролк обратился к висящему на стене мужчине, помахивая жезлом в такт словам:
– Ты скоро умрешь, самозванец, и с тобой умрет замысел твоих хозяев – подчинить себе нашу мирную систему! Такая же судьба ожидает и их самих, если они попытаются напасть на нас. Мы и Культура…
Узник, насколько позволяло его положение, мотнул головой и громко воскликнул:
– Фролк, ты идиот! – (Старик отпрянул, как от удара.) – Неужели ты не понимаешь, – продолжал мутатор, – что вторжение неизбежно? Может, это будут идиране, а может, Культура. Вы больше не властны над своей судьбой; война положила этому конец. Скоро весь этот сектор станет частью театра военных действий, если вы не сделаете его частью идиранской сферы влияния. Меня послали просто сказать вам то, до чего вы должны были дойти сами… а не обманом втянуть вас во что‑нибудь такое, о чем вы потом горько пожалели бы. Послушай, ради всего: не съедят вас идиране…
– Ну‑ну! Вид у них такой, что вполне могут и съесть! Чудовища о трех ногах, захватчики, убийцы, неверные… Ты хочешь, чтобы мы заключили с ними союз? С трехметровыми монстрами? Чтобы они растоптали нас своими копытами? Чтобы молиться их ложным богам?
– У них, по крайней мере, есть Бог. А у Культуры – нет. – Он сосредоточился на разговоре, и боль в руках вернулась. Он изменил свое положение, насколько это было в его силах, и посмотрел на министра. – Они хотя бы мыслят так же, как вы. Культура – совсем по‑другому.
– О нет, мой друг, нет! – Амахайн‑Фролк поднял руку ладонью к узнику и замотал головой. – Тебе не посеять между нами семена раздора.
– Боже мой, ты просто глуп, старик, – рассмеялся мутатор. – Хочешь знать, кто настоящий представитель Культуры на этой планете? Нет, не она. – Он кивком указал на женщину. – Вот этот автоматический тесак, что повсюду следует за ней, – ее летающий нож. Может, решения принимает она, может, он и выполняет ее указания, но настоящий посланец – он. Самая суть Культуры – это машины. Думаешь, раз у Бальведы две ноги и мягкая кожа, ты должен принять ее сторону? Но в этой войне на стороне жизни сражаются именно идиране…
– Ну, что касается жизни, ты скоро окажешься по другую ее сторону. – Геронтократ фыркнул и скользнул взглядом по Бальведе, которая, нахмурившись, разглядывала прикованного к стене мужчину. – Пойдемте, госпожа Бальведа. – Амахайн‑Фролк повернулся и взял женщину под руку, чтобы вывести ее из помещения. – Этот… эта тварь воняет куда как отвратительнее, чем камера.
И тут Бальведа подняла взгляд на узника. Не обращая внимания на коротышку‑министра, пытавшегося оттащить ее к двери, она посмотрела на узника ясными черными глазами и развела руками:
– Мне очень жаль.
– Ты не поверишь, но и я чувствую то же самое, – ответил он, кивнув. – Пообещай хотя бы, что сегодня вечером ты будешь поменьше есть и пить, Бальведа. Меня бы утешила мысль о том, что хоть один из этой компании наверху на моей стороне… пусть этот один и мой злейший враг.
Ему хотелось, чтобы его слова прозвучали вызывающе и шутливо, но в голосе его слышалась одна только горечь, и он отвел взгляд от лица женщины.
– Обещаю, – сказала Бальведа и дала министру проводить себя до двери.
Голубое сияние в сырой камере погасло. У двери она остановилась. Узник, превозмогая боль, вывернул голову, чтобы видеть ее. Он заметил, что летающий нож тоже здесь, в камере; возможно, он был тут все время, просто раньше мутатор не замечал тонкого и острого инструмента, парившего в полумраке. Летающий нож шевельнулся, и мутатор посмотрел в темные глаза Бальведы.
Его пронзила мысль, что Бальведа дала команду крохотной машине убить его сейчас же, тихо и быстро, ведь Амахайн‑Фролк не видит узника за спиной женщины. Сердце мутатора застучало сильнее. Но маленький аппарат выплыл мимо лица Бальведы в коридор. Та подняла руку в прощальном жесте:
– Прощай, Бора Хорза Гобучул.
Затем быстро повернулась и вышла из камеры. Настил вытащили, и дверь захлопнулась. Резиновые уплотнения проскребли по грязному полу, раздалось шипение: в двери заработали герметизирующие устройства. Узник еще мгновение смотрел на невидимый в темноте пол, а потом снова погрузился в транс, в ходе которого его запястья должны были мутировать, утончиться, чтобы он смог обрести свободу. Но Бальведа произнесла его имя так торжественно, что это каким‑то образом подорвало его веру в свои возможности, и теперь он понял – если только не понял уже давно, – что спасения нет.
… топя их в слезах… 
Легкие его готовы были лопнуть. Рот дрожал, горло перехватывало, уши залило нечистотами, но он вдруг услышал грохот, увидел свет, хотя в камере было темным‑темно. Мышцы его желудка спазматически сжимались, и ему приходилось крепко стискивать зубы, чтобы рот не начал хватать воздух, которого нет. Конец. Нет еще… вот теперь конец. Еще нет… но теперь‑то уж точно. Вот теперь, теперь, теперь, в любую секунду; этот жуткий черный вакуум внутри его одержит победу… ему нужен воздух… вот теперь! 
Но перед тем как узник открыл рот, его с силой ударило о стену, будто гигантским стальным кулаком. Легкие судорожно вытолкнули из себя отработанный воздух. Тело похолодело, боль пронзила все клетки в той его части, где оно коснулось стены. Так вот какая она – смерть: тяжесть, боль, холод… и невыносимо яркий свет…
Он с усилием поднял голову и застонал от света. Он пытался увидеть, пытался услышать. Что происходит? Почему он дышит? Почему тело снова налилось этой проклятой тяжестью? Груз тела выворачивал его руки из суставов; запястья были разодраны почти до костей. Кто сделал с ним это?
Вместо противоположной стены теперь была большая рваная дыра, и заканчивалась она где‑то ниже камеры.
Все нечистоты и помои вынесло туда. Через раскаленные края дыры с шипением вытекали последние струйки, пар от них вихрями окутывал фигуру того, кто стоял под небом Сорпена и почти полностью перекрывал доступ яркого света снаружи. Он был трехметровой высоты и напоминал маленький бронированный космический корабль, смонтированный на трех толстых ногах. Шлем вполне мог бы вместить три человеческие головы. Гигантская рука почти небрежно держала плазменный пистолет – Хорзе и двумя руками было его не поднять. В другом кулаке существо сжимало пистолет размером побольше. Позади него стояла идиранская орудийная платформа, ярко освещаемая взрывами, – Хорза чувствовал содрогания через сталь цепей и камни, к которым был прикован.
Он поднял взгляд на гиганта, стоящего у дыры, и попытался улыбнуться.
– Должен сказать, – сплюнув, прохрипел он, – что вы не очень‑то торопились.

2
«ДЛАНЬ БОЖЬЯ 137»

Снаружи, в резком холоде зимнего дня, ясное небо перед дворцом было заполнено чем‑то похожим на сверкающий снег.
Хорза остановился на площадке боевого шаттла и, подняв голову, огляделся. Отвесные стены и высокие башни дворца‑тюрьмы отражали грохот и вспышки продолжавшегося боя. Повсюду, постреливая, сновали идиранские орудийные платформы. Вокруг них на порывистом ветру вспухали крупные облака помехозащиты, выстреливаемой противолазерными орудиями на крыше дворца. Порывом ветра к неподвижному шаттлу прибило немного этой порхающей, трепещущей крошки, и влажное, липкое тело Хорзы с одного бока оказалось облепленным сверкающими перьями.
– Прошу вас. Бой еще не закончился, – раздался у него за спиной громовой голос идиранского солдата, хотя, видимо, тот пытался говорить чуть ли не шепотом.
Хорза повернулся к бронированному гиганту и в защитном козырьке его шлема увидел отражение своего немолодого лица. Он глубоко вдохнул, йотом кивнул, повернулся и нетвердо побрел внутрь шаттла. За спиной у Хорзы полыхнула вспышка света, и он увидел перед собой свою вытянутую по диагонали тень. Когда дверь, служившая заодно и трапом, закрылась, шаттл сотрясся от ударной волны: где‑то внутри дворца произошел мощный взрыв.

«По их именам познаете их», – думал Хорза, принимая душ. Экспедиционные корабли Контакта Культуры, принявшие на себя всю тяжесть первых четырех лет космической войны, всегда носили игривые, забавные имена. Но и новым военным кораблям, выпуск которых начался после перехода космических фабрик на военное производство, Культура предпочитала давать юмористические, мрачные или откровенно отталкивающие имена, словно не принимая всерьез тот грандиозный конфликт, в который она втянулась.
Идиране же смотрели на вещи иначе. Они считали, что имя корабля должно отражать серьезность его назначения и поставленных перед ним задач, а также решимость экипажа идти до конца. В громадном идиранском флоте были сотни кораблей, названных именами одних и тех же героев, планет, сражений: в ход шли и религиозные концепции, и громкие эпитеты. Легкий крейсер, спасший Хорзу, был сто тридцать седьмым по счету кораблем, которому присвоили имя «Длань Божья», а так как его одновременно носили более сотни аппаратов, то полное название корабля было «Длань Божья 137».
Хорза не без труда обсушился в воздушном потоке. Душ монументальных размеров, как и все остальное в корабле, был сделан по идиранской мерке, и ураганная струя воздуха едва не выдула Хорзу из душевой.
Кверл Ксоралундра, разведотец и воин‑жрец вассальной секты Четырех Душ с Фарн‑Идира, сцепил две руки и опустил их на стол. Хорзе показалось, будто столкнулись две континентальные платформы.
– Вижу, вы уже отдохнули, Бора Хорза, – загрохотал старый идиранин.
– Более‑менее, – кивнул Хорза и потер запястья.
Он сидел в каюте Ксоралундры на борту «Длани Божьей 137», одетый в объемистый, но удобный скафандр, доставленный, очевидно, специально для него. Ксоралундра – тоже в скафандре – настоял, чтобы человек надел его, потому что военный корабль, вращаясь вокруг Сорпена на низкой – ради сбережения энергии – орбите, все еще находился в зоне боевых действий. Разведка флота утверждала, что где‑то в этой же системе находится экспедиционный корабль Культуры класса «гора». «Длань» действовала на свой страх и риск, а поскольку никаких следов корабля Культуры пока не обнаружилось, нужно было проявлять осторожность.
Ксоралундра наклонился к Хорзе, отбросив тень на стол. Его громадная голова – седловидная, если смотреть спереди – вздымалась над мутатором. По краям ее располагались два передних глаза, ясные и немигающие.
– Вам повезло, Хорза. Мы прибыли спасать вас не из жалости. Неудача – тоже своего рода награда.
– Спасибо, Ксора. Вообще‑то говоря, это самое приятное, что я услышал за сегодняшний день.
Хорза откинулся к спинке сиденья и провел своей старческой на вид рукой по редким, желтеющим волосам. Понадобится еще несколько дней, чтобы избавиться от притворной стариковской внешности, но Хорза уже чувствовал, как она сползает с него. Образ мутатора постоянно удерживался и контролировался на полуподсознательном уровне в его мозгу, что позволяло сохранять нужную внешность. Теперь Хорзе уже ни к чему было выглядеть геронтократом, а потому временно закрепленная в мозгу картинка министра, которого он изображал по заданию идиран, распадалась и исчезала, а тело возвращалось в свое нормальное нейтральное состояние.
Ксоралундра несколько раз неторопливо шевельнул головой. Хорза так до конца и не понимал смысла этого характерного движения, хотя начал работать на идиран и познакомился с Ксоралундрой задолго до войны.
– Во всяком случае, вы живы, – сказал Ксоралундра.
Хорза кивнул и побарабанил пальцами по столу, выражая согласие. На этом идиранском стуле он, к своей досаде, чувствовал себя как ребенок: его ноги даже не доставали до пола.
– Едва‑едва. Тем не менее спасибо. Сожалею, что вам пришлось проделать такой путь для спасения неудачника.
– Приказ есть приказ. Лично я рад, что нам это удалось. А теперь я должен рассказать вам, почему мы получили этот приказ.
Хорза улыбнулся и отвел взгляд от старого идиранина, только что выразившего ему свою симпатию, – с идиранами подобное случалось нечасто. Он снова перевел взгляд на Ксору, на рот этого существа (такой громадный, что Ксора мог бы разом откусить Хорзе обе руки), который выстреливал точные, короткие слова идиранского языка.
– Вас уже однажды посылали смотрителем на Мир Шкара, одну из дра'азонских Планет Мертвых. – (Хорза кивнул.) – Вам придется туда вернуться.
– Сейчас? – спросил Хорза, глядя в широкое темное лицо идиранина. – Но там ведь только мутаторы. Я уже говорил, что не буду воплощаться в другого мутатора. И ни в коем случае не стану их убивать.
– Этого мы от вас и не требуем. Сейчас я все объясню. – Ксоралундра откинулся к спинке кресла, приняв позу, которая для почти любого позвоночного – и даже любого подобия позвоночного – говорила об усталости. – Четыре стандартных дня назад… – начал было идиранин, но тут лежащий у его ног шлем от скафандра испустил пронзительный вой. Ксоралундра поднял шлем и положил на стол. – Да? – произнес он таким тоном, что Хорза, достаточно изучивший идиранские голоса, сразу понял: если побеспокоивший кверла не имел для этого веских оснований, ему ох как не поздоровится.
– У нас женщина Культуры, – прозвучал голос из шлема.
– Вот как… – Ксоралундра откинулся назад. По его лицу скользнула идиранская версия улыбки: рот сжат, глаза прищурены. – Хорошо, капитан. Она уже на борту?
– Нет, кверл. Шаттл подойдет через две минуты. Я загружаю орудийные платформы. Мы готовы покинуть систему, как только все они будут на борту.
Ксоралундра наклонился поближе к шлему. Хорза разглядывал старческую кожу на тыльной стороне своих ладоней.
– Что с кораблем Культуры? – спросил идиранин.
– Пока ничего, кверл. Нигде в системе его нет. Наш компьютер предполагает, что он где‑то за ее пределами, возможно, между нами и флотом. Еще немного, и он поймет, что мы здесь совсем одни.
– Капитан, как только агент Культуры окажется на борту, вы, не дожидаясь платформ, должны немедленно соединиться с флотом. Понятно? – Ксоралундра обменялся взглядами с Хорзой. – Вы меня поняли, капитан? – повторил кверл, неотрывно глядя на человека.
– Да, кверл, – ответил голос.
Хорза различил в нем горечь даже через маленький динамик шлема.
– Хорошо. Выберете сами оптимальный путь к флоту. А перед этим, в соответствии с приказом адмиралтейства, вы должны подвергнуть термоядерной бомбардировке города Де'Айчанбие, Винч, Исна‑Йовон, Изилере и Илбар.
– Да, кв…
Ксоралундра нажал на выключатель в шлеме, и динамик замолчал.
– Вы взяли в плен Бальведу? – удивленно спросил Хорза.
– Да, агент Культуры у нас. Я не считаю, что ее пленение или уничтожение может иметь серьезные последствия. Но адмиралтейство утвердило рискованный план операции по вашему спасению до подхода главных сил, только получив наше заверение, что мы попытаемся ее захватить.
– Я так думаю, что летающий нож Бальведы вам не достался, – фыркнул Хорза и снова начал разглядывать морщины на своих руках.
– Он самоуничтожился, когда вы садились на шаттл, который доставил вас на мой корабль. – Ксоралундра взмахнул рукой, и Хорзу обдало струей воздуха с сильным идиранским запахом. – Но хватит об этом. Я должен объяснить, почему ради вашего спасения мы рискнули легким крейсером.
– Да, конечно. – Хорза повернулся лицом к идиранину.
– Четыре стандартных дня назад, – сообщил кверл, – группа наших кораблей перехватила одиночный корабль Культуры, внешне ничем не примечательный, но, судя по его эмиссионной характеристике, с довольно необычной начинкой. Корабль был уничтожен без труда, но его Разум ускользнул. Поблизости находилась планетная система. Видимо, Разум вышел из реального пространства и переместился прямо к поверхности выбранной им планеты. Мы думали… надеялись, что Культура еще не достигла того уровня владения гиперполями, о котором свидетельствует этот маневр. Со всей определенностью могу сказать, что подобная космобатика пока нам не по плечу. Это и некоторые другие обстоятельства дают основания полагать, что Разум, о котором идет речь, предназначен для нового класса Бессистемных кораблей, разрабатываемых Культурой. Захват этого Разума стал бы разведоперацией высшего класса.
Кверл сделал паузу, и Хорза воспользовался этой возможностью, чтобы спросить:
– Эта штуковина сейчас на Мире Шкара?
– Да. Судя по его последнему посланию, он намеревался укрыться в туннелях Командной системы.
– И вы ничего не можете с этим поделать? – улыбнулся Хорза.
– Мы вытащили вас. Разве это «ничего», Бора Хорза? – Кверл помолчал. – Ваша ухмылка говорит мне, что вы видите в этой ситуации нечто смешное. Что именно?
– Я думал… много о чем: о том, что Разум оказался либо очень сообразительным, либо очень везучим; думал, что повезло и вам – я оказался поблизости; а еще о том, что Культура теперь, по‑видимому, не станет сидеть сложа руки.
– Разберем все по порядку, – резко ответил Ксоралундра. – Разум Культуры оказался и сообразительным, и везучим. Нам тоже повезло. Культура мало что может сделать, так как, по нашим сведениям, у нее на службе нет ни одного мутатора и, уж конечно, ни одного, кто хоть раз побывал на Мире Шкара. Но я хотел бы добавить, Бора Хорза, – идиранин положил ладони на стол и наклонил свою огромную голову к человеку, – что вам тоже более чем повезло.
– О да, но разница в том, что я в это верю. – Хорза ухмыльнулся.
– Хм. Это не делает вам особой чести, – заметил кверл.
Хорза пожал плечами:
– Значит, вы хотите, чтобы я высадился на Мире Шкара и раздобыл этот Разум?
– Если это возможно. Не исключено, что он поврежден. Может, он запрограммирован на самоуничтожение в случае опасности, но игра стоит свеч. Мы обеспечим вас всем необходимым, но одно ваше присутствие там создало бы для нас своего рода плацдарм.
– А как насчет тех, кто уже там? Насчет мутаторов, выполняющих роль смотрителей?
– Они нам ничего не докладывали. Видимо, они даже не заметили появления Разума. Очередное сообщение от них должно поступить через несколько дней, но из‑за военных действий возникли проблемы со связью. Не исключено, что они не сумеют передать сигнал.
– А что, – медленно спросил Хорза, вперив взгляд в столешницу и рисуя на ней пальцем круговой узор, – вам известно о персонале базы?
– Оба старших сотрудника были заменены мутаторами помоложе. Оба младших часовых переведены в старшие и остаются на месте.
– А им не грозит никакая опасность? – спросил Хорза.
– Напротив. Сейчас, во время военных действий, нет места безопаснее, чем Планета Мертвых, внутри дра'азонского Барьера Тишины. Ни мы, ни Культура не рискнем сердить Дра'Азонов. Поэтому Культура ничего не может там предпринять, а мы можем только послать вас.
– Если… – осторожно начал Хорза, наклоняясь вперед и немного понижая голос, – мне удастся добыть для вас этот метафизический компьютер…
– Судя по вашему голосу, вы собираетесь поднять вопрос о вознаграждении, – сказал Ксоралундра.
– Действительно, собираюсь. Я уже довольно долго рискую ради вас головой, Ксоралундра. И хочу выйти из игры. На этой базе на Мире Шкара живет одна моя хорошая знакомая, и, если она не станет возражать, я хотел бы вместе с ней выйти из этой войны. Вот все, о чем я прошу.
– Обещать ничего не могу, но просьбу вашу передам. Ваша многолетняя и преданная служба будет зачтена.
Хорза откинулся назад и нахмурился. Он не понял, говорил Ксоралундра с иронией или нет. Что такое шесть лет для идиран, если представители этого вида фактически бессмертны? Но, с другой стороны, кверл Ксоралундра знал, как часто Хорза, этот хрупкий человечек, рисковал жизнью на службе своим инопланетным хозяевам, почти не получая вознаграждения, а потому идиранин вполне мог сказать это без всякой задней мысли. Хорза хотел поторговаться еще, но тут снова завыл шлем. Мутатор вздрогнул. Все звуки на идиранском корабле казались ему оглушительными. Голоса у идиран были подобны грому; от звука обычного идиранского звонка или бипера у Хорзы чуть не разрывались барабанные перепонки, а когда включалась громкая связь, он закрывал уши ладонями. Хорза очень надеялся, что, пока он на борту, не прозвучит сигнал общей тревоги. От звука идиранской корабельной сирены можно было оглохнуть навсегда.
– Что там? – спросил Ксоралундра, обращаясь к шлему.
– Женщина на борту. Мне бы еще восемь минут, чтобы боевые плат…
– Города уничтожены?
– Так точно, кверл.
– Немедленно покинуть орбиту и полным ходом – к флоту.
– Но, кверл, позвольте мне… – прозвучал слабый, но настойчивый голос капитана из лежащего на столе шлема.
– Капитан, – коротко перебил Ксоралундра, – в этой войне на данный момент состоялось четырнадцать дуэлей между легкими крейсерами пятого типа и экспедиционными кораблями Контакта класса «гора». Все они закончились победой противника. Вы когда‑нибудь видели, что остается от легкого крейсера, после того как с ним разберется корабль Контакта?
– Нет, кверл.
– Я тоже. И у меня нет ни малейшего желания увидеть это в первый раз изнутри. Исполняйте приказ немедленно! – Ксоралундра опять нажал кнопку шлема и перевел взгляд на Хорзу. – Если вы справитесь с заданием, я сделаю все от меня зависящее, чтобы вас отпустили со службы с достаточными средствами. Как только мы соединимся с основным флотом, вы с усиленным сопровождением полетите на Мир Шкара. Сразу за Барьером Тишины вам будет предоставлен шаттл – невооруженный, но оборудованный всем, что вам, возможно, понадобится, включая спектрографические гиперанализаторы ближнего действия, на тот случай, если Разум предпримет ограниченное самоуничтожение.
– Почему вы думаете, что оно будет ограниченным? – скептически спросил Хорза.
– Несмотря на свои относительно небольшие размеры, Разум весит несколько тысяч тонн. Полное его уничтожение разорвет планету надвое, что Дра'Азон воспримет как враждебное действие. Ни один Разум Культуры не пойдет на такое.
– Ваша уверенность подавляет меня, – недовольно согласился Хорза.
В это мгновение звуковой фон вокруг них резко изменился. Ксоралундра повернул шлем и посмотрел на один из маленьких встроенных экранов.
– Хорошо. Мы легли на курс. – Он опять посмотрел на Хорзу. – Да, должен сказать еще кое‑что. Флотилия, окружившая корабль Культуры, попыталась преследовать ускользнувший Разум и спуститься на планету.
Хорза наморщил лоб.
– Они что – не понимали, что делают?
– Они делали, что могли. При боевой группе было несколько гиперпространственных зверей чай‑хиртси, пойманных и деактивированных для внезапного нападения на базу Культуры. Одного из них быстро переоснастили для вторжения малыми силами на поверхность планеты и сбросили по гиперспирали на Барьер Тишины. Но хитрость не удалась. При пересечении Барьера зверь был атакован чем‑то вроде гиперсеточного огня и получил сильные повреждения. Он вышел из гиперпространства около планеты под таким углом, что должен был сгореть в атмосфере. Материальную часть и живую силу следует признать утраченными.
– Да, пожалуй, попытка была достойная, но по сравнению с Дра'Азоном даже этот удивительный Разум, которым вы хотите завладеть, – не больше чем примитивный арифмометр. Чтобы перехитрить Дра'Азона, нужно кое‑что посильнее.
– Вы думаете, вам удастся его перехитрить?
– Не знаю. Я не думаю, что они могут читать мысли, но кто знает? Я не думаю, что Дра'Азона волнует война или то, чем я занимался, покинув Мир Шкара. Так что вряд ли они смогут связать одно с другим, а впрочем, кто знает? – Хорза опять пожал плечами. – Стоит попытаться.
– Хорошо, мы обсудим это подробнее, как только присоединимся к флоту. А сейчас надо молиться, чтобы наше возвращение прошло без происшествий. Может быть, вы хотите побеседовать с Перостек Бальведой, пока ее не допросили? Я договорился с заместителем флотского инквизитора: если хотите – пожалуйста.
– Ничто не доставит мне большего удовольствия, – улыбнулся Хорза.

У кверла было много дел на корабле, покидающем систему Сорпена, и Хорза остался в каюте Ксоралундры. Перед разговором с Бальведой он отдохнул и поел.
Автокамбуз крейсера постарался и приготовил лучшую, по его, камбуза, разумению, еду для гуманоида, но тем не менее на вкус она была отвратительной. Хорза съел, сколько смог, и с таким же отвращением запил дистиллированной водой. Прислуживал ему меджель – ящерицеподобное существо двухметровой длины с плоской удлиненной головой и шестью ногами: на четырех он передвигался, а переднюю пару использовал в качестве рук. Меджели были видом, близким к идиранам.
Те и другие существовали в сложном социальном симбиозе, благодаря которому в течение тысячелетий, когда идиранская цивилизация была частью галактического сообщества, экзосоциологические факультеты многих университетов не страдали от нехватки средств на исследовательские работы.
Эволюция самих идиран происходила на планете Идир, где они занимали нишу главенствующих монстров на планете, населенной монстрами. Буйная и дикая природа древнего Идира давно ушла в прошлое вместе со всеми прочими монстрами, которые остались разве что в зоопарках. Идиране же сохранили интеллект, сделавший их победителями, а также биологическое бессмертие, которое из‑за бескомпромиссной борьбы за существование на раннем этапе истории Идира (не говоря уже о высоком уровне радиации) явилось скорее эволюционным преимуществом и не повело к застою.
Хорза поблагодарил меджеля дважды: когда тот принес ему блюда и когда уносил их, но меджель не ответил. Их интеллект оценивался в две трети интеллекта среднего гуманоида (что бы ни подразумевалось под этим названием): таким образом, они были в два‑три раза менее развиты, чем нормальный идиранин. И все же они были хорошими, пусть и лишенными воображения, солдатами, к тому же их было много – по десять‑двенадцать на каждого идиранина. Сорок тысяч лет целенаправленной селекции сделали их лояльными даже на хромосомном уровне.
Хорза не пытался заснуть, хотя и устал. Он попросил меджеля проводить его к Бальведе. Меджель задумался, попросил разрешения через переговорное устройство каюты и заметно вздрогнул, получив словесный пинок от Ксоралундры с мостика, где тот находился вместе с капитаном крейсера.
– Следуйте за мной, господин, – сказал меджель и открыл дверь каюты.

В коридорах военного корабля идиранская атмосфера ощущалась отчетливее, чем в каюте Ксоралундры. Идиранский запах здесь был сильнее, а видимость ограничивалась двадцатью – тридцатью метрами даже для глаз Хорзы – дальше все было подернуто дымкой. Здесь царили жара и высокая влажность, а пол под ногами был мягкий, как подушка. Хорза быстро шел по коридору, не сводя взгляда с обрубка хвоста меджеля, ковылявшего впереди.
По пути они встретили двух идиран, не обративших на него никакого внимания. Возможно, они знали, кто он и что он, возможно – нет. Хорза знал, что идиране терпеть не могут казаться слишком любопытными или плохо информированными. Потом он едва не столкнулся с парой раненых меджелей на антигравитационных носилках, которых два их товарища торопливо катили по перпендикулярному коридору. Хорза проводил взглядом раненых и нахмурился. Их оплавленная защитная броня явно пострадала от плазмы, но у Геронтократии не было плазменного оружия. Хорза пожал плечами и пошел дальше.
Они подошли к отсеку, путь в который преграждали раздвижные двери. Меджель сказал что‑то сначала одной створке, потом другой, и те открылись. Показались еще одни двери, перед ними стоял охранник‑идиранин с лазерным карабином. Увидев приближающихся меджеля и Хорзу, он открыл гуманоиду дверь. Хорза кивнул охраннику и вошел. Дверь позади него с шипением закрылась, и тут же отворилась следующая.
Как только он ступил внутрь камеры, Бальведа быстро повернулась. У Хорзы возникло ощущение, что перед его появлением она мерила помещение шагами. Увидев Хорзу, женщина слегка откинула голову и издала горловой звук, который вполне можно было принять за смех.
– Ну и ну! – сказала она тихо, растягивая слова. – Ты выжил! Поздравляю. Какая перемена, верно? Да, кстати, я сдержала свое обещание.
– Привет, – ответил Хорза, сложив руки на груди и оглядывая женщину с ног до головы. На Бальведе была та же самая серая одежда, сама она казалась невредимой. – А что с той штукой, которая висела у тебя на шее?
Она посмотрела вниз, туда, где раньше на ее груди лежала подвеска.
– Хочешь верь, хочешь нет, но выяснилось, что это мнемоформа.
Бальведа улыбнулась и села, скрестив ноги, на мягкий пол. Не считая спальной ниши на возвышении, больше сесть было некуда. Хорза тоже сел, его ноги все еще немного болели. Ему вспомнилась оплавленная бронезащита меджеля.
– Мнемоформа? А она, случайно, не могла превратиться в плазменное ружье?
– Да, среди всего прочего.
– Так я и думал. Как я слышал, твой летающий нож избрал драматический выход.
Бальведа пожала плечами. Хорза посмотрел ей в глаза.
– Полагаю, ты не оказалась бы здесь, если бы не могла сообщить им что‑то важное. Или я не прав?
– Здесь, возможно, и оказалась бы, – согласилась Бальведа. – Но не живой. – Она заложила руки за спину и вздохнула. – Видимо, мне придется пересидеть войну в лагере для интернированных, если только не найдут кого‑нибудь, чтобы обменять на меня. Надеюсь, это продлится не слишком долго.
– О, так ты считаешь, что Культура скоро может сдаться? – спросил Хорза с ухмылкой.
– Нет, я думаю, Культура скоро может победить.
– Ты сошла с ума, – покачал головой Хорза.
– Ну, тогда скажем так… – Бальведа слабо тряхнула головой, – я уверена, что в конце концов она победит.
– Если вы и дальше будете отступать теми же темпами, что в последние три года, то кончите где‑нибудь в Облаках.
– Я не выдам никакой тайны, сказав, что сейчас мы отступаем уже не так быстро.
– Посмотрим. Откровенно говоря, я удивляюсь, что вы пока еще боретесь.
– Наши трехногие друзья тоже пока борются. Все борются. И мы поэтому тоже, так я иногда думаю.
– Бальведа… – Хорза устало вздохнул, – я и сейчас еще не понимаю, зачем, черт возьми, вы вообще сражаетесь. Идиране никогда не были для вас угрозой. Не были бы и сейчас, если бы вы прекратили с ними воевать. Неужели жизнь в вашей великой Утопии на самом деле так скучна, что вам нужно воевать?
Бальведа наклонилась вперед.
– Хорза, я не понимаю, почему воюешь ты. Я знаю, что Хидора находится…
– Хибора, – поправил ее Хорза.
– Ну да, Хибора, этот забытый богом астероид, на котором живут мутаторы. Я знаю, что он в идиранской сфере влияния, но…
– Это не имеет никакого отношения к делу, Бальведа. Я сражаюсь на их стороне, потому что верю, что правы идиране, а не вы.
Бальведа удивленно выпрямилась.
– Ты… – начала было она, но опустила голову и покачала ею, глядя в пол. Потом снова подняла взгляд. – Я тебя просто не понимаю, Хорза. Ведь ты должен знать, сколько цивилизаций, сколько систем, сколько личностей уничтожено или… растоптано идиранами и их безумной, проклятой религией. Разве Культура делала что‑либо подобное, черт побери?
Одна ее рука лежала на колене, другая, выкинутая вперед, сжалась в кулак. Хорза посмотрел на нее и улыбнулся.
– Если считать мертвых по головам, то идиране тут, конечно, далеко впереди вас, и я не раз им говорил, Перостек, что мне у них несимпатичны некоторые методы и религиозное рвение. Я всей душой за то, чтобы люди жили, как они сами того хотят. Но теперь они борются против вашей Культуры, а это уже совсем другое дело. Я скорее против вас, чем за идиран, а потому готов… – Хорза на мгновение замолчал, затем смущенно хохотнул. – Пусть это звучит слегка мелодраматично, но я действительно готов умереть за них. – Он пожал плечами. – Все очень просто.
При этих словах Хорза кивнул. Бальведа уронила вытянутую руку, посмотрела в сторону, тряхнула головой и громко выдохнула.
– Потому что… ты, может, подумала, – продолжал Хорза, – что я шутил, говоря старику Фролку, что настоящий представитель Культуры – летающий нож. Я это говорил серьезно, Бальведа. Я так думал тогда, думаю так и сейчас. Мне безразлично, насколько уверена в своей правоте Культура и скольких людей убивают идиране. Идиране на стороне жизни – скучной, старомодной биологической жизни; пусть зловонной, пусть заблудшей и близорукой, бог свидетель, но все же настоящей жизни. А вами правят ваши машины. Вы – эволюционный тупик. Беда в том, что, желая отвлечься от этой мысли, вы пытаетесь утащить за собой всех. И для галактики не будет ничего хуже, чем победа Культуры в этой войне.
Он замолчал, чтобы женщина могла ответить, но та сидела молча, опустив голову и покачивая ею. Хорза рассмеялся.
– Знаешь что, Бальведа? Для такого чувствительного вида вы иногда проявляете до странности мало сострадания.
– Проявлять сострадание к глупости – значит быть на полпути к идиотизму, – пробормотала женщина, все еще не глядя на Хорзу.
Он опять рассмеялся и поднялся с пола.
– Столько… горечи, Бальведа? Она подняла на него взгляд.
– Я говорю тебе, Хорза, – спокойно сказала она, – мы победим.
Он покачал головой.
– Я в это не верю. Вы не умеете побеждать. Бальведа, распрямив плечи, уперлась руками в иол позади себя. Ее лицо посерьезнело.
– Мы умеем учиться, Хорза.
– У кого?
– У любого, кто может преподать нам урок, – медленно ответила она. – Мы проводим немало времени, наблюдая за воинами и религиозными фанатиками, драчунами и милитаристами – за людьми, которые стремятся победить, невзирая ни на что. В учителях недостатка нет.
– Если вы хотите научиться побеждать, смотрите на идиран.
Бальведа помолчала. Лицо ее было спокойным, задумчивым, возможно, немного печальным. Потом она кивнула:
– Действительно, во время войны возникает опасность уподобиться противнику. – Она пожала плечами. – Остается лишь надеяться, что мы сможем этого избежать. Если сила эволюции, в которую ты, кажется, веришь, и в самом деле действует, то она будет действовать через нас, а не через идиран. А если ты ошибаешься, значит, ее стоит подавить.
– Бальведа, – сказал он, усмехнувшись, – не разочаровывай меня. Я предпочитаю борьбу… Но мне показалось, что ты склоняешься к моей точке зрения.
– Нет, – вздохнула она, – вовсе нет. Можешь списать это на мою подготовку в Особых Обстоятельствах. Мы учимся думать обо всем. Я просто дала пессимистическую оценку.
– А я всегда думал, что ОО не допускают подобных мыслей.
– Тогда подумайте еще разок, господин мутатор. – Бальведа подняла брови. – ОО допускают любые мысли. Вот это и пугает людей больше всего.
Как показалось Хорзе, он понял, что женщина имеет в виду. Особые Обстоятельства всегда были орудием нравственного шпионажа в руках Отдела Контактов, острым клинком агрессивной дипломатической политики Культуры, самой элитарной элитой в обществе, отвергающем элитарность. Даже до войны положение ОО и представление об этой организации внутри мира Культуры были весьма двусмысленными. Романтика, сопряженная с опасностью, этакая изощренная сексуальность (другого слова и не подберешь), подразумевающая невоздержанность, совращение и даже насилие.
Само существование ОО было окутано атмосферой таинственности (и это в обществе, буквально боготворившем открытость), за которой непременно должны были скрываться недостойные, постыдные деяния и нравственная вседозволенность (и это в обществе абсолютных ориентиров: жизнь – хорошо, смерть – плохо, удовольствия – хорошо, боль – плохо), что одновременно притягивало и отталкивало, но в любом случае возбуждало.
Никакая другая часть Культуры не выражала ценностей этого общества настолько полно и не применяла на практике фундаментальные представления Культуры настолько оголтело. И в то же время именно эта часть Культуры менее всего воплощала в себе ее самые характерные свойства.
С наступлением войны Контакт стал армией Культуры, а Особые Обстоятельства – ее аналитическим и разведывательным подразделением (эвфемистическое название стало чуть прозрачнее, только и всего). Но положение Особых Обстоятельств внутри Культуры с наступлением войны изменилось к худшему. На это подразделение сваливали всю вину, которую чувствовали за собой граждане Культуры, изъявив готовность вступить в войну; его презирали, как всякое неизбежное зло, поносили за то, что оно поступалось нравственностью, отвергали как нечто такое, о чем люди предпочитают не думать.
ОО действительно пытались думать обо всем, а Разумы ОО считались более циничными, безнравственными и гораздо более жестокими, чем Разумы Контакта: машины без иллюзий, гордившиеся тем, что могут домыслить мыслимое до его абсолютных крайностей. До войны тысячу раз говорили, что именно так и случится: ОО станут парией, мальчиком для битья, а их репутация – клапаном для выпуска яда, отравляющего совесть Культуры. Но Хорза догадывался, что знание всего этого вовсе не облегчает жизнь таким, как Бальведа. Люди Культуры не особо переживали из‑за того, что они кому‑то не по нраву, и меньше всего – из‑за того, что они не по душе собственным согражданам. Миссия этой женщины и без того была достаточно трудной, так зачем отягощать ее дополнительным бременем – знанием того, что у своих сограждан она вызывает неприязнь больше, чем у врага?
– Как бы то ни было, Бальведа… – Он потянулся, расправил затекшие плечи, провел пальцами по редким желто‑седым волосам. – Думаю, время все расставит по местам.
Бальведа грустно улыбнулась.
– Точнее не скажешь.
– В любом случае спасибо.
– За что?
– По‑моему, ты укрепила мою веру в исход этой войны.
– Ах, Хорза, да уходи же наконец!
Бальведа вздохнула и опустила глаза.
Хорзе захотелось коснуться ее, потрепать ее короткие черные волосы или ущипнуть за бледную щеку, но он подумал, что это еще больше выведет ее из себя. Ему была слишком хорошо знакома горечь поражения, и он не хотел еще сильнее задевать чувства той, кто была, в конечном счете, честным и достойным противником. Хорза подошел к двери, и охранник, услышав его голос, открыл ее.

– А‑а, Бора Хорза, – сказал шедший по коридору Ксоралундра, когда человек вышел из камеры. Охранник у двери заметно подтянулся и сдул с карабина воображаемую пылинку. – Как наша гостья?
– Радоваться ей особо нечему. Мы поспорили немного, и я, кажется, выиграл по очкам.
Хорза ухмыльнулся. Ксоралундра остановился рядом с человеком и посмотрел на него с высоты своего роста.
– Хм. Ну, если только вы не предпочитаете праздновать свои победы в вакууме, то в следующий раз, выходя из моей каюты, когда мы находимся в боевой готовности, наденьте, пожалуйста…
Следующего слова Хорза уже не услышал. Взвыла корабельная сирена.
Идиранский сигнал тревоги – на военном корабле или где‑либо еще – состоит из звуков, похожих на серию очень резких взрывов. Это усиленная разновидность ударов в грудь – сигнала, которым идиране пользовались, предупреждая об опасности других членов своей стаи или клана на протяжении сотен тысяч лет, пока не стали цивилизованными; звук этот производится грудным клапаном, третьей рудиментарной рукой идиран.
Хорза зажал ладонями уши, защищаясь от невыносимого шума. Он чувствовал, как ударные волны бьют ему в грудь, проникая сквозь открытый ворот скафандра.
Ощущение было такое, будто его приподняло и прижало к переборке. Только теперь Хорза понял, что закрыл глаза. Несколько секунд ему казалось, что спасения нет, что он так и остался в камере‑клоаке и теперь пришел миг его смерти, а все остальное было лишь странным и удивительно правдоподобным сном. Хорза открыл глаза – перед ним была кератиновая физиономия кверла Ксоралундры. Тот ожесточенно тряс человека, и в момент, когда звук корабельной сирены сменился болезненным для ушей, но все же более тихим завыванием, кверл громко крикнул Хорзе в лицо:
– ШЛЕМ!
– О черт! – сказал Хорза.
Ксоралундра отпустил его, и Хорза упал на палубу, а кверл быстро повернулся, схватил и приподнял меджеля, намеревавшегося проскользнуть мимо.
– Ты! – зарычал Ксоралундра. – Я разведотец, кверл флота! – крикнул он меджелю в лицо, тряся шестиногое существо за грудки. – Ступай немедленно в мою каюту и принеси оттуда маленький шлем от скафандра к аварийному шлюзу левого борта. Мигом! Этот приказ приоритетнее всех остальных и не может быть отменен. Бегом!
И он швырнул меджеля в нужном направлении. Тот приземлился и сразу же припустил со всех ног.
Ксоралундра перекинул свой шлем со спины на голову и открыл. Похоже, он хотел что‑то сказать Хорзе, но тут затрещал и заговорил динамик шлема, и кверл переменился в лице. Тонкий звук смолк, осталось только завывание сирены.
– Корабль Культуры скрывался в солнечной фотосфере, – горько сказал Ксоралундра, больше самому себе, чем Хорзе.
– В фотосфере? – недоуменно произнес Хорза. Он оглянулся на дверь камеры, будто виновата в этом была Бальведа. – Мерзавцы становятся все хитрее.
– Да! – крикнул кверл и быстро повернулся на одной ноге. – Следуйте за мной, гуманоид!
Хорза повиновался и припустил за старым идиранином, но тут же уткнулся в его спину, когда громадная фигура резко остановилась. Хорза увидел широкое и темное лицо инопланетянина, который повернул голову и посмотрел поверх Хорзы на идиранского солдата, неподвижно стоявшего у дверей камеры. По лицу Ксоралундры пробежало выражение, суть которого Хорза не смог определить.
– Часовой, – вполголоса сказал кверл, и солдат с лазерным карабином повернулся к нему. – Убей женщину!
Ксоралундра пустился дальше по коридору. Хорза на мгновение замер, посмотрел сначала на быстро удалявшегося кверла, затем на часового, который проверил свой карабин, приказал двери камеры открыться и вошел внутрь. Потом человек помчался вслед за старым идиранином.

– Кверл! – выдохнул меджель, резко остановившись перед шлюзом. Шлем скафандра он держал перед собой.
Ксоралундра вырвал шлем из его рук и быстро нахлобучил на голову Хорзы.
– В шлюзе найдете гиперпакет, – сказал идиранин Хорзе. – Уходите от корабля как можно дальше. Флот появится здесь примерно через девять стандартных часов. В принципе, вам ничего не надо делать: скафандр сам пошлет кодированную просьбу о помощи, распознав посланный сигнал «свой‑чужой». Я тоже…
Крейсер содрогнулся, и Ксоралундра замолк. Раздался громкий хлопок. Ударная волна едва не сбила Хорзу с ног, хотя идиранин, стоя на трех ногах, почти не шелохнулся. Меджель, принесший шлем, с визгом свалился под ноги Ксоралундре. Идиранин выругался и дал ему пинка, тот умчался прочь. Крейсер опять качнуло. Раздался новый сигнал тревоги. Хорза почуял запах дыма. Откуда‑то сверху донеслись неразборчивые звуки – то ли голоса идиран, то ли приглушенные взрывы.
– … Я тоже попытаюсь бежать, – продолжал Ксоралундра. – Храни вас Господь, гуманоид.
Прежде чем Хорза успел что‑то сказать, идиранин опустил щиток шлема и втолкнул мутатора в шлюз. Дверь захлопнулась. Крейсер резко вздрогнул, и Хорза отлетел к переборке. Он в отчаянии обвел взглядом маленькую сферическую камеру в поисках гиперпакета, увидел его, не без труда оторвал от настенных магнитов и прикрепил сзади к своему скафандру.
– Готов? – спросил голос в его ухе. Хорза подскочил.
– Да! Да! Врубайте! – сказал он. Воздушный шлюз открывался необычным образом: он вывернулся наизнанку и бросил человека прочь от плоского диска крейсера, в маленькое облачко из кристалликов льда. Хорза поискал глазами корабль Культуры, но сразу же сказал себе, что это глупо – тот, вероятно, все еще был в нескольких триллионах километров. Насколько же современные методы ведения войны не соответствовали человеческим меркам! Можно было уничтожать и разрушать с невообразимой дистанции, ликвидировать планеты из‑за пределов их систем, с расстояния в десятки световых лет взрывать звезды, превращая их в сверхновые… и при этом слабо представлять себе, за что ты воюешь.
Вспомнив напоследок о Бальведе, Хорза дотянулся до панели управления громоздкого гиперпакета, нажал на нужные кнопки и увидел, как звезды вокруг закачались и начали искажаться. Прибор швырнул его вместе со скафандром прочь от поврежденного идиранского корабля.
Он некоторое время возился с аппаратом у себя на запястье, пытаясь поймать сигналы с «Длани Божьей 137», но, кроме помех, ничего не услышал. Скафандр один раз обратился к нему с информацией: «Гиперпакет/заряд/наполовину/исчерпан». Хорза наблюдал за состоянием гиперпакета на одном из маленьких экранов в шлеме.
Он вспомнил, что идиране произносят своего рода молитву своему Богу, прежде чем уйти в гиперпространство. Однажды он летел вместе с Ксоралундрой: когда корабль входил в гиперпространство, кверл настоял на том, чтобы мутатор повторял за ним слова молитвы. Хорза возражал, говоря, что это не имеет для него никакого значения – идиранская концепция Бога противоречила его собственным убеждениям, к тому же молитва произносилась на мертвом языке ид идиран, которого Хорза не знал. Ксоралундра холодно объяснил ему, что тут важно само действие, а не что‑либо другое. От существа, на которое идиране смотрели в основном как на животное (наиболее точным переводом их слова для обозначения гуманоидов было бы «биомат»), не требовалось ничего, кроме преданности: его сердце и разум в счет не шли. На вопрос Хорзы, как же быть с его бессмертной душой, Ксоралундра только рассмеялся. Больше Хорза никогда не слышал смеха старого воина. Слыхано ли, чтобы смертное тело имело бессмертную душу?
Когда заряд гиперпакета был практически исчерпан, Хорза выключил его. Звезды вокруг снова стали четкими. Хорза нажал комбинацию кнопок и отшвырнул аппарат подальше. Они разошлись в разные стороны: человек медленно двигался в одном направлении, гиперпакет – в другом. Вскоре пакет исчез из вида, включившись автоматически и пользуясь остатками энергии, чтобы сбить со следа возможную погоню.
Хорза постепенно понижал частоту дыхания. Некоторое время оно было очень быстрым и жестким, но усилием воли он замедлил и дыхание, и сердцебиение. Затем поближе познакомился со скафандром, проверил его функции и силовые узлы. Судя по запаху и внешнему виду, скафандр был новым, изготовленным, скорее всего, на Раирче. Скафандры с Раирча считались лучшими. Говорили, что скафандры, выпускаемые Культурой, еще лучше, но ведь говорили, что у Культуры вообще все лучше, а войну она тем не менее проигрывала. Хорза проверил встроенные в скафандр лазеры и поискал потайной пистолет – скафандры непременно оснащались ими. Оказалось, маленький плазменный пистолет, замаскированный, прятался в нарукавнике левого предплечья. Хорза с удовольствием пострелял бы из него, только вот прицелиться было не во что; пришлось засунуть оружие на место.
Хорза сложил руки на выпуклой груди скафандра и осмотрелся. Повсюду были звезды. Он понятия не имел, какая из них – солнце Сорпена. Значит, корабли Культуры могут прятаться в фотосфере звезд? И Разум – пусть даже находясь в отчаянном положении, спасаясь бегством – сумел перепрыгнуть через дно гравитационного колодца? Не исключено, что идиранам придется труднее, чем они предполагали. Они были воинами от природы, обладали опытом и крепкими нервами, и все их общество было заточено на постоянное противоборство. Но Культура (эта внешне разнородная, анархическая, гедонистская, упадочная смесь более или менее человеческих видов, вечно терявшая и абсорбировавшая различные группы людей) сражалась вот уже почти четыре года, не проявляя никаких признаков того, что собирается сдаться или хотя бы пойти на компромисс.
Все предполагали, что это будет короткое, ограниченное столкновение, носящее чисто символический характер, но оно переросло в полномасштабную войну. Первые поражения и колоссальные жертвы не потрясли Культуру, как то предсказывали ученые мужи и эксперты, не заставили ее ужаснуться жестокости войны и сдаться. Напротив, Культура была горда продемонстрировать, что представляет собой коллективную жизнь, а не только коллективный рот. Да, она отступала все дальше и дальше, но при этом готовилась, вооружалась, строила планы. Хорза был убежден, что за всем этим стояли ее Разумы.
Он не мог поверить, что обычные люди Культуры действительно хотят войны, как бы они ни голосовали. У них имелась собственная коммунистическая Утопия. Они были мягкими, изнеженными, снисходительными, а отдел Контактов, проникнутый миссионерским материализмом, тешил их совесть, находя для них трудную работу. Чего еще могли они желать? Эту войну им наверняка навязали Разумы, одержимые навязчивой идеей очистить галактику, заставить ее жить по безупречным и эффективным законам, без расточительства, несправедливости или страданий. Глупцы из Культуры не понимали, что в один прекрасный день Разумы могут решить, что и сами люди внутри Культуры – неэффективный вид, склонный к расточительству.
Хорза, используя для маневрирования внутренний гироскоп скафандра, осмотрел все небо, спрашивая себя, в каких уголках этой мерцающей огоньками пустоты бушуют битвы и умирают миллиарды существ, где Культура еще сопротивляется, где наступают флоты идиран. Скафандр едва слышно жужжал, пощелкивал и шипел – экономно, спокойно, успокаивающе.
Вдруг Хорза ощутил толчок – скафандр без предупреждения остановился, так, что лязгнули зубы. По ушам ударила неприятная – словно предупреждение о возможном столкновении – бешеная трель, и уголком глаза Хорза увидел, как на микроэкране у левой щеки вспыхнула красная голограмма.
– Цель/обнаружение/радар, – сказал костюм. – Сближение/увеличение.

3
«ТУРБУЛЕНТНОСТЬ ЧИСТОГО ВОЗДУХА»

– Что? – прорычал Хорза.
– Цель обнару… – начал скафандр снова.
– Да заткнись ты! – крикнул Хорза и, тыча в кнопки запястного пульта, стал поворачиваться в разные стороны, вглядываясь в окружавшую его тьму.
Наверно, существовал какой‑то способ вывести индикацию на внутреннюю поверхность щитка шлема, чтобы разобраться, откуда идут сигналы, но у Хорзы не было времени как следует познакомиться с костюмом, и он никак не мог найти нужную кнопку. Потом он понял, что, может быть, нужно только спросить.
– Скафандр! Выведи мне на щиток индикацию источника сигналов!
На щитке вспыхнул верхний левый угол. Хорза поворачивался и сгибался, пока на прозрачной поверхности не появилась мигающая красная точка. Он опять принялся жать кнопки панели на запястье. Скафандр зашипел, выпуская газ через сопла в подошвах, и Хорза полетел с ускорением, не дотягивающим до одного «же». Казалось, не изменилось ничего, кроме его веса, но красный огонек ненадолго исчез, а потом появился снова. Хорза выругался.
– Цель обнару… – сообщил скафандр.
– Я знаю, – сказал ему Хорза, отцепил от рукава плазменный пистолет и привел лазеры скафандра в боевую готовность. Газовые сопла он отключил.
Хорза не знал, кто его преследует, но сомневался, что от преследователя удастся уйти. Он снова обрел невесомость. На щитке по‑прежнему мигал красный огонек. Хорза проверил внутренние экраны. Источник сигнала приближался по искривленной траектории в реальном пространстве со скоростью около процента от световой. Радар был низкочастотным и не особенно мощным – Культура и идиране давно уже использовали более совершенные устройства. Хорза приказал скафандру убрать индикацию на щитке, сдвинул увеличители с его верхнего края вниз, включил их и нацелил на то место, откуда шли сигналы. Один из малых экранов внутри шлема регистрировал синее смещение, а это свидетельствовало о том, что источник излучения замедляется. Что с ним собираются сделать – захватить в плен или уничтожить?
В поле увеличителей что‑то неясно замерцало. Радар выключился. Источник сигнала был уже совсем близко. У Хорзы пересохло во рту, руки в тяжелых перчатках скафандра задрожали. Картинка в увеличителях словно взорвалась темнотой, и Хорза, задвинув их назад в верхнюю часть шлема, окинул взглядом звездные поля и чернильную ночь. Что‑то абсолютно черное беззвучно мелькнуло в поле его зрения на фоне задника небес. Хорза нажал кнопку, включающую игольчатый радар скафандра, и попытался поймать радаром пролетавший мимо объект, который закрыл собой звезды. Но он промахнулся и потому не смог узнать, на каком расстоянии пролетел объект и каковы его размеры. След объекта затерялся в пространствах между звезд, но тут тьма перед Хорзой вспыхнула. Он догадался, что объект разворачивается: действительно, пульсации радара возобновились.
– Цель…
– Тихо, – сказал Хорза, проверяя свой плазменный пистолет.
Темные очертания увеличивались – объект надвигался почти прямо на него. Звезды вокруг объекта задрожали и стали ярче – эффект линзирования от плохо отрегулированного гипердвигателя на холостом ходу. Хорза смотрел, как объект надвигается. Чужой радар снова выключился. Хорза включил собственный, игольчатый, луч которого просканировал объект, и стал разглядывать полученное изображение на одном из внутренних экранов, но оно вдруг мигнуло и погасло. Скафандр перестал шипеть и жужжать, а звезды начали бледнеть.
– Оглушающий эффект о… гонь… – сказал скафандр, и тут он и Хорза резко ослабли, а затем отключились.

Хорза лежал на чем‑то жестком. Голова болела. Он никак не мог вспомнить, где находится и что должен делать. Он помнил только свое имя. Бора Хорза Гобучул, мутатор с астероида Хибор, в последнее время находившийся на службе у идиран, ведущих священную войну против Культуры. Но как это было связано с болью в черепе и твердым, холодным металлом под его щекой?
Он получил сильный удар. Хорза еще не мог ни видеть, ни слышать, ни ощущать запахи, но почему‑то знал: произошло что‑то крайне серьезное, чуть ли не роковое. Он попытался вспомнить, что же случилось. Где он был перед тем, как потерять сознание? Что делал?
«Длань Божья 137»! Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда он вспомнил. Он должен был покинуть корабль! Где его шлем? Почему Ксоралундра оставил его? И куда подевался глупый меджель с его, Хорзы, шлемом? Помогите!
Он хотел пошевелиться, но не смог.
Во всяком случае, это не «Длань Божья 137» и не другой идиранский корабль. Палуба, если это палуба, твердая и холодная, и пахнет здесь совсем иначе. Теперь Хорза слышал и голоса, но видеть он все еще не видел. Он не знал, открыты его глаза и он ослеп или они закрыты и он просто не может их открыть. Он попытался поднести к лицу руки, чтобы выяснить это, но не смог ими пошевелить.
Голоса были человеческими. И их было несколько. Говорили на марейне, языке Культуры, но это почти ничего не значило. За последние несколько тысячелетий марейн широко распространился в Галактике в качестве второго языка. Хорза говорил на нем и понимал его, хотя не пользовался этим языком с тех пор… вообще‑то с тех пор, как разговаривал с Бальведой, но до Бальведы был длинный перерыв. Бедная Бальведа. Но тут люди о чем‑то говорили, а он не понимал ни слова. Он попытался пошевелить веками и наконец что‑то почувствовал, хотя все еще не представлял, где находится.
Вся эта темнота… Потом появились неясные воспоминания о том, как он облачился в скафандр и какой‑то голос рассказывал ему о целях или о чем‑то в этом роде. Вдруг пришло понимание, потрясшее Хорзу: он или захвачен в плен, или спасен. Он забыл о своем намерении открыть глаза и изо всех сил сосредоточился на том, чтобы понять, о чем говорят люди рядом с ним. Он же совсем недавно пользовался марейном, он сможет понять. Должен. Он должен знать.
– … две недели в этой забытой богом системе, а достался нам всего лишь старикашка в скафандре.
Это был один из голосов – женский, как предположил Хорза.
– А чего ты, черт побери, ждала? Звездолета Культуры? – Мужской.
– Черт побери, а почему бы и нет – хоть маленького. – Опять женский голос. Смех.
– Хороший скафандр. Похоже, с Раирча. Пожалуй, я возьму его себе. – Еще один мужской голос. Тон властный – тут ошибки быть не может.
– Неразборчиво. Слишком тихо.
– Они подгоняются, идиот. – Опять тот же властный голос.
– … тут повсюду будут обломки кораблей идиран и Культуры, и мы могли бы… наш носовой лазер… он накрылся. – Еще один женский голос.
– Не мог же наш эффектор повредить его? – Еще один мужской голос, звучавший молодо, наложился на голос женщины.
– Он стоял на засос, не на выдувание, – твердо сказал капитан или кто он у них был.
Кто эти люди?
– … куда меньше, чем этот дед, – сказал один из мужчин.
Это про него. Они говорят о нем! Хорза постарался не подавать признаков жизни. Только теперь ему стало ясно, что его, конечно же, извлекли из скафандра. Он лежал в нескольких метрах от людей, а они, вероятно, стояли вокруг скафандра, некоторые спиной к нему. Хорза лежал обнаженный, на боку, лицом к ним, навалившись телом на одну руку. Голова все еще болела, и он чувствовал, как из полуоткрытого рта капает слюна.
– … к ним должно прилагаться какое‑то оружие. Не пойму, – сказал главный.
Его голос теперь звучал иначе – похоже, он перешел с одного места на другое. Видимо, они не смогли найти его плазменный пистолет. Это наемники. Наверняка. Пираты.
– Можно мне взять твой старый скафандр, Крейклин? – Голос молодого мужчины.
– Посмотрим. – Голос главного прозвучал так, будто он до того сидел на корточках, а теперь вставал или поворачивался кругом. Похоже, он даже не обратил внимания, что ему задали вопрос. – Жаль, не попалась рыбка покрупнее, ну да ладно – скафандр, это тоже кое‑что. Думаю, нам лучше убираться отсюда, пока не появились большие парни.
– И что теперь? – Опять одна из женщин. Хорзе понравился ее голос. Жаль, что он не мог открыть глаза.
– Тот храм. Легкая добыча, даже без носового лазера. Всего в десяти днях отсюда. Поживимся из алтарной сокровищницы, а потом купим на Ваваче вооружение помощнее. Там мы можем потратить неправедно нажитое добро. – Главный – Крейклин или как там его звали? – помолчал, потом засмеялся. – Доро, не делай такое испуганное лицо. Это будет легкая прогулка. Когда мы разбогатеем, ты еще поблагодаришь меня за то, что я узнал об этом месте. Эти чертовы жрецы даже не носят оружия. Легче легкого…
– Легкая прогулка. Да‑да, мы знаем. – Голос женщины. Тот, приятный.
Теперь Хорза почувствовал свет. Перед глазами зарозовело. Голова все еще болела, но он приходил в себя. Он проверил тело по нервам обратной связи, оценивая свою физическую готовность. Ниже нормальной; но идеальной она и не будет, пока через несколько дней он не избавится от своей старческой внешности – нужно только прожить эти несколько дней. Он подозревал, что его уже считают мертвым.
– Заллин, – сказал главный, – выброси эту падаль! Он услышал, как приближаются шаги, и, вздрогнув, открыл глаза. Главный говорил о нем!
– Ух ты! – воскликнул кто‑то рядом. – Он жив. У него глаза открываются.
Шаги остановились. Хорза неуверенно сел и прищурил глаза от яркого света. Он тяжело дышал, а когда поднял голову, все вокруг поплыло. Наконец ему удалось проморгаться.
Он сидел в ярко освещенном маленьком ангаре, примерно половину которого занимал старый обшарпанный шаттл. Хорза находился у одной из переборок, у другой стояли люди, чьи голоса он слышал. Между ним и группой людей стоял крупный нескладный парень с очень длинными руками и серебристыми волосами. Как Хорза и думал, раирчский скафандр лежал на полу у ног этих незнакомцев. Он сглотнул слюну и зажмурился. Парень с серебристыми волосами разглядывал его, нервно почесывая ухо. На нем были шорты и задрипанная футболка. Он подпрыгнул, когда заговорил высокий человек, чей голос Хорза уже определил как капитанский.
– Вабслин… – повернулся тот к одному из мужчин, – наш эффектор что, плохо работает?
Не позволяй им говорить о тебе так, будто тебя здесь нет! Хорза откашлялся и произнес так громко и твердо, как только мог:
– Ваш эффектор в порядке.
– Тогда, – высокий мужчина улыбнулся, не разжимая губ, и приподнял одну бровь, – ты должен быть мертвым.
Все смотрели на него, большинство – с подозрением. Стоящий рядом парень все еще почесывал ухо, вид у него был растерянный, даже испуганный. Но остальные поглядывали на Хорзу так, будто хотели как можно скорее избавиться от него, и только. Все они были с виду гуманоидами или родственны им: мужчины и женщины, одетые в скафандры, полностью или частично, но некоторые – в футболках и шортах. Капитан, высокий и мускулистый, расталкивая стоявших вокруг него, направился к Хорзе. У него была черная грива волос, зачесанная назад, болезненного цвета лицо и что‑то дикое во взгляде и выражении губ. Голос ему очень подходил. Он приблизился, и Хорза заметил в его руке лазерный пистолет. На капитане был черный скафандр, тяжелые сапоги его громыхали по голому металлу палубы. Он шагал вперед, пока не поравнялся с серебристоволосым парнем, который теребил подол майки и покусывал губы.
– Ты почему не мертв? – спокойно спросил главный.
– Потому что я куда крепче, чем выгляжу, – ответил Хорза.
Главный улыбнулся и кивнул.
– Да, иначе бы тебя уже не было. – Он повернулся и бросил короткий взгляд на скафандр Хорзы. – Что ты делал в нем тут?
– Я работал на идиран. Они не хотели, чтобы меня захватил корабль Культуры, и думали, что, может быть, смогут подобрать меня позднее. Поэтому они выбросили меня за борт, чтобы я дождался прибытия флота. Он появится здесь часов через восемь‑девять, так что на вашем месте я бы не стал тут задерживаться.
– Появится? – сказал капитан, и одна его бровь снова поднялась вверх. – Ты, кажется, очень неплохо информирован, старик.
– Я не такой уж старый. Это маскарад для моего последнего задания – я принял препарат, вызывающий внешнее старение. Его действие уже проходит. Еще дня два – и я опять смогу быть полезным. Главный печально покачал головой.
– Нет, не сможешь. – Он повернулся и пошел назад, костальным. – Вышвырни его! – приказал он парню в футболке.
Тот сделал шаг вперед.
– Эй, постой‑ка, черт тебя побери! – закричал Хорза, пытаясь встать на ноги.
Он оперся спиной о стену, выставил вперед руки, но парень шел прямо на него. Остальные поглядывали то на Хорзу, то на капитана. Хорза выкинул ногу вперед и вверх с такой быстротой, что парень не успел среагировать. Удар пришелся точно в пах. Парень охнул, упал на колени и скорчился. Главный обернулся, посмотрел на парня, потом на Хорзу.
– Да? – сказал он.
Хорзе показалось, что происходящее забавляет капитана. Он показал на скорчившегося парня.
– Я же тебе говорю, что могу быть полезным. Я неплохой боец. Ты можешь забрать скафандр…
– Я уже его забрал, – сухо ответил капитан.
– Тогда дай мне хотя бы шанс. – Хорза оглядел всех по очереди. – Вы наемники или что‑то вроде этого, верно? – Никто не ответил. Он почувствовал, что начал потеть, и остановил процесс. – Возьмите меня с собой. Я прошу только дать мне шанс. Вы в любое время можете вышвырнуть меня, если я вас подведу.
– А почему бы не вышвырнуть тебя прямо сейчас – и дело с концом?
Капитан засмеялся, широко разведя руками. Некоторые засмеялись вместе с ним.
– Один шанс, – повторил Хорза. – Черт возьми, не так уж много я прошу!
– Мне очень жаль. – Главный покачал головой. – Корабль и без того уже переполнен.
Серебристоволосый поднял глаза на Хорзу. Его лицо искажала гримаса боли и ненависти. Люди, стоявшие кучкой, с ухмылкой глядели на Хорзу или тихо переговаривались, кивая на него и посмеиваясь. Хорза вдруг понял, что в их глазах он всего лишь костлявый старик, стоящий в чем мать родила.
– Черт бы вас драл! – выкрикнул он, смерив главного гневным взглядом. – Дай мне пять дней, тогда я и тебя уложу на обе лопатки.
Брови капитана поползли вверх. Целую секунду казалось, что сейчас грянет буря, но затем он расхохотался. Потом махнул лазером в сторону Хорзы.
– Ладно, старик. Я скажу тебе, что мы сделаем. – Он упер руки в бедра и кивнул на парня, все еще корчившегося на палубе. – Ты можешь схватиться с Заллином. Как ты насчет подраться, Заллин?
– Я его убью! – сказал Заллин, устремив взгляд на горло Хорзы.
Главный рассмеялся. Его черная грива частично нависала над воротником скафандра.
– Так будет справедливо. – Он посмотрел на Хорзу. – Я тебе уже сказал, что корабль переполнен. Ты должен сам освободить место для себя. – Он повернулся к остальным. – А ну‑ка подвиньтесь! И пусть кто‑нибудь даст этому старику шорты, а то меня от его вида вырвет.
Одна из женщин бросила Хорзе шорты, и он их надел. Скафандр подняли с палубы, шаттл откатили в сторону на несколько метров, и он с железным лязгом ударился о стенку ангара. Заллин наконец поднялся и присоединился к остальным. Кто‑то побрызгал ему на гениталии болеутоляющим средством. «Еще повезло, что у него яйца неубираемые», – подумал Хорза. Он стоял, прислонившись к переборке, не сводя взгляда с кучки людей. Заллин был выше всех остальных. Его руки, казалось, доставали до колен и были толстыми, как бедра Хорзы.
Хорза увидел, как капитан кивнул в его сторону, и к нему направилась одна из женщин. У нее было маленькое, суровое лицо, темная кожа и жесткие светлые волосы, стоявшие торчком. Все ее тело казалось сухим и жестким; Хорза подумал, что и походка у нее мужская. Когда женщина подошла поближе, он увидел, что у нее покрыто пушком лицо, а также руки и ноги – там, где они были видны из‑под длинной рубахи. Она остановилась и оглядела его с ног до головы.
– Я твой секундант, – сказала она, – уж не знаю, будет ли тебе от этого польза.
Это ей принадлежал приятный голос. Хотя страх заглушал все чувства Хорзы, он испытал разочарование.
– Меня зовут Хорза. Спасибо за предложение. «Идиот! – сказал он себе. – Имя свое им назвал. Скажи им еще, что ты мутатор. Кретин».
– Йелсон, – внезапно сказала женщина и протянула ему руку.
Хорза не понял, что значит это слово – приветствие или ее имя. Он злился на себя. Мало у него проблем, так он еще назвал свое настоящее имя. Может, это и не будет иметь значения, но Хорза прекрасно знал, что такие вот мелкие промашки и, казалось бы, не имеющие последствий ошибки нередко определяют разницу между успехом и неудачей и даже между жизнью и смертью. Наконец он понял, что от него требуется, и схватил руку женщины. Рука была сухой, прохладной и сильной. Женщина пожала его ладонь и тотчас отпустила – он даже не успел ответить ей тем же. Хорза совершенно не представлял, откуда она родом, поэтому не придал этому жесту большого значения. На его родине такое пожатие было бы воспринято как недвусмысленное приглашение.
– Значит, Хорза? – Она кивнула и уперла руки в бедра, как это сделал капитан. – Ну, удачи тебе, Хорза. Кажется, Крейклин считает Заллина самым никудышным членом экипажа, поэтому он не будет особо возражать, если победишь ты. – Женщина посмотрела на дряблую кожу его живота и выпирающие ребра и нахмурилась. – Если победишь, – повторила она.
– Большое спасибо. – Хорза постарался втянуть живот и выпятить грудь, потом кивнул в сторону остальных и попытался улыбнуться. – Они делают ставки?
– Только на то, сколько ты продержишься. Хорза стер с лица неудавшуюся улыбку и отвел взгляд от женщины:
– Знаешь, раз такая безнадега, я, пожалуй, обойдусь и без твоей помощи. Если хочешь тоже сделать ставку – я тебя не задерживаю.
Он снова посмотрел в лицо женщине и не увидел на нем ни сострадания, ни хотя бы сочувствия. Та еще раз оглядела Хорзу с головы до ног, кивнула, повернулась на каблуках и пошла к остальным. Хорза выругался.
– О‑па! – Крейклин хлопнул ладонями в перчатках.
Группа разделилась, люди разошлись к стенкам ангара, и посередине образовалось что‑то вроде арены. Заллин мрачно смотрел на Хорзу с другого конца расчищенного пространства. Хорза оттолкнулся от переборки и встряхнулся, пытаясь расслабить мышцы и приготовиться.
– Деретесь до смерти одного из вас, – с улыбкой сообщил Крейклин. – Без оружия, но никаких судей я здесь не вижу, так что… разрешено все. Начинайте.
Хорза слегка отодвинулся от переборки. Заллин наступал на него, чуть сгорбившись и выставив руки – они напоминали громадные жвала какого‑то колоссального насекомого. Хорза знал, что с помощью всего встроенного в него оружия (и если бы всего – постоянно приходилось напоминать себе, что ядовитые клыки ему удалили на Сорпене) он победит без труда, если только Заллин не нанесет удачный удар. Но он был также уверен, что если сумеет употребить единственное оставшееся у него эффективное оружие (ядовитые железы под ногтями), то все поймут, кто он такой, а это означает смертный приговор. Будь его зубы на месте, Хорза мог бы исхитриться и использовать их незаметно. Этот яд воздействовал на центральную нервную систему, и Заллин просто становился бы все неповоротливее; вероятно, никто ни о чем бы не догадался. Но если Хорза его оцарапает, это будет смертельно для них обоих. Яд в капсулах под ногтями последовательно парализовал мускулы, начиная от места его попадания в тело, и все поняли бы, что Заллин оцарапан отнюдь не обычным ногтем. Даже если остальные наемники не сочтут этот прием нечестным, высока была вероятность, что главный, Крейклин, заподозрит в Хорзе мутатора и прикажет его убить.
Мутатор представлял угрозу для каждого, кто правил при помощи силы, будь то сила характера или оружия. Знал это Амахайн‑Фролк, знал, наверное, и Крейклин. А кроме того, вид, к которому принадлежал Хорза, вызывал у людей подсознательную неприязнь. Мутаторы не только ушли далеко от своего изначального генетического типа, но и представляли собой угрозу идентичности, вызов человеческому «я», даже если речь шла о тех, в кого они вообще не собирались перевоплощаться. Это не имело ничего общего ни с душой, ни со страхом перед одержанием физическим или духовным. Дело состояло в том – это прекрасно понимали, например, идиране, – что неприязнь вызывало именно подражание поведению других. Индивидуальность – то, чем большинство людей дорожили как зеницей ока, – обесценивалась: мутатор мог легко преодолевать собственную индивидуальность и использовать в качестве личины чужую.
Хорза принял облик старика, и эта маска по‑прежнему оставалась при нем. Заллин подходил все ближе.
Парень метнулся вперед и неудачно попытался обхватить Хорзу клещами своих длинных рук. Хорза пригнулся и отпрыгнул в сторону быстрее, чем ожидал Заллин. Прежде чем тот успел развернуться, мутатор лягнул его в плечо, хотя целил в голову. Заллин выругался, Хорза тоже. Он ушиб ногу.
Потирая плечо, парень начал приближаться снова, поначалу будто бы без всякой задней мысли, но вдруг, сжав кулак, выбросил вперед длинную руку и едва не попал Хорзе в лицо. Мутатор почувствовал на своей щеке движение воздуха от этого убийственного выпада. Угоди кулак в цель, на этом бы все и закончилось. Хорза сделал обманное движение в одну сторону, прыгнул в другую и повернулся на пятке, снова нацеливая ногу в пах противнику. Удар достиг цели, но Заллин только болезненно скривился и снова попытался схватить Хорзу. Должно быть, спрей основательно притупил его чувствительность.
Хорза обошел вокруг парня. Заллин смотрел на него крайне сосредоточенно. Полусогнутые руки он все еще держал перед собой, наподобие клещей, пальцы его то сжимались, то разжимались, будто Заллин горел нетерпением вцепиться противнику в горло. Хорза почти не замечал ни людей, стоявших вокруг, ни огней, ни обстановки ангара. Он видел перед собой только сгорбившегося, готового к броску человека с огромными руками и серебристыми волосами, в потрепанной футболке и легких башмаках. Башмаки провизжали по металлической палубе, когда Заллин снова метнулся вперед. Хорза развернулся, выбрасывая вперед правую ногу. Удар пришелся Заллину в правое ухо, и парень отпрыгнул назад, потирая его.
Хорза отметил, что его дыхание участилось. Он тратил слишком много энергии, чтобы оставаться в максимальном напряжении, быть готовым к отражению атаки, а вреда Заллину причинял всего ничего. Если так пойдет и дальше, он скоро вымотается без всяких усилий со стороны парня. Заллин расставил руки и снова начал приближаться. Хорза нырнул в сторону, его старческие мускулы жалобно заныли. Потом он прыгнул вперед с разворотом на одной ноге, другой нанося удар парню поддых. Звук удара показался Хорзе вполне удовлетворительным, и он хотел было отпрыгнуть, но оказалось, что это невозможно – Заллин держал его за ногу. Хорза упал.
Заллина качало. Одну руку он прижимал к подреберью. Воздух с хрипом вырывался из его груди, он почти сложился пополам, ноги его подгибались (Хорза подумал, что сломал ему ребро), но другой рукой Заллин продолжал крепко сжимать ногу Хорзы. Как Хорза ни дергался, вырваться не удавалось.
Он попробовал выделить пот из правой голени. Прием этот не доводилось применять со времен тренировочных поединков в Академии на Хиборе, но попытаться стоило. Стоило испробовать все, что давало шанс вырваться. Нет, ничего не выходит. Может, он забыл, как это делается, а может, его искусственно состаренные потовые железы неспособны были реагировать с нужной быстротой – так или иначе, парень крепко держал его за ногу. Заллин понемногу отходил от удара. Он тряхнул головой – в волосах его отразились огни внутри ангара – и схватил ногу Хорзы второй рукой.
Хорза перемещался на руках вокруг парня, который прочно удерживал одну его ногу; другой, свисавшей вниз, он пытался дотянуться до палубы, чтобы перенести на нее часть своего веса. Заллин посмотрел на мутатора и сделал такое движение руками, будто пытался отвинтить ногу Хорзы. Но тот предугадал финт противника и развернулся вокруг своей оси, предупреждая маневр Заллина, затем вернулся в исходное положение. Заллин крепко держал ногу Хорзы, а тот перебирал руками по палубе, пытаясь подладиться под действия парня. «Можно попытаться укусить его в ноги, выгнуться и укусить, – мелькнуло в голове у Хорзы, отчаянно старавшегося что‑нибудь придумать. – Как только он начнет уставать, у меня появится шанс. Остальные ничего не заметят. Мне нужно только…» Но тут он опять вспомнил, что у него вырваны зубы. Эти старые ублюдки… и Бальведа… что ж, похоже, они все‑таки убьют его: Бальведа – так та из могилы. Пока Заллин сжимает его ногу, исход у схватки может быть только один.
«Черт с ним, все равно укушу». Эта мысль удивила его – она возникла и осуществилась еще до того, как Хорза успел обдумать ее. Он просто поймал себя на том, что изо всех сил оттолкнулся от палубы руками, дернул ногой, которую удерживал Заллин, изогнулся и оказался лицом между ног парня. Он вонзил оставшиеся у него зубы в правое бедро соперника.
– А‑а‑а! – завизжал Заллин.
Хорза сжал челюсти сильнее и почувствовал, что хватка противника немного ослабла. Он рванул голову вверх, пытаясь выдрать кусок плоти. Ощущение было такое, что его коленная чашечка вот‑вот взорвется, а нога сломается, но он драл живую плоть зубами и изо всех сил молотил но телу Заллина кулаками. Тот выпустил его ногу.
Хорза немедленно прекратил кусаться и метнулся прочь; сделал он это как раз вовремя – руки парня ударили в то место, где только что была голова мутатора. Хорза поднялся на ноги. Колено и нижняя часть ноги болели, но серьезных повреждений не было. Заллин опять наступал, припадая на ногу; из его икры хлестала кровь. Хорза сменил тактику и, прыгнув вперед, ударил парня в живот – ниже рудиментарного щита его гигантских предплечий. Заллин прижал руки к животу и подреберью и рефлекторно согнулся. Хорза нырнул противнику за спину, развернулся и обеими руками нанес удар по шее.
Обычно этого было достаточно, чтобы убить человека, но Заллин оказался силен, а Хорза все еще был слаб. Мутатор удержал равновесие, повернулся и чуть не наткнулся на наемников, стоявших вдоль переборки. Схватка переместилась из одного угла ангара к другому. Прежде чем Хорза успел нанести следующий удар, Заллин выпрямился. Лицо его было перекошено от злобы. Он с криком бросился на Хорзу, который ловко ушел в сторону, но в своем рывке Заллин споткнулся и удачно для себя попал головой в живот Хорзе.
Удар оказался тем более болезненным и деморализующим, что он был неожиданным. Хорза, упав, попытался перекинуть через себя Заллина, но тот рухнул на него и всей своей массой пригвоздил к палубе. Хорза завертелся ужом, но безуспешно. Он был в ловушке.
Заллин уперся ладонью в палубу, а другую руку, сжав в кулак, отвел вверх и назад, с издевкой глядя в лицо человека под собой. Хорза вдруг понял, что это конец. Он видел перед собой огромный кулак – Заллин заносил его для удара. Тело Хорзы были распластано fia полу, руки обездвижены, и он знал, что все кончено. Он проиграл. Он приготовился к тому, чтобы как можно быстрее убрать голову от сокрушительного удара, который мог обрушиться на него в любое мгновение, и попытался еще раз двинуть ногами, хотя и знал, что это бесполезно. Он хотел закрыть глаза, но знал, что должен держать их открытыми. «Может, главный пощадит меня. Он же видел, как хорошо я дрался. Мне просто не повезло. Может, он остановит это…»
Кулак Заллина замер в воздухе, как нож гильотины, который дошел до высшей точки, перед тем как упасть.
Но удара не последовало. Когда Заллин напрягся, его другая рука, на которую он опирался, скользнула по поверхности палубы, залитой его же кровью. Заллин от неожиданности охнул и упал на Хорзу, но его тело при этом немного сместилось; мутатор почувствовал, что вес, пригвоздивший его к полу, давит не так сильно. Он вывернулся из‑под парня, когда тот откатился в сторону. Хорза откатился в другую, почти под ноги наблюдающим за схваткой наемникам. Голова Заллина ударилась о палубу – не сильно; но раньше, чем он успел среагировать, Хорза бросился ему на спину, обхватил замком его шею и заломил назад серебристую голову. Ногами он сжал тело парня, оседлав его, и замер в этом положении.
Заллин затих. Из его горла, сжатого руками Хорзы, вырвался хрип. Он был достаточно силен, чтобы сбросить мутатора, перекатиться на спину и раздавить врага. Но прежде чем он успел бы что‑то сделать, Хорза одним движением сломал бы ему шею.
Заллин смотрел вверх, на Крейклина, стоявшего почти прямо перед ним. Хорза, обливаясь потом и задыхаясь, тоже глядел в темные, глубоко посаженные глаза главного. Заллин попробовал было вывернуться, но затих, как только Хорза напряг руку.
Все смотрели на него – наемники, пираты или приватиры, как бы они себя ни называли. Они стояли вдоль стен ангара и смотрели на Хорзу. Но только Крейклин смотрел Хорзе в глаза.
– Не обязательно до смерти, – прохрипел Хорза. Он на мгновение перевел взгляд на серебристые волосы перед ним – пропитанные потом пряди прилипли к черепу. Потом Хорза опять поднял взгляд на Крейклина: – Я победил. Ты можешь высадить его при ближайшем заходе на планету. Или меня. Я не хочу его убивать.
Что‑то темное и липкое, казалось, сочится из палубы у его правой ноги. Хорза понял, что это кровь из раны на правом бедре Заллина. На лице Крейклина появилось странное, отчужденное выражение. Лазерный пистолет, который был в кобуре, мигом оказался в его руке и теперь был направлен в лоб Хорзы. В тишине ангара Хорза услышал щелчок и жужжание: пистолет был включен и находился всего в метре от его головы.
– Тогда умрешь ты, – ровным, спокойным голосом сказал Крейклин. – На моем корабле нет места тем, кто не получает удовольствия от небольшого убийства.
Хорза посмотрел в глаза Крейклина поверх неподвижного ствола пистолета. Заллин застонал.
Хруст, как выстрел, эхом разнесся по металлическому пространству ангара. Хорза разжал руки, не сводя глаз с лица капитана. Обмякшее тело Заллина тяжело рухнуло на палубу. Крейклин улыбнулся и вложил в кобуру пистолет, который отключился, издав затихающий вой.
– Добро пожаловать на борт «Турбулентности чистого воздуха».
Крейклин вздохнул, перешагнул через тело Заллина, направился к середине переборки, открыл дверь и вышел, прогромыхав сапогами по ступеням. Большая часть команды последовала за ним.
– Хорошая работа.
Услышав эти слова, Хорза, все еще стоявший на коленях, обернулся. Это снова была женщина с приятным голосом – Йелсон. Она протянула ему руку – на этот раз, чтобы помочь подняться. Хорза с благодарностью принял помощь и встал на ноги.
– Я не получил от этого никакого удовольствия, – сказал Хорза, отер тыльной стороной ладони пот со лба и посмотрел в глаза женщине. – Ты сказала, тебя зовут Йелсон, верно?
Она кивнула.
– А ты – Хорза.
– Привет, Йелсон.
– Привет, Хорза.
На ее лице мелькнула улыбка. Хорошая улыбка: Хорзе она понравилась. Он посмотрел на труп. Рана на ноге Заллина перестала кровоточить.
– Что делать с этим несчастным ублюдком?
– Можно выкинуть за борт, – ответила Йелсон.
Она посмотрела на оставшихся в ангаре – трех одинаково коренастых, поросших густым мехом мужчин в шортах. Они сгрудились у двери, через которую вышли остальные, и с любопытством рассматривали Хорзу. Все трое были в тяжелых сапогах, как будто начали облачаться в скафандры, но что‑то им помешало. Хорза, сдерживая смех, улыбнулся и помахал им рукой:
– Привет.
Три мохнатых человека нестройно помахали ему в ответ своими темно‑серыми руками.
– Это братсилакины, – сказала Йелсон. – Один, Два и Три, – добавила она, кивая по очереди на каждого. – Мы наверняка единственный вольный отряд с клон‑группой параноиков.
Хорза попытался по ее лицу определить, серьезно ли она говорит. Троица подошла к ним.
– Не верь ни одному ее слову, – сказал один таким тихим голосом, что Хорза удивился. – Мы ей всегда не нравились. Но мы надеемся, что ты на нашей стороне.
Шесть глаз тревожно посмотрели на Хорзу. Он выдавил из себя улыбку.
– Можете не сомневаться, – сказал он им.
– Затолкаем Заллина в вакуум‑провод. Выбросить можно и потом, – сказала Йелсон троим клонам и подошла к телу.
Двое братсилакинов направились к ней, и втроем они перетащили безжизненное тело к площадке в полу ангара, вынули из нее несколько металлических планок, подняли крышку люка и впихнули труп в узкий подпол, после чего захлопнули крышку и уложили планки на место. Третий братсилакин взял с полки на стене тряпку и вытер с палубы кровь. Потом волосатая клон‑группа направилась к двери, а оттуда – на лестницу. Йелсон подошла к Хорзе и мотнула головой.
– Идем! Я покажу, где ты можешь привести себя в порядок.
Он направился вслед за ней к выходу. Йелсон сказала через плечо, не останавливаясь:
– Остальные пошли есть. Увидимся в столовой, если ты вовремя управишься. Ориентируйся по запаху. Ну а я должна получить выигрыш.
– Выигрыш? – удивился Хорза.
Они подошли к двери, и Йелсон положила ладонь на то, что Хорза принял за выключатель. Затем повернулась и посмотрела ему в глаза:
– Конечно.
Она нажала выключатель ладонью. Освещение не изменилось, но Хорза почувствовал вибрацию под ногами, потом услышал шипение – похоже, заработали насосы.
– Я ставила на тебя, – сказала Йелсон и зашагала через две ступени по лестнице за дверью.
Хорза обвел взглядом ангар и последовал за ней.

Перед тем как «Турбулентность чистого воздуха» вернулась в гиперпространство, а экипаж сел за стол, корабль извергнул тело Заллина. Там, где корабль нашел живого человека в скафандре, он оставил мертвеца в шортах и изорванной футболке. Тело его крутилось и по мере замерзания покрывалось тонким слоем молекул воздуха, превращаясь в символ уходящей жизни.

4
ХРАМ СВЕТА

«Турбулентность чистого воздуха» пронеслась в тени луны, мимо ее пустынной, изъеденной кратерами поверхности – след корабля стал теряться, когда он огибал гравитационный колодец, – после чего помчалась к покрытой слоем облаков голубовато‑зеленой планете. Едва луна осталась позади, курс корабля начал искривляться, и его нос постепенно развернулся прочь от планеты, нацелившись в открытый космос. Когда была пройдена половина этой кривой, с «ТЧВ» стартовал шаттл, устремившись к туманному горизонту – нечеткой границе темноты, которая наподобие плаща обволакивала планету.
Хорза был внутри шаттла, вместе с большинством пестрого экипажа «ТЧВ». Облаченные в скафандры, они сидели в тесном пассажирском отсеке. Скафандры у всех были разные и даже у братсилакинов слегка отличались один от другого. Единственный действительно современный скафандр был на Крейклине – скафандр, изготовленный на Раирче и отнятый им у Хорзы.
Оружие, как и скафандры, тоже было разношерстным; главным образом – лазеры или, точнее, то, что Культура называла КРИОС – когерентно‑радиационной излучательной оружейной системой. Лучшие модели работали на волнах, невидимых человеческому глазу. У некоторых были плазменные ружья или тяжелые пистолеты, а у одного – довольно мощная с виду микрогаубица. И лишь у Хорзы было пулевое оружие, к тому же старое, примитивное, нескорострельное. Он перепроверил его уже в десятый или одиннадцатый раз и выругался. Выругался он и в адрес старого, протекающего скафандра – щиток шлема уже начал запотевать. Дело было безнадежным.
Шаттл начал крениться и вибрировать, входя в атмосферу планеты Марджойн, на которой они собирались атаковать и ограбить так называемый Храм Света.

«Турбулентности чистого воздуха» понадобилось пятнадцать дней, чтобы с черепашьей скоростью преодолеть около двадцати стандартных световых лет между системами Сорпена и Марджойна. Крейклин хвастался, что его корабль может развивать скорость чуть ли не в тысячу двести световых, но, по его словам, только в чрезвычайных случаях. Хорза с сомнением оглядел старый корабль – на его взгляд, если четырехзначное число и было достижимо, то в этом случае корабельные гипердвигатели размазали бы по небесам корабль и все его содержимое.
«Турбулентность чистого воздуха» была почтенным хронийским бронештурмовиком времен одной из поздних упадочнических династий, сконструированным в расчете больше на прочность и надежность, чем на высокие показатели и техническую изощренность. Хорза – учитывая познания экипажа в технике – считал это плюсом. Корабль имел около сотни метров в длину, двадцать – в ширину и пятнадцать – в высоту, плюс десятиметровой высоты хвостовое оперение. По обеим сторонам корпуса были смонтированы гипердвигатели: каждый напоминал корпус в миниатюре и был связан с ним короткими крыльями в середине и тонкими пилонами, стремительно отходившими от носа корабля. У «ТЧВ» была обтекаемая форма. Кроме гипердвигателей имелись и обычные: скоростные термоядерные – в хвостовой части и маленькие подъемные – в носовой, для полетов в атмосфере и гравитационных колодцах. Оснащение, по мнению Хорзы, оставляло желать много лучшего.
Ему отдали койку Заллина в двухметровой клетушке – эвфемистически именуемой каютой, – где находилась также койка Вабслина, корабельного механика. Сам Вабслин называл себя инженером, но, побеседовав с ним несколько минут о технических возможностях «ТЧВ», Хорза оставил попытки услышать что‑нибудь внятное о наиболее сложных корабельных системах – коренастый светлокожий Вабслин мало что в них смыслил. Он не был неприятным, не пах и большую часть времени тихо спал, а потому Хорза решил, что могло быть и хуже.
В девяти каютах корабля обитали восемнадцать человек. Капитан имел, конечно, отдельную каюту, а братсилакины делили одну на троих – довольно вонючую. Они по возможности оставляли свою дверь открытой, все же остальные, проходя мимо, по возможности ее закрывали. Хорза был разочарован, узнав, что на борту всего четыре женщины. Две из них почти не выходили из своей каюты и общались с остальными главным образом при помощи знаков и жестов. Третья была религиозной фанатичкой: если она не пыталась обратить Хорзу в некую веру под названием Круг Огня, то сидела в своей каюте, которую делила с Йелсон, и слушала записи фэнтези. Похоже, Йелсон была единственной нормальной женщиной на борту, но Хорза не мог себя заставить смотреть на нее как на женщину. Она тем не менее взяла на себя труд представить Хорзу остальным и рассказать ему все необходимое о корабле и экипаже.
Он помылся в душевой кабинке, похожей на гроб, а потом по запаху, как и советовала Йелсон, отыскал столовую, где на него почти не обратили внимания, но какую‑то еду в его сторону все же подвинули. Крейклин посмотрел на Хорзу лишь раз, когда тот сел между Вабслином и одним из братсилакинов, а после этого, не удостаивая его взглядом, продолжил говорить о вооружении, броне и тактике. После еды Вабслин показал новому соседу их общую каюту и ушел. Хорза очистил место на койке Заллина, прикрыл свое усталое, измученное старческое тело рваными простынями и провалился в глубокий сон.
Проснувшись, он собрал пожитки Заллина. Небогатое имущество – у парня было несколько футболок и шорт, пара небольших килтов, ржавый меч, коллекция дешевых кинжалов в потрепанных ножнах и несколько больших пластиковых микрокниг с движущимися картинками, которые, пока были открыты, воспроизводили сцены из древних войн. Этим собственность Заллина практически исчерпывалась. Еще Хорзе достался от парня протекающий скафандр, который был слишком велик и не регулировался по размеру, а также неухоженное и древнее пулевое ружье.
Их он оставил себе, а остальное завернул в одну из самых драных простыней и отнес в ангар. В ангаре все было по‑прежнему. Никто даже не потрудился откатить шаттл на прежнее место. Там Хорза увидел Йелсон – голая по пояс, она тренировалась. Хорза остановился в проеме двери у нижней ступени, наблюдая за разминкой женщины. Она крутилась вокруг своей оси и делала прыжки вверх, назад с разворотом, сальто, наносила удары ногами и кулаками по воздуху, и при каждом резком движении издавала короткие хрипы. Потом женщина увидела Хорзу и остановилась.
– Добро пожаловать. – Она наклонилась, подняла полотенце и отерла им грудь и руки, покрытые золотистым пушком и блестящие от пота. – Я уж думала было, что ты протянул ноги.
– Я так долго спал? – спросил Хорза.
Он не знал, какой системой времяисчисления пользовались на корабле.
– Два стандартных дня. – Йелсон вытерла жесткие волосы и набросила влажное полотенце на чуть мохнатые плечи. – Но ты теперь выглядишь получше.
– Я и чувствую себя получше, – ответил Хорза. Он еще не успел посмотреться в зеркало или реверсер, но знал, что его тело понемногу теряет старческий вид и возвращается в свое нормальное состояние.
– Вещи Заллина? – Йелсон кивком головы указала на тюк в его руках.
– Да.
– Я тебе покажу, как пользоваться вакуум‑проводом. Выкинем это, когда в следующий раз выйдем из гиперпространства.
Йелсон подняла планки палубы и открыла крышку люка под ними, Хорза бросил пожитки Заллина в цилиндр, и Йелсон снова его закрыла. Мутатор вдохнул запах разогретого потного тела Йелсон, и запах ему понравился, но вела она себя с Хорзой так, что у него и мысли не возникало об иных отношениях между ними, кроме товарищеских. Он не возражал против того, чтобы обзавестись товарищем на этом корабле. Товарищ был ему очень нужен.
После этого оба отправились в столовую. Хорза проголодался, его тело требовало пищи, чтобы восстановиться и нарастить плоти на тот скелет, в который он превратился, выдавая себя за министра инопланетных дел Геронтократии Сорпена.
По крайней мере, подумал Хорза, хоть автоматический камбуз нормально работает, а гравитационное поле, похоже, довольно ровное. Мысль о тесных каютах, плохой еде и нестабильном тяготении повергала мутатора в ужас.

– … у Заллина не было настоящих друзей, – сказала Йелсон и тряхнула головой, набив рот едой.
Они сидели рядом в столовой. Хорзе хотелось знать, не станет ли кто‑нибудь на корабле мстить за убитого им парня.
– Бедняга, – повторил Хорза, отложил ложку и секунду‑другую смотрел перед собой сквозь тесное пространство столовой, с ее низко нависающим потолком, снова чувствуя под своими руками резкий, безвозвратный хруст костей, представляя себе, как ломается позвоночник, сокрушается трахея, разрываются артерии – будто одним поворотом выключателя обрывается жизнь парня. Хорза покачал головой. – Откуда он был?
– Кто его знает. – Йелсон пожала плечами. Она увидела выражение лица Хорзы и, не прекращая жевать, добавила: – Послушай, иначе он бы убил тебя. Теперь он мертв. Забудь о нем! Ничего, конечно, хорошего, но… в любом случае это был ужасно скучный тип. – И закинула в рот новую порцию еды.
– Я только подумал, не должен ли я кому‑то что‑то послать. Друзья, родственники или…
– Послушай, Хорза! – сказала Йелсон, повернувшись к нему. – Тот, кто попал на борт этого корабля, не имеет прошлого. Здесь считается дурным тоном спрашивать другого, кто он, откуда, чем занимался в прошлой своей жизни. Каждый из нас имеет свои секреты, а может, просто не хочет говорить или думать кое о чем из того, что сделал, или о том, что сделали с ним. Но так или иначе, лучше и не пытайся узнать. В этом гробу единственное место для личной жизни – между твоими ушами, так что пользуйся этим! Если ты проживешь достаточно долго, кто‑то, может быть, и пожелает рассказать тебе, кем он был раньше… ну, скажем, если напьется… но к тому времени ты, возможно, не пожелаешь его слушать. Как бы то ни было, мой тебе совет – пока забудь об этом.
Хорза открыл было рот, намереваясь сказать что‑то, но Йелсон продолжила:
– Сейчас я расскажу тебе все, что знаю, чтобы ты потом не спрашивал. – Она опустила на стол ложку и вытерла пальцем губы, потом повернулась на своем сиденье к нему лицом и подняла руку. Тонкий волосяной пушок на ее руках создавал вокруг кожи золотистый контур. Йелсон выставила палец. – Во‑первых, корабль. Его построили хронийцы несколько сотен лет назад. У него был по меньшей мере десяток не очень заботливых владельцев. Сейчас мы без носового лазера – он вышел из строя, когда мы попытались перенастроить длину волны. Во‑вторых… – Она выставила еще один палец. – Крейклин. Он владел этой посудиной еще до того, как кто‑либо из нас с ним познакомился. Утверждает, будто выиграл ее перед самым началом войны, играя в Ущерб. Я знаю, он балуется этим, но насколько удачно – понятия не имею. В любом случае, это его дело. Официально мы называемся «Вольный отряд Крейклина», и он наш босс. Он довольно хороший командир и, если случается заварушка, бросается вперед вместе со всеми. Он не прячется за наши спины, и мне это в нем нравится. Его секрет в том, что он никогда не спит. У него… э‑э… – Йелсон наморщила лоб, подыскивая подходящие слова, – углубленная специализация полушарий мозга. Треть времени одна половина спит, и тогда он немного сонный и смурной. Вторую треть времени спит другая половина, и тогда он – сплошная логика и числа: в это время общаться с ним очень непросто. И еще одну треть времени, например когда возникает чрезвычайная ситуация, бодрствуют и нормально работают обе половины. А потому подобраться к нему незаметно ох как нелегко.
– Клоны‑параноики – раз, человек с системой переключения полушарий в черепе – два. – Хорза покачал головой. – Так‑так. Продолжай.
– Три, – продолжала Йелсон, – мы не наемники. Мы – вольный отряд. Вообще‑то мы пираты, но если Крейклину хочется называть нас отрядом, пусть будет так. Теоретически к нам может примкнуть любой, кто дышит кислородом и питается органической пищей, но на практике Крейклин довольно разборчив, и я уверена, что он не прочь стать еще разборчивее. Как бы то ни было, но мы исполнили несколько контрактов – главным образом по защите, пару раз обеспечивали эскорт при эвакуации с объектов третьего уровня, оказавшихся в зоне военных действий, но по большей части мы просто нападаем и грабим, если уверены, что в этой военной неразберихе сумеем безнаказанно уйти. То же самое мы собираемся сделать и сейчас. Крейклин услышал об этом местечке, которое называют Храм Света, на захолустной планете третьего уровня, и он считает, что это будет легкая прогулка – пользуясь сто любимым выражением. Он говорит, там полно жрецов и сокровищ. Жрецов мы перестреляем, сокровища захватим. Оттуда мы отправимся к орбиталищу Вавач, пока Культура его не уничтожила, где купим что‑нибудь на замену носовому лазеру. Цены, я думаю, будут подходящими. А если мы дождемся подходящего момента, там вообще всё будут раздавать задаром.
– А что с Вавачем? – спросил Хорза.
Он ничего такого не знал. Ему было известно лишь, что большое орбиталище Вавач находится в этой части театра военных действий, но полагал, что статус коллективной собственности должен вывести ее из‑под удара.
– Разве твои друзья‑идиране тебе не рассказывали? – спросила Йелсон и опустила руку с растопыренными пальцами. Хорза лишь пожал плечами, и тогда она продолжила: – Как тебе, вероятно, известно, идиране наступают по всему внутреннему флангу Залива – вдоль Сверкающего берега. Кажется, Культура решила‑таки для разнообразия ввязаться в небольшую драчку или, по крайней мере, готовится к этому. Поначалу казалось, что они достигли негласного взаимопонимания и Вавач останется нейтральной территорией. Идиране относятся к планетам с каким‑то религиозным трепетом, а это означает, что орбиталище их не интересует по‑настоящему, пока Культура не собирается использовать ее в качестве базы. Культура обещала не делать этого. Черт побери, они теперь строят свои огромные Бессистемные корабли, и им вовсе не нужны никакие базы ни на орбиталищах, ни на кольцах, ни на планетах, ни на чем угодно… Так вот, все это разнообразное население и всякие отморозки на Ваваче думали, что ничего с ними не случится и они погреют руки на галактической драчке вокруг них… Потом вдруг идиране заявили, что они все же хотят занять Вавач, хотя и чисто номинально, без военного присутствия. Культура сказала, что не допустит этого; ни одна из сторон не собиралась поступаться своими драгоценными принципами, и в конце концов Культура заявила: «Ну, ладно, если не хотите уступить, мы взорвем орбиталище, прежде чем вы туда доберетесь». Вот это и происходит сейчас. Прежде чем идиранский флот заявится туда, Культура эвакуирует все чертово орбиталище, а потом взорвет его.
– Они хотят эвакуировать орбиталище? – удивился Хорза.
Он действительно впервые слышал об этом. Идиране, проводя инструктаж, ничего не говорили ему об орбиталище Вавач, и даже когда Хорза выдавал себя за министра инопланетных дел Эргатина, о событиях во внешнем мире он мог судить лишь по слухам. Любой идиот понимал, что вся область вокруг Сумрачного Залива (пространство в несколько сотен световых лет в длину, столько же в высоту и несколько десятков в глубину) может стать полем боя, но Хорзе так и не удалось разузнать, что же там происходит на самом деле. Война действительно набирала обороты, и все же только безумец мог додуматься до эвакуации всего населения орбиталища.
Но Йелсон утвердительно кивнула:
– Именно так. Не спрашивай меня, где они собираются взять для этого корабли, но они говорят, что именно так и сделают.
– Они с ума сошли. – Хорза покачал головой.
– Я думаю, это было ясно, когда они ввязались в войну.
– Верно. Извини. Продолжай, пожалуйста, – сказал Хорза, махнув рукой.
– Я забыла, что еще собиралась сказать. – Йелсон ухмыльнулась, глядя на три своих выставленных пальца, будто они могли служить подсказкой, потом снова перевела взгляд на Хорзу. – Вот, пожалуй, и все. Советую не высовываться и держать рот на замке, пока мы не доберемся до Марджойна, где стоит этот храм. Впрочем, когда мы там окажемся, высовываться все равно не рекомендую. – Йелсон засмеялась, и Хорза вдруг поймал себя на том, что тоже смеется. Она кивнула и опять взяла ложку. – Предположим, ты пройдешь экзамен, и люди, побывав с тобой под огнем, примут тебя. Но пока ты на этом корабле – мальчишка, независимо от того, чем занимался в прошлом. И твоя победа над Заллином тоже не в счет.
Хорза с сомнением посмотрел на нее, представив себе, как он идет в атаку – пусть даже на беззащитный храм – в бэушном скафандре с ненадежным пулевым оружием.
– Ну что ж, – вздохнул он, зачерпывая ложкой еду, – пока вы все опять не начали делать ставки на то, как я отправлюсь на тот свет…
Йелсон секунду разглядывала его, потом ухмыльнулась и снова принялась за еду.

Крейклин – вопреки тому, что говорила Йелсон, – проявил определенный интерес к прошлому Хорзы. Капитан пригласил мутатора в свою каюту, красивую и опрятную: все было аккуратно разложено, укреплено в зажимах или лежало на сетках, и пахло здесь свежестью. У одной стен стояли стеллажи с настоящими книгами, а на полу лежал абсорбирующий ковер. С потолка свисала модель «ТЧВ», на стене было закреплено большое лазерное ружье – оно выглядело довольно внушительно со своей большой аккумуляторной батареей и разделителем луча на конце ствола. В мягком свете внутри каюты ружье сверкало, как отполированное.
– Садись!
Крейклин указал Хорзе на невысокий стул, а сам тем временем сложил свою кровать в диван и рухнул на него. Потом он протянул руку, взял с полки два нюхательных флакончика и один из них протянул Хорзе; тот взял его и сорвал пробку. Капитан «Турбулентности чистого воздуха» глубоко вдохнул пары из своего флакона, а потом глотнул немного непрозрачной жидкости. Хорза сделал то же самое. Он узнал вещество, только не смог припомнить названия – одно из тех, которые можно вдыхать, получая при этом кайф, или пить, не утрачивая способности к общению. Его активные составляющие при температуре тела действовали не дольше нескольких минут, а в пищеварительном тракте большинства гуманоидов расщеплялись быстрее, чем всасывались.
– Спасибо, – сказал Хорза.
– Да, вид у тебя теперь куда как лучше, чем когда ты здесь появился.
Крейклин посмотрел на грудь и руки Хорзы. Четыре дня отдыха и плотная пища почти вернули мутатору его обычный облик. Его туловище и конечности снова стали почти такими же мускулистыми, как прежде, а живот при этом не увеличился. Кожа приобрела упругость и золотисто‑коричневый оттенок, лицо стало суровее и подвижнее. Волосы его подросли и начали темнеть от корней, а редкую бело‑желтую старческую поросль Хорза срезал. Ядовитые зубы тоже начали восстанавливаться, но пользоваться ими снова можно будет лишь дней через двадцать.
– Я и чувствую себя лучше.
– Хм. Жаль Заллина, но я уверен, ты меня понимаешь.
– Ясное дело. Я только рад, что ты дал мне этот шанс. Другие бы меня пристрелили и выбросили.
– Такая мысль и мне приходила в голову, – сказал Крейклин, крутя в руке свой флакон. – Но я чувствовал, ты не просто мешок с говном. Не скажу, что я сразу же поверил в твои рассказы о состаривающем препарате и идиранах, но мне захотелось посмотреть, какой из тебя боец. Но скажи честно, тебе ведь повезло, да? – Он улыбнулся Хорзе, тот улыбнулся в ответ. Крейклин посмотрел на книги на дальней от него стене. – В любом случае Заллин был балластом; ты понимаешь, о чем я? ‑
Он опять посмотрел на Хорзу. – Парнишка едва представлял, с какого конца стреляет ружье. Я собирался прогнать его при первой же посадке. – Он вдохнул еще порцию паров.
– Ну да, я уже сказал – спасибо.
Хорза все больше склонялся к тому, что его первое впечатление о Крейклине как о порядочном мерзавце было более‑менее верным. Если Крейклин так или иначе собирался высадить Заллина, то зачем было заставлять их драться до смерти? Хорза мог бы спать в шаттле или в ангаре, а если не он, то Заллин. Конечно, от лишнего человека на борту «ТЧВ» на пути к Марджойну не сделался бы просторнее, но переход был не из долгих, а воздуха имелось достаточно. Крейклин просто хотел устроить представление.
– Я тебе благодарен, – сказал Хорза, и на мгновение, прежде чем вдохнуть еще раз, поднял свой флакон. Он внимательно разглядывал лицо Крейклина.
– Расскажи‑ка мне, каково это – работать на этих трехногих ребят, – сказал Крейклин, улыбнувшись и положив руку на подлокотник дивана. Он поднял брови. – А?
«Так‑так!» – подумал Хорза.
– У меня не хватило времени, чтобы разобраться, – ответил он. – Пятьдесят дней назад я был еще капитаном морской пехоты на Слэддене. Ты, наверно, о нем и не слышал?
Крейклин помотал головой. Хорза последние два дня разрабатывал свою легенду и знал, что если Крейклин решит ее проверить, то установит, что такая планета есть, что населяют ее в основном гуманоиды и что недавно она перешла под управление идиран.
– Так вот, идиране хотели нас наказать, потому что мы продолжали бороться и после капитуляции, но тут они выловили меня и сказали, что я останусь в живых, если выполню одно их задание. Я будто бы очень похож на одного старикашку, которого они очень хотят иметь на своей стороне. Если они его уберут, смогу ли я притвориться им? Я подумал: черт побери, что я теряю? И вот я принял эту состариваюшую дрянь и отправился на планету Сорпен, где изображал из себя одного министра. И у меня все неплохо получалось, пока не появилась та женщина из Культуры – из‑за нее меня разоблачили и едва не укокошили. Я уже был на волосок от смерти, но тут появился идиранский крейсер – идиране решили ее захватить. Они спасли меня и схватили ее и уже направлялись к своему флоту, но тут на них напал экспедиционный корабль Контакта. Меня впихнули в этот скафандр и вышвырнули за борт – дожидаться флота.
Хорза надеялся, что его история звучит не слишком заученно. Крейклин, морща лоб, уставился на флакон в своей руке.
– Я думал об этом. – Он посмотрел на Хорзу. – Почему крейсер приземлялся один, когда флот был совсем недалеко?
Хорза пожал плечами.
– Я тоже не знаю. Мы и поговорить толком не успели – появился этот корабль Контакта. Думаю, им позарез нужна была эта женщина, и они решили, что, если дожидаться флота, корабль Контакта их обнаружит, заберет женщину и удерет.
Крейклин задумчиво кивнул.
– Да. Вероятно, очень она им была нужна. Ты ее видел?
– О да. Перед тем как она меня разоблачила и потом тоже.
– Какая она из себя? – Крейклин нахмурил брови и снова начал перебирать пальцами флакон.
– Высокая и худая, довольно хорошенькая и все равно отталкивающая. Слишком хитра, на мой вкус. Не знаю… Не очень отличается от остальных женщин Культуры, которых я знал. То есть они все выглядят по‑разному, но она среди них в глаза бы не бросилась.
– Говорят, они какие‑то особенные, эти агенты Культуры. Вроде умеют делать… всякие там трюки, да? Разные там адаптационные механизмы и навороченная химия тела. Ты не слышал, она делала что‑нибудь особенное?
Хорза покачал головой, мысленно спрашивая себя, куда клонит капитан.
– Мне ничего такого не известно, – ответил он. «Навороченная химия тела» – так сказал Крейклин.
Что, если он уже догадывается? Вдруг он решил, что Хорза – агент Культуры или даже мутатор? Крейклин некоторое время разглядывал свой флакон, йотом кивнул и сказал:
– Пожалуй, женщины Культуры – это единственный тип женщин, с которыми я хотел бы иметь дело. Говорят, у них и в самом деле есть все эти… штуки, ты понимаешь, о чем я говорю. – Крейклин подмигнул, глядя на Хорзу, и вдохнул из флакона. – Между ног. У мужиков – это такие наращенные яйца, да? Что‑то вроде замкнутой циркуляции… И у женщин тоже что‑то похожее. Будто бы они могут трахаться часами… Ну, минутами – это точно…
Язык у Крейклина начал слегка заплетаться, а взгляд остекленел. Хорза старался ничем не выдать свое презрение. «Опять двадцать пять», – подумал он, пытаясь подсчитать, сколько раз он слышал (обычно от представителей обществ третьего и ниже уровней, близких к гуманоидному типу и в большинстве случаев – мужского пола) этот почтительный, завистливо‑восторженный тон, эти разговоры о том, что «У Культуры‑то покайфовее будет». Проявляя в этом отношении нездоровую сдержанность, Культура установила предельный размер таких измененных гениталий, наследуемых ее гражданами.
Конечно, скромность Культуры только подогревала интерес всех остальных, и Хорза иногда злился на людей, проявлявших раболепное почтение к квазитехнологической сексуальности Культуры, нередко преувеличенной. Но в Крейклине это его нисколько не удивило. Он подумал, что капитан, может быть, и себе сделал дешевенькую эрзац‑операцию, желая получить тот эффект, которым наслаждались жители Культуры. Подобные операции были делом обычным, хотя и небезопасным. Слишком часто они (в особенности на мужчинах) делались топорно, без малейших попыток укрепить сердце и сосудистую систему, чтобы те соответствовали возросшим нагрузкам. (В Культуре повышенная выносливость, конечно же, передавалась по наследству.) Из‑за такого слепого подражания упадочным нравам Культуры нередко в буквальном смысле разбивались сердца. «А теперь, наверное, начнется разговор об этих замечательных наркогландах», – подумал Хорза.
– … Да, и потом у них есть наркогланды, – продолжал Крейклин, по‑прежнему глядя в пустоту и кивая сам себе. – Говорят, они в любой момент могут выделять в себя что душе угодно. Стоит им только об этом подумать. Выделяют, понимаешь, любые вещества, и оказываются на верху блаженства. – Крейклин погладил флакон в своей руке. – А еще говорят, что женщину Культуры невозможно изнасиловать, а? – Ответа он, похоже, не ждал, и Хорза промолчал. Крейклин опять кивнул. – Да, у них есть класс, у этих женщин. Они не то что это дерьмо на моем корабле. – Крейклин пожал плечами и еще раз понюхал флакон. – И все‑таки…
Хорза откашлялся и, наклонившись вперед, не глядя на Крейклина, сказал:
– Она все равно уже мертва.
– Как‑как? – сказал Крейклин, с отсутствующим видом глядя на мутатора.
– Та женщина Культуры, – пояснил Хорза. – Она мертва.
– Ах да. – Крейклин кивнул, потом откашлялся и сказал: – Ну, так что ты теперь собираешься делать? Я вообще‑то рассчитываю, что ты будешь участвовать в акции с храмом. Думаю, ты нам обязан – мы ведь тебя подвезли.
– Ясное дело, не беспокойся, – сказал Хорза.
– Договорились. А там посмотрим. Если снова наберешь форму, сможешь остаться. Не хочешь – мы тебя высадим где скажешь, в разумных пределах, как говорится. А операция эта – легкая прогулка, слетаем туда и обратно. – Крейклин сделал пикирующее движение ладонью, словно та была моделью «ТЧВ», висевшей где‑то над головой Хорзы. – А потом отправимся на Вавач. – Он сделал еще глоток из флакона. – Ты, видать, не играешь в Ущерб, а? – Он поставил флакон, и Хорза сквозь пары, поднимающиеся из горлышка, заглянул в его хищные глаза.
– Этого порока у меня нет. Не было случая научиться.
– Нет – значит, нет. Это единственная стоящая игра. – Крейклин кивнул. – Если не говорить об этом… – Он улыбнулся и окинул взглядом каюту, явно имея в виду корабль, людей в нем и их занятие. – Кажется, – сказал Крейклин, подавшись вперед, – я тебе уже говорил: «Добро пожаловать на борт», так что – добро пожаловать. – Он наклонился и похлопал Хорзу по плечу. – Пока ты не забываешь о том, кто здесь главный. А? – Крейклин опять широко улыбнулся.
– Это твой корабль, – сказал Хорза.
Он допил все, что оставалось во флаконе, и поставил его на полку рядом с портретом‑голограммой Крейклина: тот стоял в черном скафандре и с лазерным ружьем в руках – тем самым, которое висело на стене.
– Думаю, мы поладим, Хорза. Ты познакомишься с остальными, придешь в норму, и мы тряханем как следует этих монахов. Что скажешь? – Капитан снова подмигнул ему.
– Заметано.
Хорза встал и улыбнулся. Крейклин открыл ему дверь.
«Для следующего перевоплощения, – подумал Хорза, выйдя из каюты и направляясь к столовой, – запомнить образ… капитана Крейклина!»

За несколько следующих дней он и в самом деле познакомился со всем экипажем. Он говорил с теми, кто не отказывался говорить, внимательно наблюдал за теми, кто говорить не желал, и ловил слухи о них. Йелсон по‑прежнему была единственным его другом, но он поладил и с Вабслином, с которым делил каюту, хотя коренастый инженер был малоразговорчив и, когда не ел и не работал, обычно спал. Братсилакины, судя по всему, решили, что Хорза не настроен против них, но, похоже, до Марджойна и налета на Храм Света не стали утверждаться в мнении, что он за них.
Набожную женщину, которая делила каюту с Йелсон, звали Доролоу. Она была полной, светлокожей и светловолосой, а ее большие уши свисали до самого подбородка. Говорила она очень высоким, скрипучим голосом, который, по ее словам, был тише некуда; глаза у нее постоянно слезились, а движения были порывистыми и нервными.
Самым старым в группе был Авигер: невысокого росточка, с обветренным лицом, коричневой кожей и скудной растительностью на голове. У него были удивительно гибкие руки и ноги – например, он мог сцепить руки за спиной и, не расцепляя, перекинуть через голову. Он делил каюту с человеком по имени Джандралигели – высоким и худым мондлидицианином средних лет, с откровенной гордостью носившим на лбу тотемные шрамы – символы его родного мира, а на лице – выражение постоянного презрения. Он демонстративно игнорировал Хорзу, но Йелсон сказала, что он так относится ко всем новеньким. Джандралигели массу времени тратил на поддержание в чистоте и порядке своего скафандра – старого, но в хорошем состоянии, – и лазерного ружья.
Двух женщин, что держались замкнуто, звали Гоу и ки‑Алсорофус. По всеобщему мнению, оставаясь вдвоем в своей каюте, они ублажали друг дружку, что, похоже, злило наименее терпимых мужчин отряда – то есть большую их часть. Обе были довольно молоды и едва умели говорить на марейне. Хорза решил было, что именно поэтому женщины чураются остальных, но потом выяснилось, что они к тому же очень застенчивы. Та и другая были среднего роста, обычного телосложения, с сероватой кожей и острыми чертами лица; глаза их напоминали черные озера. Может, это и к лучшему, подумал Хорза, что они не слишком часто смотрят в упор на остальных: взгляд таких глаз кого хочешь выведет из равновесия.
Мипп был жирным мрачным типом с кожей цвета воронова крыла. Он умел пилотировать корабль, когда Крейклина не было на борту, а отряд на земле нуждался в поддержке; мог он управлять и шаттлом. Он считался также хорошим стрелком, шла ли речь о плазменной пушке или скорострельном пулемете, но при этом был не дурак выпить и, случалось, напивался до полусмерти всевозможными ядовитыми жидкостями, которые добывал на камбузе. Раз или два Хорза слышал, как его рвало в туалете. Мини делил свою каюту с другим пьяницей по имени Нейсин. Тот был куда общительнее и часто пел. Нейсину было нужно (или он убедил себя, что нужно) забыть что‑то страшное, и, хотя он пил чаще и регулярнее Миппа, иногда, приняв чуть больше обычного, он затихал, а потом вдруг начинал плакать, громко и хрипло всхлипывая. Нейсин был маленьким и жилистым, и Хорза спрашивал себя, где в нем помещается все выпитое и откуда берется столько слез в его маленькой бритой голове. Может, у него между глоткой и слезными железами есть прямой канал?
Тзбалик Одрейи был доморощенным компьютерным асом. Теоретически вместе с Миппом он мог бы взломать пароли, введенные Крейклином в немыслящий компьютер «ТЧВ», а потом угнать корабль: поэтому их никогда не оставляли вдвоем на борту, если Крейклин сходил. На самом деле Одрейи разбирался в компьютерах не так уж хорошо, что быстро выяснил Хорза, задав ему, словно мимоходом, пару‑другую точно подобранных вопросов. Однако этот высокий, чуть сутулый человек с длинным желтым лицом знал, по‑видимому, достаточно много для того, чтобы справиться с любой неисправностью в мозгу корабля, рассчитанном на надежность, без всяческих тонкостей. Тзбалик Одрейи делил каюту с Равой Гэмдолом, который, судя по цвету его кожи и пушку на ней, был земляком Йелсон, хотя сам он это отрицал. Йелсон на эту тему высказывалась тоже очень неопределенно, и особых симпатий друг к другу они не питали. Рава был еще одним отшельником. Он выгородил крошечное пространство вокруг своей верхней койки и оборудовал его несколькими маленькими лампочками и вентилятором. Иногда он проводил в своем укрытии несколько дней подряд, входя туда с полным контейнером воды и выходя с другим, полным мочи. Тзбалик Одрейи делал вид, что не замечает своего соседа по каюте, и категорически отрицал, что вдувает дымок едкой травки сифетресси, которую курил, в вентиляционные отверстия крохотного обиталища Равы.
Последнюю каюту делили Ленипобра и Ламм. Ленипобра был самым молодым в отряде – долговязый заика с огненно‑рыжими волосами. Он чрезвычайно гордился своим татуированным языком и при малейшей возможности показывал его. Татуировка изображала человеческую женскую особь и была грубой во всех отношениях. За отсутствием на борту «ТЧВ» настоящего медика его обязанности выполнял Ленипобра, которого редко видели без маленького скринбука с каким‑нибудь продвинутым учебником по пангуманоидной медицине. Он с гордостью показал скринбук Хорзе, включая и некоторые живые страницы; на одной из них в ярких красках демонстрировались базовые методики лечения глубоких лазерных ожогов наиболее распространенных видов пищеварительного тракта. Ленипобре все это ужасно нравилось. Хорза мысленно завязал узелок на память: ни в коем разе не получить ранений в Храме Света. У Ленипобры были длинные и тонкие руки, и четверть всего времени он пребывал на четвереньках, но Хорзе так и не удалось выяснить, что это: естественное для его вида поведение или просто причуда.
Ламм был ростом существенно ниже среднего, но довольно мускулистым и коренастым. У него были двойные брови и маленькие привитые рожки – они торчали из его редеющих, но очень темных волос над лицом, на которое Ламм изо всех сил напускал агрессивное и угрожающее выражение. Между боевыми операциями он почти не говорил, а если все же говорил, то обычно о боях, в которых участвовал, людях, которых убил, оружии, которое использовал, и тому подобном. Ламм считал себя вторым лицом на корабле, хотя Крейклин не выделял никого из членов экипажа. Ламм время от времени напоминал остальным, что лучше не создавать ему проблем. Он был хорошо вооружен и опасен, и в его скафандре даже имелся атомный заряд, который, по уверению Ламма, он скорее готов был взорвать, чем дать захватить себя. Видимо, он полагал, что нагонит на остальных страху и те не станут его раздражать: ведь в приступе гнева Ламм может взорвать свой легендарный атомный заряд.

– Черт тебя побери, что ты на меня уставился? – перекрывая помехи, прозвучал в шлемофоне голос Ламма.
Хорза, которого основательно растрясло в слишком большом скафандре, вдруг понял, что он действительно смотрит в упор на того, кто сидит прямо напротив. Он коснулся кнопки микрофона на шее и сказал:
– Я просто задумался.
– Нечего на меня смотреть.
– Но куда‑то ведь смотреть нужно, – шутливо сказал Хорза человеку в матово‑черном скафандре и шлеме с серым щитком.
Черный скафандр махнул свободной от лазерного ружья рукой:
– Я тебе, бля, сказал – не смотри на меня! Хорза опустил руку от шеи и кивнул внутри шлема, но тот был так плохо подогнан, что даже не шелохнулся. Он уставился на переборку фюзеляжа над головой Ламма.
Они собирались атаковать Храм Света. Крейклин сидел за штурвалом шаттла, ведя его на небольшой высоте к полоске рассвета. Внизу простирались погруженные в ночную тьму густые леса Марджойна, от которых исходил пар. План состоял в следующем: «ТЧВ» должен вернуться к планете, оставляя за кормой низкое рассветное солнце, заблокировать эффекторами действие имеющейся в храме электроники и произвести как можно больше шума вспомогательными лазерами и несколькими вакуумными бомбами. Пока этот маневр отвлекает на себя все оборонительные средства храма, шаттл должен либо направиться прямо к храму и высадить весь экипаж там, либо, если священники окажут сопротивление, приземлиться в лесу – так, чтобы храм оказался со стороны рассвета, – где отряд и покинет корабль. Там отряду предстояло рассредоточиться: те, кто имел антигравы, должны были лететь к храму, а другие, как Хорза, ползти, идти, бежать – кто во что горазд – к невысоким, с покатыми крышами зданиям и приземистым башням, которые и представляли собой Храм Света.
Хорза никак не мог поверить, что они собираются проделать все это без предварительной разведки, но Крейклин, которому задали этот вопрос во время короткого совещания в ангаре перед началом операции, настоял на своем, утверждая, что разведка лишит нападение внезапности. У него есть точные карты этого места и хороший план операции. Если каждый станет придерживаться плана, все будет в полном порядке. Монахи не круглые идиоты, и Контакт наверняка известил их о ведущихся вокруг планеты военных действиях. А потому, если эта секта наняла команду воздушного наблюдения, лучше не пытаться проводить предварительную разведку, которая может все сорвать.
На Хорзу и кое‑кого еще такая аргументация не произвела особого впечатления, но поделать они ничего не могли. И вот теперь, потея и нервничая, болтаясь, как дерьмо в бочке, в видавшем виды шаттле, они на гиперзвуковой скорости неслись в потенциально враждебную атмосферу. Хорза вздохнул и еще раз проверил ружье.
Ружье Хорзы было старым и ненадежным, как и древние защитные доспехи. Он проверял свое оружие на корабле при помощи холостых патронов, и его дважды заклинивало. Магнитный движок, кажется, с грехом пополам еще действовал, но, судя по рассеиванию пуль, его нарезка уже никуда не годилась. Пули были большими – калибром не менее семи миллиметров и длиной калибра в три. Магазин был рассчитан всего на сорок восемь патронов, а скорострельность не превышала восьми выстрелов в секунду. Невероятно, но факт: громадные пули были даже не разрывными – обычные куски металла, ничего больше. Вдобавок не работало прицельное устройство – если включить его, маленький экран заполнялся красным туманом. Хорза вздохнул.
– Мы идем на высоте в триста метров над верхушками деревьев, – сказал голос Крейклина из пилотской кабины шаттла. – Скорость около полутора звуковых. «Турбулентность» начала свой маневр. Еще минуты две. Я уже вижу утреннюю зарю. Всем удачи.
Голос замер, в динамике шлема затрещали помехи. Некоторые обменялись взглядами сквозь смотровые окошки скафандров. Хорза посмотрел на Йелсон, сидевшую в трех метрах от него на другой стороне шаттла, но ее щиток был зеркальным, и Хорза не знал, смотрит она на него или нет. Он не прочь был бы сказать ей пару слов, но не хотел делать это по общему каналу связи – вдруг она сосредотачивается, готовится. Рядом с Йелсон сидела Доролоу. Ее рука в перчатке осенила собственный шлем знаком Огненного Круга.
Хорза хлопнул ладонью по старому ружью и подул на запотевший уголок щитка в верхней части, но стало только хуже, как, впрочем, он и предполагал. Что, если поднять щиток? Ведь они уже в атмосфере планеты.
Вдруг шаттл содрогнулся, словно задел вершину горы. Всех швырнуло вперед, ремни безопасности натянулись, несколько ружей подскочили вверх и вперед, ударились в потолок и снова упали на палубу. Каждый поспешил схватить свое. Хорза закрыл глаза; его бы ничуть не удивило, если бы кто‑то из этих деятелей уже снял оружие с предохранителя. Но все кончилось благополучно. Десант расселся по местам, не выпуская теперь из рук оружия и осматриваясь по сторонам.
– Что это было, черт возьми? – нервно рассмеялся старик Авигер.
Шаттл заложил крутой поворот, половина людей вжалась в спинки сидений, а другая повисла на ремнях безопасности. Затем шаттл повернул в другую сторону, и позы сменились на противоположные. В наушниках Хорзы по открытому каналу раздались крики и проклятия. Шаттл нырнул вниз так, что Хорза ощутил пустоту в желудке, затем выровнял курс и опять полетел спокойно.
– Попали под неприятельский огонь, – лаконично сообщил Крейклин, и все шлемы завертелись из стороны в сторону.
– Что?
– Неприятельский огонь?
– Так я и знал!
– Ого‑го!
– Черт!
– Ну конечно, стоило мне услышать эти роковые слова про легкую прогулку, как я сразу же… – начал было Джандралигели занудным тоном всезнайки, но Ламм его перебил:
– Вражеский, бля, огонь. Этого нам только не хватало. Вражеский, бля, огонь.
– Значит, у них есть оружие, – сказал Ленипобра.
– Черт, а у кого его сейчас нет? – выругалась Йелсон.
– Чицел‑Хорхава, добрая госпожа, спаси нас всех, – забормотала Доролоу, и пальцы ее завращались быстрее, осеняя кругами щиток шлема.
– А ну заткнись! – напустился на нее Ламм.
– Будем надеяться, что Мипп отвлечет их и при этом уйдет живым, – сказала Йелсон.
– Может, стоит отменить операцию, – предложил Рава Гэмдол. – Как вы думаете? Не отменить ли ее? Кто считает…
– НЕТ! – ДА! – НЕТ! – прозвучали почти одновременно три голоса.
Все посмотрели на трех братсилакинов. Два братсилакина по краям повернули свои шлемы к среднему, и в это время шаттл снова нырнул вниз. Шлем среднего братсилакина быстро повернулся направо, потом налево.
– Черт вас подери! – раздался голос по открытому каналу. – Слушать всем: НЕТ!
– Я думаю, может, стоит… – начал снова Рава Гэмдол, но тут закричал Крейклин:
– Посадка! Всем приготовиться!
Шаттл резко затормозил, круто вильнул в сторону, потом в другую, задрожал и спикировал. Он подпрыгнул, потом его тряхнуло, и Хорза уже подумал, что они падают, но тут шаттл скользнул по ровной поверхности и остановился. Задняя дверь открылась. Хорза вскочил вместе с остальными и бросился наружу, в лес.
Они находились на поляне. У дальнего ее конца на больших раскидистых деревьях все еще раскачивались ветки – там несколько секунд назад пролетел шаттл, направляясь к ровной, поросшей травой небольшой площадке. Хорза успел заметить, как несколько ярких птиц быстро слетели с ближайших деревьев, увидел голубовато‑розовое небо. А еще секунду спустя он уже бежал вместе с остальными, огибая нос шаттла, все еще отливавший темно‑красным, и обугленную под ним растительность, а потом – в заросли. Лишь немногие имели антигравитационные аппараты и могли лететь над подлеском между мшистых стволов, но им мешали лианы, висевшие между деревьями, как оплетенные цветами буксировочные тросы.
Храма пока видно не было, но, по словам Крейклина, он находился прямо перед ними. Хорза оглянулся на остальных пеших бойцов – они перебирались через упавшие стволы, поросшие мхом, продирались через лианы и торчавшие в воздухе корни.
– Какое в жопу – рассеяться! Нам так не продраться, – послышался голос Ламма.
Хорза огляделся вокруг, посмотрел вверх и увидел черный скафандр, направлявшийся вертикально к зеленой массе листьев над ними.
– Сука, – произнес задыхающийся голос.
– Ara, с‑с‑сука, – согласился Ленипобра.
– Ламм, – сказал Крейклин, – слушай, что тебе говорят, идиот, – не сбиваться в кучу. Рассеяться. Рассыпаться, черт побери!
Хорза, почувствовав сквозь скафандр прошедшую над ними ударную волну, немедленно упал на землю. Динамик шлема, передававший наружные шумы, выдал грохот еще одного взрыва.
– Это над нами пролетела «ТЧВ›! – Хорза не узнал голоса.
– Ты уверен? – Еще чей‑то голос.
– Я видел сквозь кроны! Это была «ТЧВ»! Хорза поднялся и снова припустил бегом.
– Вот чернокожая мразь – чуть башку мне не оторвал… – сказал Ламм.
Впереди, сквозь стволы и листья, замерцал свет. Хорза услышал выстрелы: резкий треск пуль, хлопки (уууп) лазеров и бах‑в‑жж‑ж‑бум плазменных ружей. Он подбежал к невысокой, поросшей кустарником насыпи и лег так, чтобы можно было наблюдать местность через ее вершину. Да, впереди виднелись четкие контуры Храма Света на фоне утренней зари, стены, покрытые лианами, лозами и мхом. Над угловатыми стволами деревьев торчало несколько шпилей и башен.
– Вот он! – прокричал Крейклин; Хорза посмотрел вдоль насыпи и увидел, что часть отряда распростерлась на земле, как и он. – Вабслин! Эвигер! – приказал Крейклин. – Прикройте нас плазмой! Нейсин, шурани‑ка из микро по обе стороны храма… и позади него. Остальные – со мной!
Все поднялись почти одновременно, продрались через поросшую кустарником и мхом седловину насыпи на другую сторону. Там тоже был кустарник и росла высокая трава наподобие тростника, со стеблями, покрытыми кусачим темно‑зеленым мхом. Поросль тут была довольно высокой – по грудь, продвигаться было не очень легко, но зато можно было мгновенно пригнуться и уйти из‑под огня. Хорза кое‑как пробирался через нее. Сверху слышались выстрелы, вспышки плазмы освещали покрытую мраком полоску земли между ними и наклонной стеной храма.
Фонтаны земли, взмывавшие вверх, и удары, которые он ощущал ногами, сообщили Хорзе, что Нейсин, вот уже два дня не бравший в рот спиртного, ведет плотный и – что более важно – точный огонь из своей микрогаубицы.
– Огневое сопротивление с верхнего уровня слева, – послышался спокойный, неспешный голос Джандралигели. В соответствии с планом он должен был прятаться высоко в кронах деревьев и вести наблюдение за храмом. – Я их накрою.
– Черт! – раздался чей‑то крик; голос принадлежал одной из женщин.
Хорза слышал звуки выстрелов впереди, но вспышек в той части храма, которую он видел, не наблюдалось.
– Опаньки. – В наушниках послышался самодовольный голос Джандралигели. – Накрыл!
Хорза увидел облачка дыма над левой частью храма. Он уже прошел примерно половину пути, а может, и больше, и видел неподалеку от себя, справа и слева, других членов отряда: они пробирались через камыши и кустарник, держа винтовки высоко на плече. Все были с ног до головы измазаны темно‑зеленым мхом, и Хорза подумал, что это может быть хорошим камуфляжем (если, конечно, не выяснится, что тут растет неизвестная ранее разновидность мыслящих мхов‑убийц… прекрати дурить, сказал он себе).
Громкие хлопки в кустах поблизости; потом, словно спугнутые птицы, перед ним пролетели раздробленные куски камышовых стеблей. Хорза рухнул на землю и почувствовал, что она содрогается. Перекатившись на спину, он увидел, как пламя пожирает покрытые мхом стебли наверху. Позади него словно висело мерцающее огненное облако.
– Хорза? – раздался голос Йелсон.
– Жив, – ответил он, встал на четвереньки и побежал сквозь траву, огибая кусты и молодые деревья.
– Теперь вступаем мы, – сказала Йелсон.
Она тоже была среди верхушек деревьев – вместе с Ламмом, Джандралигели и Нейсином. По плану все, кроме Нейсина и Джандралигели, теперь должны были двинуться к храму по воздуху, на антигравах. Хотя такие устройства и давали определенные преимущества, у них имелись и недостатки: объект в воздухе поразить было труднее, чем на земле, и расход боеприпасов был гораздо выше. Еще одним обладателем антиграва в отряде был Крейклин, но он сказал, что предпочитает использовать этот аппарат в чрезвычайных случаях или ради эффекта неожиданности, а потому находился на земле вместе с остальными.
– Я у стены! – Хорзе показалось, что это голос Одрейи. – Похоже, проблем не будет. Взобраться на стену совсем просто, из‑за мха она…
В наушнике Хорзы раздался щелчок. Он не знал, что это: то ли нарушилась связь, то ли что‑то случилось с Одрейи.
– … ройте меня, пока я…
– … вай, ты, бесполезная… – затрещало в наушниках Хорзы.
Он продолжал продираться сквозь камышовые заросли, слегка постукивая рукой по шлему.
– … идиот!
Наушник загудел, потом замолчал. Хорза выругался и остановился, пригнулся к земле. Он пошарил по пульту управления коммуникатором сбоку шлема, пытаясь вернуть наушники к жизни. Пальцы у перчатки скафандра были огромные, что мешало нащупать нужную кнопку. Наушники оставались немы. Хорза снова выругался, поднялся на ноги и стал продираться дальше сквозь кустарник и высокую траву к стене храма.
– … аряд внутри! – раздался внезапно голос в наушниках. – Это… енно просто! – Он не понял, чей это голос, и к тому же наушник снова смолк.
Хорза добрался до основания стены – она поднималась из кустарника под углом в сорок градусов и была покрыта мхом. Метрах в семи над собой он увидел двух других членов отряда – те уже почти добрались до самого верха. Увидел Хорза и летящую фигуру, мелькнувшую в воздухе и исчезнувшую за бруствером. Он начал карабкаться вверх. Из‑за громоздкого, большого скафандра это оказалось труднее, чем могло бы быть, но он добрался до верха, ни разу не сорвавшись, перепрыгнул через бруствер и очутился на широкой дорожке. На следующий этаж вела такая же наклонная, поросшая мхом стена. Справа от Хорзы стена образовывала угол – там возвышалась приземистая башенка; слева дорожка, казалось, исчезала в другой стене, глухой и перпендикулярной первой. По плану Крейклина Хорза должен был двигаться в этом направлении и отыскать имеющуюся там дверь. Хорза засеменил к глухой стене.
Из‑за угла наклонной стены на мгновение высунулся чей‑то шлем, Хорза на всякий случай нырнул вниз и в сторону, но тут в том же месте показалась рука, а за ней опять шлем, и он узнал Гоу.
Хорза на бегу откинул щиток своего шлема, и в лицо ему ударил марджойнский воздух, напитанный запахом джунглей. Он услышал выстрел – в храме громыхнул снаряд, затем другой – вдалеке ухнула микрогаубица. Хорза подбежал к узкому входу, проделанному в наклонной стене и полускрытому лентами мшистой поросли. Гоу, держа наготове пистолет, стояла на коленях на расщепленных остатках тяжелой деревянной двери, которая прежде блокировала вход. Хорза встал на колени рядом с ней и указал на свой шлем.
– Мой коммуникатор вырубился. Что происходит? Гоу дотронулась до кнопки на своем запястье, из динамика ее скафандра послышалось:
– Пока все в порядке. Потерь нет. Они на башнях. Женщина показала наверх. – Храм брать нелетные. Враг иметь только пулевой оружие, они отступать. – Она кивнула, не переставая смотреть через дверной проем в темный коридор. Хорза тоже кивнул. Гоу постучала его по руке. – Я сказать Крейклин, ты идти внутрь, да?
– Да, скажи ему, что мой коммуникатор не работает, ладно?
– Да, скажу. У Заллин тот же проблем. Желаю удачи.
– И тебе того же, – сказал Хорза, потом поднялся на ноги и вошел в храм. Под ногами хрустели щепки и осколки песчаника, разлетевшиеся по мху после взрыва двери. Темный коридор разветвлялся натрое. Хорза повернулся к Гоу и, указав вперед, произнес: – Центральный коридор, так?
Женщина сидела на корточках, очертания ее были хорошо видны на фоне утренней зари. Кивнув, она сказала:
– Да, верно. Ходи средний.
Хорза двинулся по коридору, поросшему мхом. Через каждые несколько метров в стене горели слабые электрические лампы, тусклые лучи которых, казалось, поглощались темным мхом. Мягкие стены, пол, словно выстланный ковром, – от всего этого у Хорзы мороз подирал по коже, хотя здесь не было холодно. Он проверил, готово ли к стрельбе его ружье. Кроме собственного дыхания, других звуков до него не доносилось.
Он подошел к Т‑образному пересечению и повернул направо, потом увидел несколько ступенек и стал подниматься по ним, но споткнулся, потому что сапоги скафандра были слишком велики для его ног. Чтобы не упасть, Хорза выставил руку и оперся о ступеньку. От ступеньки оторвался клочок мха, и Хорза увидел, как внизу что‑то сверкнуло в слабом желтоватом свете стенных ламп. Он удержал равновесие, тряхнул ушибленной рукой и пошел дальше по ступенькам, недоумевая, почему строители соорудили храм из материала, напоминающего стекло. Добравшись до верха, он пошел по короткому коридору, потом поднялся по еще одному лестничному пролету, неосвещенному и уходящему вправо. Хорза подумал, что с учетом своего названия храм на удивление темен. Он сделал еще несколько шагов и оказался на небольшой галерее.
Монашеская ряса была темной – того же цвета, что и мох, и Хорза увидел монаха лишь после того, как тот повернул к нему бледное лицо, а вместе с лицом и пистолет.
Хорза метнулся в сторону, к стене слева, одновременно выстрелив с бедра. Пистолет монаха дернулся и, пока тот падал на пол, поливал потолок скорострельной очередью. Выстрелы эхом разнеслись по темному пустому пространству за небольшой галереей. Хорза присел у стены в нескольких метрах от упавшего монаха, направив ружье на темную фигуру. Подняв голову, он разглядел сквозь темноту, что осталось от лица монаха, и позволил себе немного расслабиться. Тот был мертв. Хорза отодвинулся от стены и встал на колени у перил галереи. Теперь он мог видеть большой зал, тускло освещенный шарообразными светильниками, свисавшими с потолка. Балкон шел вдоль одной из длинных стен, приблизительно на половине ее высоты; насколько Хорза мог видеть, в конце зала находилось что‑то вроде алтаря. Свет был таким слабым, что Хорза не был уверен, кажется это ему или по полу зала в самом деле двигаются неясные фигуры. Члены отряда или монахи? – подумал он и попытался вспомнить, попадались ли по пути на балкон другие двери и коридоры: ведь, согласно плану, он должен был находиться внизу, на полу зала. Хорза выругался – чертов коммуникатор! – и решил рискнуть и окликнуть людей в зале.
Он встал на колени, и под ним захрустели осколки стекла, осыпавшиеся с потолка после очереди, выпущенной из пистолета монаха. Хорза уже собрался было открыть рот и окликнуть находящихся в зале, но тут снизу донеслись звуки – чей‑то высокий голос говорил на писклявом, скрипучем языке. Он замер, закрыв рот. Может, это Доролоу? – подумал он. Но почему она говорит не на марейне, а на другом языке? Ему показалось, что слышен и второй голос, но тут в другом конце зала, у алтаря, раздалась короткая очередь: стреляли из пулевого и лазерного оружия. Хорза пригнулся и в наступившей тишине услышал за спиной щелчок.
Он повернулся кругом, держа палец на спусковом крючке, но там никого не было. В этот момент небольшой шарик размером с детский кулачок упал на перила балкона, а оттуда скатился на мох в метре от Хорзы. Хорза ногой отшвырнул эту штуку подальше и плашмя рухнул за тело монаха.
Граната взорвалась в воздухе прямо под балконом.
Хорза поднялся, когда эхо взрыва еще не успело вернуться, отразившись от алтаря. Он прыгнул сквозь дверной проем в дальней части балкона – выставил вперед руку, оттолкнулся от мягкого угла стены, развернулся и приземлился на колени. Потом он протянул руку, выхватил пистолет монаха из вялых пальцев мертвеца, и в этот момент балкон со скрипом и хрустом начал отделяться от стены. Хорза успел отпрыгнуть назад в коридор у себя за спиной. Балкон, окруженный тускло сверкающим облаком осколков, полетел в пустое пространство зала и с жутким грохотом рухнул на пол внизу, увлекая за собой тело мертвого монаха.
Хорза увидел еще какие‑то фигуры людей, разбежавшихся в стороны в темноте под ним, и принялся палить вниз из новообретенного пистолета. Затем он повернулся и окинул взглядом коридор, где теперь находился, пытаясь понять: есть ли путь, ведущий вниз, в зал, или даже наружу. Хорза проверил взятый у мертвого монаха пистолет – тот был гораздо лучше его ружья. Он забросил свое старое ружье на плечо, пригнулся и побежал по коридору, прочь от двери, ведущей в зал. Плохо освещенный коридор загибался вправо. По мере отдаления от двери Хорза распрямлялся – здесь гранаты уже были не страшны. Но тут в зале у него за спиной все и началось.
Первое, что он вдруг понял, – перед ним появилась его тень: она кривлялась и танцевала на стене изогнутого коридора. Потом Хорзу догнали звук взрыва и мощная ударная волна, от которой у него подогнулись колени и чуть не разорвались барабанные перепонки. Он быстро опустил щиток шлема и снова пригнулся, поворачиваясь назад к залу и ярким вспышкам света. Даже через шлем до него доносились крики, звуки выстрелов и взрывов. Он бросился назад и, рухнув на то место, где лежал раньше, посмотрел в зал.
Как только Хорза понял, что произошло, он пригнул голову и, работая локтями, принялся отползать назад. Он хотел броситься наутек, но остался лежать на месте, высунул дуло пистолета, взятого у монаха, за угол дверного косяка и дал длинную очередь в направлении алтаря. Хорза жал на спусковой крючок, пока не кончились патроны, но при этом старался держать голову повернутой в сторону, как можно дальше от двери. Потом он отбросил пустой пистолет в сторону, взял собственное ружье и стрелял, пока того не заклинило. После этого он вскочил на ноги и побежал по коридору, прочь от двери, ведущей в зал. Он не сомневался, что остальные члены отряда делали то же самое, если могли.
В увиденное было просто невозможно поверить, но, хотя Хорза смотрел ровно столько, чтобы в его глазах запечатлелся единый, почти неподвижный образ, он понял, что он видит и что здесь происходит. Он на бегу пытался сообразить, почему Храм Света устойчив к действию лазеров. Добежав до Т‑образного пересечения, он остановился.
Он шарахнул прикладом ружья по заросшему мхом углу стены, металлическое соединение явно прогнулось, но Хорза почувствовал под прикладом кое‑что еще. С помощью слабеньких фонариков скафандра, расположенных по обе стороны щитка, он осветил то, что находилось подо мхом.
«О боже…» – выдохнул он, ударил по другой части стены и посмотрел туда. Он вспомнил, как он ушиб руку, – тогда под содранным мхом что‑то сверкнуло, и он решил, что ступени сделаны из стекла; вспомнил хруст у себя под коленом на галерее. Он прислонился к мягкой стене, чувствуя, как к его горлу подступает тошнота.
Никому никогда не могло прийти в голову сделать лазероупорным целый храм или даже один большой зал. Такое сооружение было бы чудовищно дорогим и явно излишним на третьестепенной планете. Нет; возможно, все внутренности дворца (он вспомнил песчаник, в который была вделана внешняя дверь) были сделаны из кристаллических блоков – именно они находились подо мхом. Ударь по ним лазером, и мох в мгновение ока испарится, а внутренняя поверхность кристалла отразит остальную часть светового импульса и любые последующие выстрелы, попавшие в это место. Он посмотрел еще раз туда, куда пришелся второй удар прикладом, заглянул поглубже под прозрачную поверхность и увидел огни собственного скафандра: тускло посверкивая, они отражались от зеркальной границы, что располагалась где‑то внутри. Хорза оттолкнулся и побежал в правый коридор, мимо тяжелых металлических дверей, а потом вниз, по спиральным ступенькам – туда, где мелькнула вспышка света.
В зале парил хаос, подсвеченный лазерами. Единственный взгляд, совпавший с несколькими вспышками, выжег изображение на его сетчатке, которое, как ему казалось, он все еще мог слабо видеть. В одном конце зала, на алтаре, скорчившись, стояли монахи и вели огонь взрывными зарядами с химической начинкой; вокруг них клочья сгорающего мха превращались в темные вспышки дыма. В другом конце зала несколько человек из вольного отряда стояли, лежали или шли, пошатываясь; их огромные тени плясали на стене позади них. Они проигрывали схватку, несмотря на все свое вооружение, – лучи из их собственного оружия отражались от дальней стены и поражали самих же стрелявших. Те даже не понимали, что лазерный луч на своем пути встречает внутреннюю поверхность кристаллических блоков. Судя по их неуверенным и слепым движениям (они шли, выставив вперед локти, и стреляли с помощью одной руки), по крайней мере двое из них уже потеряли зрение.
Хорза прекрасно понимал, что его собственный костюм, а уж тем более щиток не в состоянии защитить от лазерного оружия, будь то видимый луч или же рентгеновский. Все, что он мог сделать, это держать голову подальше от линии огня и выпустить оставшиеся у него заряды, надеясь поразить одного‑другого священника или их охранников. Ему повезло: за тот короткий промежуток времени, что он высовывался, оглядывая зал, огонь миновал его, и теперь он мог только одно – побыстрее убраться отсюда. Хорза попытался кричать в микрофон шлема, но коммуникатор был мертвее мертвого, его голос прозвучал только в пространстве шлема, а через наушники он себя не услышал.
Он увидел впереди еще одну нечеткую фигуру – неясный силуэт человека: тот скрючился у самой стены в пятне дневного света, шедшего из другого коридора. Хорза устремился в дверной проем. Человек не шелохнулся.
Хорза проверил свое ружье; кажется, удары о кристаллическую стену не нанесли ему вреда. Вспышка огня – и человек безвольно свалился на пол. Хорза миновал дверной проем и подошел к нему.
Это был еще один монах; его безжизненная рука сжимала пистолет. Бледное лицо белело в свете, поступавшем из другого прохода. На стене за телом виднелись проплешины сожженного мха, под которым проступал чистый, неповрежденный кристалл. После выстрелов Хорзы оставались отверстия, но на рясе монаха, напитанной теперь ярко‑красной кровью, лазерными лучами были прожжены еще и дыры. Хорза высунул голову за угол, глядя в поток света.
В рассветном сиянии, обрамленный дверным проемом, на мху лежал кто‑то в скафандре. Рука с ружьем в ней была вытянута, и ствол направлен вдоль коридора прямо на Хорзу. За человеком в скафандре была видна тяжелая дверь – перекошенная, она висела на одной петле. «Это Гоу», – подумал Хорза, опять посмотрел на дверь и подумал, что она какая‑то неправильная. Дверь и стены подле нее были покрыты лазерными ожогами.
Хорза подошел по коридору к лежащей фигуре и перевернул ее, чтобы увидеть лицо. На секунду все поплыло перед его глазами. Это была не Гоу, а ее подруга – ки‑Алсорофус. На почерневшем, искаженном лице погибшей женщины сухие глаза смотрели сквозь все еще прозрачный щиток шлема. Хорза осмотрел дверь и коридор. Конечно, он оказался в другой части храма. Все так же, только другие коридоры и другой человек…
В скафандре женщины кое‑где виднелись дыры глубиной в несколько сантиметров. Запах горелой плоти проник сквозь плохо подогнанный скафандр Хорзы, и у него запершило в горле. Он встал, взял лазер ки‑Алсорофус, через полу оторванную дверь вышел на дорожку и побежал по ней. Когда он свернул за угол, пришлось пригнуться – снаряд микрогаубицы попал совсем рядом с наклонной стеной храма, и вверх поднялся фонтан сверкающих осколков кристалла и красноватой крошки песчаника. Из леса еще стреляли плазменные пушки, но летающих фигур видно не было. Хорза искал их взглядом и вдруг почувствовал скафандр сбоку от себя: кто‑то стоял в нише стены. Узнав костюм Гоу, он замер примерно в трех метрах от нее, а она тем временем внимательно его разглядывала, потом медленно подняла щиток шлема. Лицо ее было серым; черные, глубоко посаженные глаза устремлены на лазерное ружье в руках Хорзы. Гоу смотрела на него так, что он пожалел – почему не проверил, включено ли еще лазерное ружье ки‑Алсорофус. Он посмотрел на оружие в своих руках, потом опять на женщину, все еще не сводившую с него глаз.
– Я… – начал объяснять он.
– Она убитый, да? – Голос женщины прозвучал ровно. Хорзе показалось, что она вздохнула, и он, набрав в легкие воздуха, хотел было заговорить, но Гоу тем же монотонным голосом продолжила: – Я думала, я слышать ее.
Ее рука с пистолетом неожиданно взметнулась вверх, сверкнув сталью на фоне розово‑голубого утреннего неба. Хорза сразу понял, что она делает, и метнулся вперед, выкинув вперед руку, хотя и знал, что расстояние между ними слишком велико и ничего сделать он не сумеет.
– Нет! – успел крикнуть он, но ствол уже был во рту женщины.
Мгновение спустя, когда Хорза инстинктивно пригнулся и закрыл глаза, задник шлема Гоу взорвался вспышкой невидимого света, и покрытая мхом стена позади женщины окрасилась в красный цвет.
Хорза присел на корточки, поставил ружье перед собой и обхватил ладонями его ствол, уставившись взглядом в далекие джунгли. «Какое разорение, – подумал он. – Какое, черт побери, бессмысленное, тупое, варварское разорение». Он не думал о том, что сделала с собой Гоу, но потом взгляд Хорзы вернулся к красному пятну на наклонной стене и неподвижной фигуре Гоу, и мысли его тоже вернулись к ней.

Хорза уже собирался спуститься по внешней стене храма, когда заметил над собой движение. Он повернулся и увидел, как на дорожку приземляется Йелсон. Она бросила взгляд на тело Гоу, потом оба обменялись сведениями о происходящем – Йелсон сообщила о том, что слышала по открытому каналу коммуникатора, Хорза о том, что видел в зале, – и решили оставаться на месте, пока не появится кто‑нибудь еще, пока есть хоть какая‑то надежда. По словам Йелсон, во время боя в зале наверняка погибли только Рава Гэмдол и Тзбалик Одрейи, но там были еще трое братсилакинов: от них не поступало никаких известий после того, как связь по открытому каналу снова наладилась и крики по большей части прекратились.
Крейклин был жив и здоров, но потерялся, потерялась и Доролоу – сидела где‑то и плакала: может быть, ослепла. Ленипобра, вопреки всем советам и приказам Крейклина, вошел в храм через люк в крыше и теперь пробирался вниз, пытаясь спасти тех, кого еще можно было спасти, используя только свой маленький пулевой пистолет.
Йелсон и Хорза сели на дорожке спиной к спине. Женщина рассказывала мутатору, что происходит в храме. Над ними пролетел Ламм, направившись в джунгли: там он взял у протестующего Вабслина одну из плазменных пушек. Ламм как раз приземлился неподалеку от Хорзы и Йелсон, когда Ленипобра гордо сообщил, что нашел Доролоу, а Крейклин передал, что видит дневной свет. Но от братсилакинов пока не было никаких известий. Из‑за угла на дорожке появился Крейклин. Показался и Ленипобра – он прижимал к своему скафандру Доролоу – и, сделав несколько больших, медленных прыжков (его антиграв действовал, но поднять Ленипобру вместе с женщиной не мог), спустился но стене.
Все направились назад к шаттлу. Джандралигели заметил какое‑то движение на дороге за храмом, и из джунглей с обеих сторон был открыт прицельный огонь. Ламм хотел было пальнуть по храму из плазменной пушки, чтобы испарить несколько монахов, но Крейклин приказал отходить. Ламм сбросил им вниз плазменную пушку и поплыл в направлении шаттла, громко чертыхаясь по открытому каналу, которым Йелсон все еще пыталась воспользоваться, чтобы вызвать братсилакинов.
Они продирались через высокую траву и кусты, слыша над собой завывания плазменных снарядов – отход прикрывал Джандралигели. Время от времени приходилось пригибаться, уклоняясь от пуль из мелкокалиберных ружей, срезавших траву вокруг них.

Они лежали в ангаре «Турбулентности чистого воздуха» рядом со все еще теплым шаттлом, который остывал, потрескивая и пощелкивая, после скоростного подъема сквозь атмосферу.
Ни у кого не было желания говорить. Все просто сидели или лежали на палубе, некоторые привалились спиной к теплому шаттлу. Те, кто побывал внутри храма, никак не могли прийти в себя, но и знавшие о том, что творилось внутри, лишь понаслышке, благодаря коммуникаторам, тоже пребывали в состоянии легкого шока. Вокруг них как попало лежали шлемы и оружие.
– Храм Света, – сказал наконец Джандралигели и то ли усмехнулся, то ли фыркнул.
– Пропади он пропадом, этот свет, – поддакнул ему Ламм.
– Мипп, – сказал Крейклин усталым голосом в свой шлем, – есть сигналы от братсилакинов?
Мипп, все еще находившийся на малом мостике «ТЧВ», ответил, что никаких.
– Разбомбить их к херам, – сказал Ламм. – Сбросить на них атомную бомбу.
Никто не ответил. Йелсон медленно встала, вышла из ангара и направилась по лестнице на верхнюю палубу. В одной руке у нее болтался шлем, в другой – ружье, голова была низко опущена.
– Боюсь, мы потеряли радар. – Вабслин закрыл смотровой лючок и выкатился из‑под носа шаттла. – Та первая очередь… – Голос его замер.
– Хорошо хоть никто не ранен, – сказал Нейсин и посмотрел на Доролоу. – Как твои глаза? Лучше? – Женщина кивнула, но глаз не открыла. Нейсин тоже кивнул. – Куда как хуже, когда есть раненые. Нам еще повезло. – Он сунул руку в небольшой отсек на груди своего скафандра, вытащил оттуда маленький металлический сосуд, приложился к клапану на верхушке, поморщился и тряхнул головой. – Да, нам повезло. А те, кто погиб, так это случилось очень быстро. – Он покивал сам себе, ни на кого не глядя и не заботясь, слушает ли его кто‑нибудь. – Вы посмотрите, все, кого мы потеряли, делили одну и ту же… я хочу сказать, они жили парами… или по трое… да?
Он сделал еще глоток и опять тряхнул головой. Доролоу, сидевшая рядом с Нейсином, протянула к нему руку. Тот удивленно посмотрел на нее и протянул ей фляжку, а она, сделав глоток, вернула ее Нейсину, который оглядел всех, – но больше никто не попросил.
Хорза сидел молча, глядя на холодные огни ангара и пытаясь прогнать от глаз сцену, свидетелем которой он был в зале храма, погруженного в темноту.

«Турбулентность чистого воздуха» покинула орбиту, включив термоядерный двигатель, и направилась к внешней границе гравитационного колодца Марджойна, где можно было запустить гипердвигатели. Отряд так и не дождался сигнала от братсилакинов и не стал бомбить Храм Света, а взял курс на орбиталище Вавач.
По радиосообщениям, перехваченным с планеты, стало понятно, что происходило на ней и что заставило монахов и жрецов храма так хорошо вооружиться. На Мар‑джойне воевали друг с другом два национальных государства, а храм находился вблизи границы между ними и поэтому постоянно ожидал нападения. Одно из государств более или менее склонялось к социалистической ориентации, а в основе другого лежала официальная религия, и жрецы из Храма Света исповедовали одну из разновидностей этой воинствующей веры. Война отчасти была вызвана разворачивающимся вокруг планеты всегалактическим конфликтом и сама являлась его приблизительным отражением, только в уменьшенном масштабе. Именно это отражение, как понял Хорза, и погубило отряд, действуя столь же эффективно, как и рикошеты лазерных лучей.

Хорза не был уверен, что ему удастся уснуть этой ночью. Несколько часов он пролежал без сна, слушая тихие стоны Вабслина, которого снедали кошмары. Потом в дверь каюты тихонько постучали; вошла Йелсон и села на его койку. Женщина положила голову на плечо Хорзы, и они обнялись. Немного погодя она взяла его за руку и молча повела по коридору прочь от столовой (вспышки света там и приглушенная музыка свидетельствовали о том, что бодрствующий Крейклин снимал напряжение при помощи флакона с наркотиком и голографозвуковой музыки), вниз, в каюту, которую совсем недавно делили Гоу и ки‑Алсорофус.
И в темноте каюты, на маленькой кровати, пропитанной чужими запахами, удивляющей прикосновениями необычных тканей, они совершили все тот же древний акт, который в их случае был (и оба это знали) почти наверняка бесплодным скрещением видов и культур, разделенных тысячами световых лет. А потом они уснули.

Состояние игры: 1

Фал 'Нгистра наблюдала, как по далекой равнине, на расстоянии в десять километров по горизонтали и в километр по вертикали, тянутся тени облаков, а потом, вздохнув, перевела взгляд на заснеженные горные вершины по другую сторону полей. До гряды было добрых тридцать километров, но Фал 'Нгистра видела резкие, отчетливые очертания гор в разреженном воздухе, который они пронзали своими пиками, сверкающими ледяной белизной. И даже на таком расстоянии, сквозь толщу атмосферы, их блеск раздражал глаза.
Фал развернулась и неуверенной походкой, так не соответствующей ее юным годам, пошла по широким плитам террасы перед домом. Решетка над ее головой была усыпана яркими красными и белыми цветами, тени которых образовывали симметричный узор на террасе. Женщина шла сквозь свет и тени, и ее волосы по мере перемещения из света в тень то тускнели, то отливали золотым блеском.
На дальнем конце террасы появился темно‑серый корпус автономника по имени Джейз. Фал улыбнулась, увидев его, и села на каменную скамейку, выступавшую из низкой стены, которая скрывала террасу от посторонних взглядов. Хотя дом стоял на большой высоте, сегодня здесь было жарко и безветренно. Фал вытерла чуть вспотевший лоб, глядя на старого автономника, который летел к ней над террасой. По его корпусу пробегали полосы света, подчиняясь четкому ритму. Автономник опустился на камни рядом со скамейкой, и его широкая плоская верхушка оказалась примерно на одной высоте с головой девушки.
– Прекрасный день, правда, Джейз? – сказала Фал, снова посмотрев на далекие горы.
– Прекрасный, – ответил Джейз.
У автономника был необычно низкий и полнозвучный голос, и он умело им пользовался. Уже больше тысячи лет автономники Культуры имели поля ауры, менявшие окраску в зависимости от настроения, – это был их эквивалент мимики и жестов, – но старого Джейза изготовили задолго до того, как додумались до полей ауры, а когда ему предложили пройти соответствующую модернизацию, он отказался. Джейз предпочитал передавать оттенки чувств с помощью голоса или оставаться непроницаемым.
– Вот ведь ерунда! – Фал тряхнула головой, разглядывая снег на вершинах. – Как хочется в горы!
Она щелкнула языком и посмотрела на свою правую ногу, вытянутую вперед. Восемь дней назад она сломала ее во время восхождения на гору, расположенную с другой стороны равнины. Теперь нога в шине была обмотана тонкими бинтами, которые скрывались под модными узкими брюками.
Фал подумала, что Джейз мог бы воспользоваться поводом и еще раз прочесть ей лекцию о преимуществах восхождений с поплавковой подвеской, автономником‑спасателем или как минимум со спутником, но старая машина ничего не сказала. Фал посмотрела на него. Ее загорелое лицо заблестело на солнце.
– У вас есть что‑то для меня, Джейз? Дело?
– К сожалению, да.
Фал поудобнее уселась на каменной скамейке и скрестила руки. Джейз выпустил из своей оболочки короткое силовое поле, чтобы поддержать ее беспомощно вытянутую ногу, хотя прекрасно знал, что силовые поля шины принимают всю нагрузку на себя.
– Ну, выкладывайте! – сказала Фал.
– Возможно, вы помните один из пунктов сводки новостей восемнадцатидневной давности – о нашем корабле, собранном на космической фабрике в секторе пространства вовнутрь от Сумрачного Залива. Фабрике пришлось самоуничтожиться, то же самое сделал позднее и созданный ею корабль.
– Помню, – сказала Фал, которая вообще мало что забывала, а уж если речь шла о сводках новостей, то их она помнила всегда от и до. – Он был собран на скорую руку, потому что фабрика пыталась спасти Разум, предназначенный для всесистемного корабля.
– Вот в этом‑то и закавыка, – сказал Джейз слегка усталым голосом.
Фал улыбнулась.
Не было никаких сомнений: Культура во всех вопросах стратегии и тактики войны, которую она теперь ведет, стопроцентно полагается на свои машины. Можно было утверждать даже, что Культура – это ее машины, что машины представляют ее на более глубинном уровне, чем любой отдельный индивидуум или группа индивидуумов внутри общества. Разумы, производимые ныне на фабриках Культуры (кроме Разумов орбиталищ и крупнейших всесистемных кораблей), представляли собой самые сложные сгустки материи в галактике. Они были настолько умны, что ни один человек не был в состоянии оценить их способности (да и сами машины не умели рассказать о них представителям вида, столь ограниченного в своих возможностях).
Культура (еще в те времена, когда об Ид иранской войне не было и речи) делала ставку не столько на человеческий мозг, сколько на свои машины: сначала шли интеллектуальные гиганты, затем менее впечатляющие, но все же разумные машины, после них – быстродействующие, но основанные на формальной логике и предсказуемые компьютеры, и наконец – мельчайшие чипы (например, в микроракетах), едва ли более разумные, чем мухи. Объяснялось это тем, что Культура считала себя рационально устроенным обществом, и машины, пусть даже наделенные сознанием, были в большей степени способны достигнуть этого вожделенного состояния, а достигнув – более эффективно пользоваться своим положением. Культуру это устраивало.
Кроме того, это позволяло людям Культуры заниматься действительно важными вещами – спортом, играми, любовью, изучением мертвых языков, варварских обществ и нерешаемых проблем, а также покорением горных вершин без страховочных приспособлений.
Неправильное истолкование этой ситуации могло навести на такую мысль: стоит Разумам Культуры обнаружить, что некоторые гуманоиды фактически способны быть с ними на равных и даже превзойти их в умении правильно оценить тот или иной ряд фактов, как это приведет к возмущению машин и короткому замыканию в их цепях. Однако подобное допущение было бы неверным. Разумы приходили в восторг от того, что человеческий мозг с его хаотическим набором невысоких умственных способностей может вследствие некоего движения нейронов выдать решение проблемы, и это решение будет ничуть не хуже их собственного. Конечно, этому существовало объяснение: вероятно, такие способности были связаны с особой причинно‑следственной логикой, понять которую не могли даже самые могущественные, почти богоподобные Разумы. Кроме того, вполне вероятно, что тут играла свою роль и чистая случайность, закон больших чисел.
Население Культуры в общей сложности превышало восемнадцать триллионов человек, и почти все они были хорошо ухожены, прекрасно образованы и имели живой ум, но только тридцать или сорок из них обладали этой необыкновенной способностью прогнозировать и оценивать события на равных с хорошо информированными Разумами (которых уже существовало много сотен тысяч). Не исключалось, что это просто удачное стечение обстоятельств – если в течение некоторого времени подбрасывать в воздух восемнадцать триллионов монеток, то некоторые из них много‑много раз подряд будут падать одной стороной.
Фал 'Нгистра была рефератором Культуры, одной из этих тридцати на восемнадцать триллионов; она могла предложить вам свое интуитивное видение того, что должно произойти, или сказать вам, почему, по ее мнению, то, что случилось, случилось именно так, а не иначе. И почти всегда она была права. Ей постоянно предлагали проблемы и идеи, одновременно используя ее и вознося на пьедестал. Все, что она изрекала или делала, непременно фиксировалось: ни одно из ее ощущений не оставалось незамеченным. Однако она упрямо настаивала на том, что если она уходит в горы (одна или с друзьями), то должна быть предоставлена сама себе и Культура не должна за ней наблюдать. Фал непременно брала с собой карманный терминал, записывавший все происходящее с ней, но при этом отказывалась от прямой связи с какой‑либо из частей сетевого Разума на той плите, где она проживала.
Из‑за этого своего упрямства она и пролежала в снегу с раздробленной ногой целые сутки, пока ее не нашел поисковый отряд.
Автономник Джейз начал излагать ей подробности вылета безымянного корабля с материнской фабрики, его перехвата и самоуничтожения. Но Фал отвернула голову и слушала вполуха. Ее взгляд и мысли были на далеких заснеженных склонах, по которым она надеялась подниматься через несколько дней, как только окончательно срастутся эти дурацкие кости в ноге.
Горы были прекрасны. По другую сторону прилепившейся к склону террасы возвышались другие горы, устремляющиеся в ясное голубое небо, но они выглядели совсем невинно по сравнению с крутыми высокими пиками за долиной. Фал знала, что именно поэтому ее и поместили в этот дом – надеялись, что она предпочтет невысокие горы, ведь до них можно было добраться без перелета через всю долину. Но идея была глупой: в окне дома должен был открываться вид на те самые пики, иначе Фал была бы сама не своя, а уж если она видит горы, то непременно должна на них подняться. Идиоты.
«На планете, – подумала она, – их так хорошо не разглядишь. Там не увидишь подножий, а здесь горы поднимаются прямо из долины».
Дом, терраса, горы и равнина находились на орбиталище. Этот мир построили люди или по меньшей мере машины, построенные машинами, построенными… И так едва ли не до бесконечности. Плита орбиталища была почти идеально плоской, хотя и слегка вогнутой по вертикали, но так как внутренний диаметр завершенного орбиталища – сформированного надлежащим образом, после соединения всех отдельных плит и удаления последней разделительной стены – составлял более трех миллионов километров, то кривизна его поверхности была намного меньше, чем на выпуклой поверхности любой из населенных планет. Поэтому Фал могла с высокой точки видеть далекие горы целиком, вплоть до подножий.
Фал подумала, что, должно быть, очень странно жить на планете, где кривизна поверхности мешает видеть далеко: например, там сначала видят над горизонтом верхушки мачт корабля, а все остальное – лишь по мере его приближения.
Вдруг она поняла, что на мысль о планете ее натолкнули какие‑то слова, только что сказанные Джейзом. Она повернулась и внимательно посмотрела на темно‑серую машину, прокручивая оперативную память назад, чтобы в точности припомнить сказанное.
– Этот Разум проник через гиперпространство под поверхность планеты? – спросила она. – А потом вышел в обычное пространство и оказался внутри ее?
– Во всяком случае, он сказал, что именно это и пытается сделать, когда слал кодированное сообщение в своем сигнале о самоуничтожении. Поскольку планета осталась на месте, ему это, видимо, удалось. Иначе как минимум полпроцента его массы прореагировали бы с массой планеты так, словно Разум изготовлен из антивещества.
– Понимаю. – Фал почесала пальцем щеку. – Я думала, это считается невозможным… – В ее голосе слышался вопрос. Она посмотрела на Джейза.
– Что? – переспросил он.
– То, что он сделал. – Она скорчила гримаску и нетерпеливо взмахнула рукой – как это так, ее не поняли мгновенно? – Войти внутрь такого большого объекта в гиперпространстве, а потом выпрыгнуть в обычное. Мне говорили, что даже мы на такое не способны.
– То же самое говорили и этому Разуму, но он находился в критическом положении. Сам Генеральный военный совет решил, что нам нужно попытаться повторить этот маневр с таким же Разумом на какой‑нибудь лишней планете.
– И что произошло? – спросила Фал, усмехнувшись при мысли о «лишней» планете.
– Ни один Разум не захотел даже обсуждать это предложение – слишком опасно. Даже те Разумы, которые имеют право быть избранными в Военный совет, высказались против.
Фал засмеялась и подняла взгляд на красные и белые цветы, увивающие решетку. Джейз, в глубине души безнадежный романтик, считал, что смех Фал подобен журчанию горного ручья, и, услышав его, непременно записывал для себя, будь то хихиканье или гогот, записывал, даже если она выходила за рамки приличий и грубо ржала. Джейз понимал, что машине, разумна она или нет, не дано умереть от стыда, но ни секунды не сомневался в том, что, если Фал о чем‑нибудь таком догадается, с ним это непременно случится. Фал перестала смеяться и спросила:
– А как она выглядит – эта штука? Я хочу сказать, их ведь никогда не видят непосредственно, они обязательно внутри чего‑нибудь – корабля или чего‑нибудь такого. И как оно… с помощью чего оно переходило в гиперпространство?
– Внешне это эллипсоид, – ответил Джейз своим обычным спокойным, размеренным тоном. – С включенными полями он похож на очень маленький корабль длиной около десяти метров, а диаметром два с половиной. Он состоит из нескольких миллионов компонентов, но самые важные из них – блоки мышления и памяти собственно Разума, они‑то из‑за своей высокой плотности и делают его таким тяжелым – почти пятнадцать тысяч тонн. Конечно, он снабжен собственным двигателем и несколькими генераторами полей, каждый из них может быть использован как аварийный движок и сконструирован с учетом этой возможности. Только внешняя оболочка Разума постоянно находится в реальном пространстве. Все остальное – по крайней мере, блоки мышления – остается в гиперпространстве… Предполагая, что Разум выполнил свое намерение, мы должны иметь в виду, что он мог осуществить этот маневр единственным способом, поскольку, как нам известно, у него нет ни гипердвигателя, ни перемещателя.
Джейз замолчал, увидев, что Фал подалась вперед, уперев локти в колени и сжав пальцы под подбородком. Потом она откинулась назад, и по ее лицу пробежала едва заметная тень. Джейз решил, что ей неудобно на жесткой каменной скамье, и распорядился, чтобы один из домашних автономников принес подушки; затем продолжил:
– У Разума есть внутренний гиперузел, но он предназначен только для расширения микроскопических объемов памяти, чтобы увеличивать пространство вокруг секторов информации в форме спиралей, состоящих из элементарных частиц третьего уровня, которые он хочет изменить. Нормальный предел объема такого гиперузла – меньше кубического миллиметра. Разум корабля каким‑то образом сумел так трансформировать это пространство, что оно вместило весь его объем, и перенес себя внутрь планеты. Логично предположить, что он двинется в пространство, занятое чистым воздухом, а потому очевидным выбором кажутся туннели Командной системы; Разум сообщил, что именно туда и направился.
– Так. – Фал кивнула. – Хорошо. А скажите‑ка… это что… – (К ней подлетел маленький автономник с двумя большими подушками.) – Ой, спасибо, – сказала Фал, приподнялась на одной руке и подсунула одну подушку под себя, а другую – себе за спину. Маленький автономник улетел назад в дом, Фал уселась поудобнее. – Это вы попросили принести подушки, Джейз?
– Нет, – солгал Джейз, втайне получая удовольствие. – Что вы хотели спросить?
– Эти туннели, – сказала Фал, расположившись поудобнее. – Командная система. Что это такое?
– Если кратко, то она состоит из пары петляющих туннелей диаметром двадцать два метра, расположенных в пяти километрах от поверхности. Общая длина системы – несколько сотен километров. Двигавшиеся по туннелям поезда в военное время были задуманы как мобильные командные центры государства, существовавшего на этой планете, когда та находилась на промежуточной стадии третьей фазы развития. В то время стандартным оружием были ядерные заряды, доставляемые при помощи управляемых транспланетарных ракет. Командная система была призвана…
– Понятно. – Фал быстро взмахнула рукой. – Защищать и оставаться в движении, чтобы ее не уничтожили. Верно?
– Да.
– А в каких горных породах были проложены туннели?
– В граните.
– Батолитическом?
– Секунду, – сказал Джейз, сверяясь с базой данных. – Да. Верно – батолит.
– Батолит? – Фал вскинула брови. – И больше ничего?
– Больше ничего.
– Там слегка пониженная сила тяжести? Толстая кора?
– И то и другое.
– Так. Значит, Разум находится в этих… – Она окинула взглядом террасу, ничего не видя перед собой, потому что перед ее мысленным взором предстали километры темных туннелей (к тому же она не могла не думать о том, что над ними наверняка есть высоченные горы: столько гранита, низкая гравитация – рай для альпиниста). Фал снова посмотрела на машину. – И что же случилось? Это Планета Мертвых. Неужели аборигены сами себя прикончили?
– Да, но при помощи не ядерного, а биологического оружия. Всех, до последнего гуманоида. Это случилось одиннадцать тысяч лет назад.
– Так‑так, – кивнула Фал.
Теперь было понятно, почему Дра'Азоны превратили Мир Шкара в одну из своих Планет Мертвых. Если ты принадлежишь к чисто энергетическому супервиду, давно прекратившему нормальное существование в материальной форме, и изо всех сил стараешься отгородить и сохранить для себя одну‑другую планету, которые, на твой взгляд, могли бы стать подходящим памятником смерти и тщете всего сущего, – тогда Мир Шкара с его короткой и ужасающей историей, видимо, будет самым подходящим объектом.
Ей пришла в голову одна мысль.
– А почему туннели за это время не завалило? Ведь пять километров породы наверху – это огромное давление…
– Мы не знаем, – вздохнул Джейз. – Дра'Азоны не слишком охотно делятся информацией. Возможно, создатели Системы разработали методику, которая позволяла строить высоконадежные туннели. Это маловероятно, но если так, то они были весьма изобретательны.
– Жаль, что они потратили всю свою изобретательность не на то, чтобы остаться в живых, а на то, чтобы провести массовую бойню с максимальной эффективностью, – сказала Фал, усмехнувшись.
Джейз с удовольствием выслушал слова (и с еще большим – смешок) девушки, но в то же время заметил в них налет той смеси презрения и покровительственного самодовольства, от которых люди Культуры никак не могли избавиться, рассуждая об ошибках менее продвинутых обществ. Между тем сами они далеко не были непогрешимы в те времена, когда их цивилизация только зарождалась. Однако суть от этого не менялась: опыт и здравый смысл подсказывали, что самый надежный способ избежать самоуничтожения – не обзаводиться средствами, которые могут этому способствовать.
– Значит, так, – сказала Фал, глядя на свою здоровую ногу, которой она постукивала по серым камням, – Разум находится в туннелях, а Дра'Азон – снаружи. А каковы пределы Барьера Тишины?
– Как обычно: полпути до другой ближайшей звезды. В случае с Миром Шкара это в настоящий момент триста десять стандартных световых дней.
– И?… – Она протянула к Джейзу руку и вскинула голову, подняв брови. Тени шевельнулись на ее шее, когда подул легчайший ветерок и заиграл цветами на решетке над ее головой. – Так в чем же проблема?
– Понимаете, – сказал Джейз, – причина, по которой Разуму вообще было разрешено проникнуть на планету, состоит в том…
– Критическое положение. Ясно. Продолжайте.
После того как Фал в первый раз принесла ему горный цветок, Джейз перестал обижаться, что она его постоянно перебивает. И он продолжил:
– На Мире Шкара есть небольшая база, как и практически на всех Планетах Мертвых. Как обычно, персонал базы набран из членов небольшого, номинально нейтрального, нединамичного общества, достигшего известной степени галактической зрелости…
– Мутатор, – неторопливо вставила Фал, словно найдя ответ на загадку, которую она решала несколько часов и которая оказалась такой простой. Она посмотрела через оплетенную цветами решетку на голубое небо, по которому плыли несколько белых облачков, потом снова перевела взгляд на машину. – Ведь так? Этот мутатор, который… и эта из Особых Обстоятельств… Бальведа… и планета, которой управляют маразматичные старики. На Мире Шкара есть мутаторы, и этот тип… – Она замолчала и нахмурилась. – Но я думала, он погиб.
– Нет, мы в этом не уверены. Последнее сообщение с экспедиционного корабля Контакта «Нервная энергия», похоже, свидетельствует о том, что он спасся.
– А что случилось с этим ЭКК?
– Мы не знаем. Связь с ним была потеряна, когда он пытался захватить в плен – не уничтожить – этот идиранский корабль. Оба считаются пропавшими.
– Значит, захватить? – язвительно сказала Фал. – Еще один склонный к позерству Разум? Но так оно и было, да? Идиране, возможно, использовали этого парня… как его? Нам известно его имя?
– Бора Хорза Гобучул.
– Тогда как у нас нет ни одного мутатора.
– Нет, есть. Но она сейчас на другом конце галактики: выполняет срочное задание, не связанное с этой войной. Ей понадобится полгода, чтобы добраться сюда. И потом, она ни разу не бывала на Мире Шкара; еще одна трудность в том, что Бора Хорза Гобучул как раз там бывал.
– О‑о, – сказала Фал.
– Кроме того, имеется неподтвержденная информация, что идиранский флот, который уничтожил пытавшийся спастись бегством корабль, совершил неудачную попытку последовать за нашим Разумом на Мир Шкара – высадить туда небольшой десант. Таким образом, у Дра'Азона, о котором идет речь, могла обостриться подозрительность. Он, возможно, и пропустил бы туда Бору Хорзу Гобучула, поскольку тот уже служил на планете смотрителем, но сказать наверняка, что он получил разрешение, мы не можем. Что касается всех остальных, то выдача разрешения для них более чем сомнительна.
– И конечно, не исключено, что этот бедолага погиб.
– Способность мутаторов выживать общеизвестна, и потом, было бы неразумно исходить слепо из такого допущения.
– И вас беспокоит, что он может добраться до этого драгоценного Разума и доставить его идиранам.
– Этого нельзя исключать.
– Предположим, так оно и случилось, Джейз, – сказала Фал, прищурившись и подавшись вперед, чтобы лучше видеть машину. – Что тогда? Неужели от этого так много зависит? Что будет, если идиранам в руки попадет этот предположительно изобретательный Разум‑малыш?
– Если исходить из того, что мы выиграем войну… – задумчиво сказал Джейз, – это может оттянуть ее окончание на энное количество месяцев.
– А это сколько? – спросила Фал.
– Я полагаю, от трех до семи. Зависит оттого, кто как умеет считать.
Фал улыбнулась.
– И проблема в том, что Разум не может самоуничтожиться, не сделав эту Планету Мертвых еще мертвее, чем она есть, то есть фактически не превратив ее в пояс астероидов.
– Именно так.
– Так что, может, этому дьяволенку не стоило так беспокоиться, спасаясь из уничтоженного корабля? Может, ему лучше было погибнуть вместе с ним?
– Это называется инстинктом самосохранения. – Джейз помолчал. Фал кивнула, и тогда он продолжил: – Этот инстинкт запрограммирован в большинстве живых существ. – Джейз демонстративно взвесил поврежденную ногу девушки в своем поле. – Хотя, конечно, всегда есть исключения…
– Да, – сказала Фал, улыбаясь снисходительной, как ей хотелось надеяться, улыбкой, – очень забавно.
– Теперь вы представляете себе эту проблему.
– Представляю, – согласилась Фал. – Конечно, мы могли бы осуществить там высадку при помощи силы и при необходимости разнести планету в мелкие клочья, и ну его к черту, этого Дра'Азона. – Она ухмыльнулась.
– Ну да, – ответил Джейз, – и таким образом поставить под угрозу исход войны. Ведь подобными действиями мы восстановим против себя силы, которые столь же многочисленны, сколь и могущественны. Мы с таким же успехом могли бы сдаться идиранам, но я полагаю, что мы и этого не сделаем.
– Ну, мы ведь должны рассмотреть все варианты, – рассмеялась Фал.
– Ода.
– Хорошо, Джейз. Если это все, дайте мне подумать немного, – сказала Фал 'Нгистра, она выпрямилась на скамейке, потянулась и зевнула. – Похоже, это любопытно. – Она покачала головой. – Хотя тут судьба, а с судьбой не поспоришь. Предоставьте мне всю информацию, которая, на ваш взгляд, может иметь к этому отношение. Я бы хотела немного сосредоточиться на этом участке войны. Всю информацию, которая есть о Сумрачном Заливе… по крайней мере всю, которую я смогу переварить. Хорошо?
– Хорошо, – ответил Джейз.
– М‑м‑м‑м, – пробормотала Фал, неопределенно кивая и глядя в никуда. – Да… все, что у нас есть об этом регионе вообще… я имею в виду объем… – Она описала рукой круг в воздухе, охватывавший в ее воображении несколько миллионов кубических световых лет.
– Ясно, – сказал Джейз и медленно уплыл из поля зрения девушки. Он направился назад по террасе к дому, сквозь полосы света и тени от решетки с цветами.
Девушка осталась одна; она чуть покачивалась взад‑вперед на своей скамейке, снова уперев в колени руки (одна была согнута, другая оставалась прямой) и взяв подбородок в ладони.
«Вот, значит, какие дела, – подумала она, – чуть‑чуть не убили бессмертного; могли крупно поссориться с тем, что большинство людей считают божеством, а я всего‑то метр с кепкой, но с расстояния в восемьдесят тысяч световых лет должна придумать выход из этой дурацкой ситуации. Хорошая шутка… Черт. Назначили бы они меня полевым рефератором там, где все происходит, вместо того чтобы сажать сюда, у черта на куличках. Отсюда только дорога туда занимает два года. Вот ведь ерунда».
Фал немного поерзала на скамейке и села так, чтобы больная нога могла лежать на скамейке, потом повернула лицо к горам, сверкающим с другой стороны долины. Она оперлась локтем о каменные перила и положила голову на ладонь, пожирая глазами пейзаж.
Интересно, спрашивала она себя, они и в самом деле держали слово и не вели за ней наблюдения, когда она уходила в горы? С них все может статься – могли приставить к ней маленького автономника, микроракету или что‑то в этом роде на случай, если что произойдет, а потом – после того происшествия, после того, как она упала, – оставили ее лежать там, перепуганную, замерзающую, страдающую от боли, чтобы убедить – мол, ничем подобным они не занимаются – и посмотреть, как это на нее воздействует; конечно, если только ее жизни не угрожала опасность. В конечном счете, она прекрасно знала, как работают их Разумы. Именно так поступала бы она сама, если бы командовала парадом.
«Может, плюнуть на все это? Уехать. Пусть сами занимаются этой своей войной. Беда только в том… что мне все это нравится…»
Она посмотрела на свою руку, золотисто‑коричневую в солнечных лучах. Затем сложила пальцы в кулак, разжала его, посмотрела на пальцы. «От трех… до семи… – Она подумала о руках идиран. – Зависит от того…»
Она снова поглядела на далекие горы за иссеченной тенями долиной и вздохнула.

5
МЕГАКОРАБЛЬ

Вавач лежал в пространстве наподобие браслета на руке гигантского бога. Петля диаметром в четырнадцать миллионов километров блестела и сверкала голубым и золотым на фоне угольно‑черной бездны космоса. Пока «Турбулентность чистого воздуха» мчалась по гиперпространству к орбиталищу, большинство членов отряда наблюдали, как приближается цель их путешествия, на главном экране в столовой. На фоне аквамаринового моря, покрывавшего большую часть поверхности этого артефакта с его сверхплотным базовым веществом, были рассыпаны массивы белых облаков – громадные штормовые системы или гигантские гряды. Часть их, казалось, простирается во всю ширину медленно поворачивающегося орбиталища.
Но лишь с одного края этой извивающейся водяной ленты была видна земля: она притулилась к наклонной стене из чистого кристалла, опоясывающей море. Хотя с такого расстояния полоска земли казалась тоненькой коричневой ниточкой, лежащей на кромке огромного раскатанного рулона яркой голубизны, на самом деле она имела ширину до двух тысяч километров. Вавач не испытывал нехватки в суше.
Самой большой достопримечательностью этого орбиталища, и прежде и теперь, были мегакорабли.

– И у тебя нет никакой религии? – спросила Доролоу у Хорзы.
– Есть, – ответил он, не отводя глаз от экрана на стене, располагавшегося над концом главного стола. – Мое выживание.
– Значит… твоя религия умрет с тобой. Как это печально, – сказала Доролоу, переводя взгляд с Хорзы на экран.
Мутатор оставил это замечание без ответа.
Разговор их начался, когда Доролоу, пораженная красотой этой громады, выразила убеждение, что, хотя орбиталище и сотворено существами низменными, которые ничем не лучше людей, но оно в то же время есть грандиозное подтверждение Божьего могущества, поскольку Бог сотворил человека и все другие одушевленные существа. Хорза не согласился; он был искренно раздражен тем, что эта женщина ставит на службу собственной системе убеждений даже такое очевидное свидетельство силы разума и усердия.
Йелсон, которая сидела за столом рядом с Хорзой, легонько прикасаясь ногой к коленке мутатора, положила локти на пластик столешницы, рядом с тарелками и стаканами.
– И через четыре дня они собираются его уничтожить. Вот расточительство!
Могло это стать началом долгого разговора или нет, она так и не узнала, потому что из громкоговорителя в столовой раздался треск, а потом – уже разборчиво – голос Крейклина из пилотской кабины:
– Эй, ребята, я подумал, вам будет интересно это увидеть.
Изображение орбиталища исчезло. Некоторое время экран оставался темным, а потом появились мигающие буквы сообщения:

предупреждение/сигнал/ предупреждение/сигнал/ предупреждение/сигнал: 
внимание всем кораблям! орбиталище вавач и центр управления (цупр) со всеми вспомогательными системами будут уничтожены, повторяю: уничтожены в а/4872. 0001 ровно по марейнскому времени (эквивалентное время г‑цупра 00043. 2909. 401; эквивалентное время лимба три 09.256. 8; эквивалентное относительное идиранское время ку’ури‑балта 359.0021; эквивалентное время вавач сег 7‑е 4010.5) путем гиперсеточной интрузии уровня новой звезды и последующей бомбардировки савом. отправлено «эсхатологом» (временное имя), всесистемным кораблем культуры. время отправки а/4870. 986; все транспорты марейна… конец секции сигнала… повтор сигнала номер один из семи следует… предупреждение/сигнал/ предупреждение/ сигнал… 

– Мы попали в оболочку послания, – добавил Крейклин. – Встретимся позже.
В громкоговорителе снова раздался треск, потом наступила тишина. Буквы на экране погасли, и снова появилось изображение орбиталища.
– Гм‑м, – сказал Джандралигели, – коротко и ясно.
– Как я и говорила. – Йелсон кивнула в сторону экрана.
– Я помню… – медленно сказал Вабслин, глядя на яркую сине‑белую полосу на экране, – когда я был совсем маленький, один из моих учителей пустил игрушечную лодочку из металла в ведро с водой. Потом он поднял ведро за дужку, а другой рукой прижал меня к своей груди, чтобы я мог видеть то же, что и он. Он стал вращать ведро все быстрее и быстрее, центростремительная сила поднимала его, и наконец ведро приняло горизонтальное положение, а поверхность воды в нем находилась под углом в девяносто градусов к полу, и большая взрослая рука крепко держала меня за живот, и все вокруг меня вращалось, а я смотрел на игрушечную лодочку, которая по‑прежнему плавала в воде, хотя вода стояла вертикально передо мной, и учитель сказал: «Вспомни это, если тебе повезет и ты увидишь мегакорабли Вавача».
– Да? – сказал Ламм. – Похоже, они собираются отпустить к херам ручку этого ведра.
– Будем надеяться, что мы успеем убраться с поверхности до того, как они это сделают, – сказала Йелсон.
Джандралигели повернулся к ней и поднял бровь:
– После нашего недавнего фиаско, дорогая, меня уже ничто не удивит.
– Легкая прогулка, – со смехом сказал старик Авигер.

Перелет с Марджойна на Вавач занял двадцать три дня. Отряд понемногу оправился от неудачной атаки на Храм Света. Участники нападения получили незначительные царапины и ушибы; Доролоу на несколько дней ослепла на один глаз, и все ушли в себя – тише воды, ниже травы, – но когда в поле зрения появился Вавач, жизнь на борту корабля (при том, что людей стало меньше) настолько наскучила отряду, что всем не терпелось опять в дело.
Хорза взял себе лазерное ружье, которое принадлежало ки‑Алсорофус, починил и немного усовершенствовал скафандр, насколько позволяли возможности мастерской «ТЧВ». Крейклин не мог нахвалиться скафандром, реквизированным у Хорзы, – этот скафандр позволил ему избежать крупных неприятностей в зале Храма Света. Хотя в Крейклина вес же попало несколько мощных огневых импульсов, на скафандре не было видно ни царапинки, не говоря уже о серьезных повреждениях.
Нейсин сказал, что все равно никогда не любил лазерное оружие и больше не собирается им пользоваться; у него было прекрасное пулевое ружье, легкое и скорострельное, и достаточно боеприпасов. Он сказал, что станет брать это ружье на задания, когда не будет пользоваться микрогаубицей.
Хорза и Йелсон теперь каждую ночь спали вместе в каюте, которая отныне принадлежала им двоим, а раньше – двум погибшим женщинам. За долгие дни перехода они стали ближе друг к другу, но для начинающих любовников говорили сравнительно мало. Казалось, обоих это устраивало. Тело Хорзы полностью восстановилось после имитации геронтократа, и ничто больше не напоминало о сыгранной им роли. Но хотя он сказал членам отряда, что теперь выглядит так, как выглядел всегда, на самом деле он лепил себя по образцу Крейклина. Хорза стал чуть выше и шире в груди, чем в обычном нейтральном состоянии, волосы его стали темнее и гуще. Он, конечно, пока не мог позволить себе изменить лицо, но под светло‑коричневой лицевой поверхностью все уже было готово. Короткий транс – и Хорза вполне сойдет за капитана «Турбулентности чистого воздуха». Возможно, Вавач предоставит ему случай, который он ищет.
Он долго и напряженно размышлял над тем, что ему делать теперь, когда он присоединился к вольному отряду и пребывал в относительной безопасности, но был отрезан от своих нанимателей‑идиран. Он в любой момент мог пуститься в свободное плавание, но ему не хотелось подводить Ксоралундру – не важно, жив старый идиранин или мертв. Это означало бы, кроме того, бегство от войны, от Культуры и от миссии по противодействию Культуре, которую Хорза собирался выполнить. Кроме того, на первом месте у Хорзы стояла еще одна мысль, которую он обдумывал до того, как получил задание отправиться на Мир Шкара, – мысль о возвращении к старой любви.
Звали ее Сро Кьерачелл Зорант. Она была, что называется, спящим мутатором, то есть не имела ни нужной подготовки, ни желания перевоплощаться, и приняла должность на Мире Шкара. Приняла отчасти потому, что ей стала невыносима сгущающаяся атмосфера враждебности на родине мутаторов – астероиде Хейбор. Это случилось семь лет назад, когда Хейбор уже находился в идиранской – по общему признанию – сфере влияния и когда многие мутаторы уже поступили на службу к идиранам.
Хорзу отправили на Мир Шкара частично в качестве наказания, а частично для его же защиты. Группа мутаторов составила заговор с целью активировать древние силовые агрегаты астероида и увести его из идиранской сферы влияния, чтобы их дом и биологический вид остались нейтральными в войне, которая неизбежно шла к ним. Хорза узнал о заговоре и убил двух его участников. Суд Академии военных искусств на Хейборе (главная власть на астероиде во всем, кроме своего названия) пошел на компромиссное решение, которое удовлетворяло, с одной стороны, общественное мнение, требовавшее наказать Хорзу за убийство мутаторов, а с другой – их собственное чувство благодарности убийце. Перед судом стояла трудная задача, поскольку большинство мутаторов были отнюдь не в восторге от идеи сохранения статус‑кво, то есть пребывания в сфере влияния идиран. Отправив Хорзу на Мир Шкара с приказом оставаться там несколько лет (и ограничившись этим наказанием), суд надеялся удовлетворить обе заинтересованные стороны, каждая из которых считала бы, что ее мнение восторжествовало. И старания суда увенчались успехом в том смысле, что мятежа не произошло, Академия осталась главной властью на астероиде, а спрос на услуги мутаторов стал высоким, как никогда за все время существования этого уникального вида.
Хорзе в некотором смысле повезло. У него не было ни друзей, ни связей, родители его умерли, клан практически прекратил существование – остался только он. В обществе мутаторов важную роль всегда играли семейные узы, и, не имея ни влиятельных родственников, ни друзей, которые заступились бы за него, Хорза, возможно, отделался легче, чем мог рассчитывать.
Снега Мира Шкара остужали подошвы Хорзы меньше года. Вскоре он покинул эту планету, поступив на службу к идиранам; те вели войну против Культуры как до, так и после того, как война была официально названа таковой. За время пребывания на планете у него завязались отношения с одним из находившихся там четырех мутаторов – женщиной по имени Кьерачелл, которая не соглашалась почти ни с чем, во что верил Хорза, и все же любила его душой и телом. Хорза знал, что, когда он покинул планету, больше переживала она, а не он. Он был рад этой связи, девушка ему нравилась, но он не чувствовал ничего такого, что обычно чувствуют люди, когда влюбляются, и ко времени отъезда эта связь ему начала (только начала) приедаться. Тогда он сказал себе, что так оно к лучшему, что Сро будет только хуже, если он останется, что он уезжает отчасти ради нее. Но когда Хорза в последний раз заглянул в ее глаза, он прочел там такое, что воспоминание об этом долгое время не доставляло ему ни малейшего удовольствия.
До него доходили слухи, что женщина все еще там, и он думал о ней, и вспоминать о ней было приятно. И чем больше Хорза рисковал своей жизнью, чем больше проходило времени, тем сильнее хотелось ему снова увидеть ее, тем сильнее тянуло его к тихой, безопасной жизни. Он представлял себе встречу, ее взгляд, когда он вернется… Может, она забыла о нем, а может, завязала роман с другим мутатором – служащим базы на Мире Шкара, но Хорза не мог в это поверить по‑настоящему, такая возможность была для него своего рода страховкой.
Сближение с Йелсон, возможно, сделало его жизнь немного труднее, но он старался не вкладывать слишком многого в их дружбу и совокупления, хотя был абсолютно уверен, что и Йелсон в их отношениях интересовали только эти две составляющие.
Он собирался, если получится, выдать себя за Крейклина или, по крайней мере, убить его и захватить власть на корабле и надеялся, что сможет обойти относительно слабую идентификационную защиту компьютера «ТЧВ» либо попросит сделать это кого‑нибудь другого. Потом он намеревался направить «Турбулентность чистого воздуха» к Миру Шкара, встретиться, если выйдет, с идиранами, а не выйдет – все равно придерживаться своего плана, исходя из того, что господин Адекватный (ласковое прозвище, которым мутаторы на Мире Шкара окрестили Дра'Азона – существо, охранявшее планету) пропустит его через Барьер Тишины после неудавшейся попытки идиран провести Дра'Азона при помощи выпотрошенного чай‑хиртси. Он предполагал также, что даст возможность остальным членам отряда (если это будет возможно) выйти из игры.
Одна из трудностей состояла в том, чтобы правильно выбрать время устранения Крейклина. Хорза надеялся, что шанс сделать это представится на Ваваче, но составлять конкретные планы было нелегко, потому что своих планов у Крейклина, казалось, не было. А если ему задавали вопросы, то он просто говорил о «возможностях», которые «непременно возникнут» в связи со скорым уничтожением орбиталища.
– Эта сволочь врет, как нанятый, – сказала Йелсон как‑то ночью, когда они были на полпути от Марджойна к Вавачу.
Они лежали бок о бок в их общей – отныне – каюте, ночью, в темноте корабля, на тесной кровати в условиях половинной гравитации.
– Что‑что? – спросил Хорза. – Ты что, думаешь, он так‑таки не собирается на Вавач?
– Нет‑нет, на Вавач он собирается, но не потому, что там есть неизвестные возможности для успешной операции. Он летит играть в Ущерб.
– Какой Ущерб? – спросил Хорза, поворачиваясь к ней в темноте; обнаженные плечи Йелсон лежали на его руке. Он чувствовал их легкое прикосновение к своей коже. – Ты имеешь в виду большую игру? Настоящую?
– Да. Я говорю о самом Кольце. В последний раз это были всего лишь слухи, но чем больше я об этом думаю, тем убедительнее они мне кажутся. Вавач – это наверняка, при условии, что им удастся набрать кворум.
– Игроки Кануна Уничтожения, – тихонько рассмеялся Хорза. – Как ты думаешь, Крейклин собирается смотреть или участвовать?
– Он, я думаю, попытается играть. Если он не врет про свои способности, ему, возможно, даже позволят участвовать, если только он сможет сделать ставку. Считается, что именно так он и заполучил «ТЧВ» – не в Кольцевой игре, но дело, вероятно, было серьезным, если на кон ставили корабли. Но я думаю, что он будет готов просто смотреть, если его не допустят. Уверена, что это и есть причина наших маленьких каникул. Он, возможно, попытается выдумать какой‑нибудь предлог или отыщет мнимую возможность, но настоящая причина именно в Ущербе. Может, он слышал что‑то, может, он догадался, но это, черт побери, очевидно… – Голос женщины замер, и Хорза почувствовал, как ее голова закачалась на его руке.
– А кто‑нибудь из завсегдатаев?… – спросил он.
– Галссел. – Теперь Хорза кожей почувствовал, как Йелсон кивнула своей легкой головой с короткими волосами. – Да, он там появится, если возникнет малейшая возможность. Он сожжет двигатели «Ведущей кромки», чтобы попасть на большую игру в Ущерб. А судя по тому, как в последнее время все шло в этом захолустье, сколько предоставлялось разнообразных возможностей и легких прогулок, не могу представить, чтобы он упустил такой шанс. – В голосе Йелсон слышалась горечь. – Что до меня, я думаю, Крейклин спит и видит себя Галсселом. Для него этот тип – настоящий герой. Черт бы его драл.
– Йелсон, – сказал Хорза в ухо женщины, и от прикосновения к ее волосам у него защекотало в носу. – Во‑первых, как Крейклин может спать и видеть, если он никогда не спит? И во‑вторых: что, если у него в этих каютах стоят жучки?
Ее голова быстро повернулась к нему.
– Да и хер с ним. Я его не боюсь. Он знает, что я в отряде одна из самых надежных. Стреляю не раздумывая и не накладываю в штаны, когда становится жарко. И еще я думаю, что вожака лучше, чем Крейклин, нам не найти, и он об этом знает. Обо мне можешь не беспокоиться. Ну а если что… – Он опять почувствовал, как шевельнулись ее плечи и голова, и понял, что она смотрит на него. – Если я получу выстрел в спину, то ведь ты сведешь счеты с тем, кто это сделает, а?
Хорзе такая мысль не приходила в голову.
– Разве нет? – повторила она.
– Да, конечно, сведу, – ответил он.
Йелсон не шелохнулась. Он слышал ее дыхание.
– Ведь сведешь, правда? – сказала Йелсон.
Он обнял ее за плечи, почувствовал теплоту ее тела, мягкость пушка, мышцы и плоть – сильные и крепкие под внешне хрупкой оболочкой.
– Да, непременно, – сказал он и только теперь почувствовал, что это не пустые слова.

Во время перехода с Марджойна на Вавач мутатор и выяснил то, что ему требовалось знать об управлении и паролях на «Турбулентности чистого воздуха».
На мизинце правой руки Крейклин носил идентификационное кольцо, и некоторые замки на «ТЧВ» работали только под воздействием электронного поля этого кольца. Доступ к управлению кораблем обеспечивался аудиовизуальной идентификационной системой – компьютер корабля опознавал лицо Крейклина и его голос, когда тот говорил: «Это Крейклин». Такую защиту Хорза мог взломать без труда. Когда‑то на корабле была и система опознавания по радужке глаза, но она давно уже стала хандрить, а потому ее отключили. Хорза был доволен. Копирование рисунка радужки было делом чрезвычайно мудреным. Едва ли не проще было осуществить полное генетическое перекодирование, при котором сама ДНК копируемого субъекта становилась моделью для вируса, оставлявшего неизменным только мозг мутатора и – факультативно – половые железы. Но для перевоплощения в капитана Крейклина можно было обойтись и без этого.
Хорза познакомился с системами защиты корабля, когда попросил Крейклина научить его пилотировать «ТЧВ». Поначалу Крейклин воспротивился, но Хорза не стал на него давить и с напускным невежеством ответил на несколько, казалось бы, случайных вопросов капитана о компьютерах, заданных после его просьбы. Уверившись, что, научив Хорзу управлять кораблем, он ничем не рискует – захватить корабль тому все равно не удастся, – Крейклин снизошел до просьбы Хорзы и позволил ему посидеть за пультом и под руководством Миппа освоить в режиме имитации довольно примитивные средства управления. Корабль тем временем двигался на автопилоте в направлении Вавача.

– Говорит Крейклин, – объявил громкоговоритель в столовой несколько часов спустя после того, как они услышали предупреждение Культуры о скором разрушении орбиталища.
Члены отряда сидели за столом после трапезы, что‑то пили или вдыхали, расслаблялись или (в случае с Доролоу) осеняли себя знаменем Круга Огня и читали благодарственную молитву. Большое орбиталище по‑прежнему виднелось на экране столовой. За прошедшее время оно увеличилось и почти целиком заполнило экран своей внутренней дневной поверхностью, однако эта картинка всем уже немного приелась, и теперь ее удостаивали взглядами лишь время от времени. Все оставшиеся в живых после налета члены отряда находились в столовой, кроме Ленипобры и самого Крейклина. Когда последний заговорил, все обменялись взглядами и посмотрели на громкоговоритель.
– У меня есть для нас работенка, – продолжал командир, – только что я получил подтверждение на этот счет. Вабслин, подготовь шаттл. Встретимся все через три корабельных часа в ангаре – всем быть в скафандрах и в полной готовности. И можете не беспокоиться – на этот раз противника не будет. На этот раз прогулка, как вы все знаете, будет в самом деле легкой.
Громкоговоритель затрещал и смолк. Хорза и Йелсон посмотрели друг на друга.
– Похоже, наш досточтимый вожак опять нашел нечто, к чему мы можем применить наши скромные таланты, – сказал Джандралигели, откинувшись к спинке стула и обхватив сзади шею ладонями. Шрамы на его лице стали чуть глубже, когда он напустил на себя задумчивое выражение.
– Только бы не еще один гребаный храм, – проворчал Ламм, почесывая маленькие рожки в тех местах, где они выходили из головы.
– Где мы найдем храм на Ваваче? – сказал Нейсин.
Он был немного пьян и потому разговаривал с другими больше обычного. Ламм повернул голову к этому коротышке, сидевшему наискосок от него по другую сторону стола.
– Тебе лучше бы протрезветь, приятель, – сказал он.
– Морские корабли, – сказал ему Нейсин, беря стоявший перед ним на столе цилиндрик с дозатором. – На этом чертовом орбиталище есть только морские корабли, и никаких тебе храмов. – Он закрыл глаза, откинул голову и сделал несколько глотков.
– А вот на кораблях как раз и могут быть храмы, – сказал Джандралигели.
– На нашем корабле кое‑кто может быть пьян в стельку, – сказал Ламм, глядя на Нейсина. Нейсин, в свою очередь, поглядел на него. – Тебе, Нейсин, надо поскорее протрезветь, – продолжил Ламм, указывая пальцем на коротышку.
– Пойду‑ка я, пожалуй, в ангар, – сказал Вабслин, вставая и выходя из столовой.
– Схожу узнаю, может, Крейклину нужна помощь, – сказал Мипп и вышел через другую дверь.
– А что, может, удастся увидеть эти мегакорабли? – Авигер вернулся взглядом к экрану.
Доролоу тоже уставилась в экран.
– Не валяйте дурака, – сказал им Ламм. – Не такие уж они большие.
– Нет‑нет, они большие, – сказал Нейсин, кивая себе и своему маленькому цилиндрику. Ламм посмотрел на него, на других и покачал головой. – Да‑да, – сказал Нейсин. – Они очень большие.
– На самом деле они не больше нескольких километров в длину, – вздохнул Джандралигели, с задумчивым видом откидываясь к спинке стула; шрамы на его лице очертились еще резче.
Хорза улыбнулся про себя. Джандралигели кивнул.
– В вечном движении. Им требуется около сорока лет, чтобы описать круг.
– И они никогда не останавливаются? – спросила Йелсон.
Джандралигели посмотрел на нее и поднял брови.
– Да им, чтобы набрать полную скорость, требуется несколько лет, юная леди. Каждый весит под миллиард тонн. Они никогда не останавливаются, все время двигаются по кругу. Их используют для круизов и как плавучие базы. И самолеты с них тоже взлетают.
– А вы знаете, что на мегакорабле ваш вес становится меньше? – спросил Авигер; он оглядел оставшихся за столом и подался вперед, плотно сжав локти. – Это потому, что они курсируют в направлении, противоположном вращению орбиталища. – Авигер помолчал и нахмурился. – Или наоборот?
– Ну его в жопу, – сказал Ламм, бешено тряхнув головой, встал и вышел из столовой.
Джандралигели нахмурился:
– Очаровательно.
Доролоу улыбнулась Авигеру, а старик, кивая, оглядел остальных.
– Как бы там ни было, это факт, – объявил Авигер.

– Итак. – Крейклин поставил ногу на заднюю сходню шаттла и упер руки в бока. На нем были шорты, а его скафандр стоял за ним в готовности, открытый в передней части, словно сброшенный хитон насекомого. – Я вам сказал, что у нас есть работенка. И вот какая. – Крейклин помолчал и посмотрел на членов отряда – те разбрелись по ангару и сидели, стояли или опирались на свои ружья. – Мы захватим один из мегакораблей.
Он снова замолчал, явно ожидая реакции. Только у Авигера вид был удивленный и хоть сколько‑нибудь воодушевленный; на остальных (а отсутствовали только Мипп и недавно проснувшийся Ленипобра) это, казалось, не произвело никакого впечатления. Мипп находился на мостике, а Ленипобра все еще боролся со скафандром в своей каюте.
– Вы все знаете, что Культура через несколько дней взорвет Вавач. Люди вывозят оттуда все, что можно, и на мегакораблях никого не осталось, кроме нескольких бригад, занятых разборкой и сломом. Я так думаю, что все ценное с кораблей уже снято. Но есть один корабль под названием «Олмедрека», на котором пара таких бригад немного поссорилась. Какой‑то неосторожный тип взорвал там маленькую ядерную бомбочку, и у «Олмедреки» появилась здоровенная пробоина в борту. Корабль все еще на плаву и не до конца потерял скорость. Но поскольку бомба взорвалась у одного борта, а пробоина не очень повлияла на мореходные качества, корабль сошел с курса и стал описывать огромные круги, все время приближаясь к наружной пограничной стене. Судя по последней передаче, которую я перехватил, никто не знает, ударится корабль о стену или нет до того, как Культура начнет уничтожение, но рисковать они не хотят, так что, похоже, на борту никого нет.
– И ты хочешь, чтобы там появились мы, – сказала Йелсон.
– Да. Потому что я был на «Олмедреке» и, похоже, знаю кое о чем – о том, что люди в спешке забыли снять. Носовые лазеры.
Некоторые члены отряда скептически переглянулись.
– Да, на мегакораблях есть носовые лазеры, и уж точно – на «Олмедреке». Ей приходилось плавать в водах Кругоморя, которые недоступны для большинства других кораблей – там много плавучих водорослей или айсбергов, и маневры там затруднительны, а потому кораблю приходилось уничтожать все, что лежало прямо по курсу, для чего требовалась огневая мощь. Увидев носовое вооружение «Юлмедреки», многие боевые корабли просто со стыда сгорят. Эта посудина могла прокладывать путь через айсберги в несколько раз больше ее, она взрывала на своем пути острова и заросли плавучих водорослей таких размеров, что людям казалось, будто она атакует Окаймление. По моему мнению – достаточно просвещенному, потому что я читал между строк исходящих сигналов, – все забыли об этом вооружении, и мы добудем его.
– А если корабль врежется в стену, когда мы будем на борту? – спросила Доролоу.
Крейклин улыбнулся ей.
– У нас ведь есть глаза, правда? Мы знаем, где находится стена, и мы знаем, где… мы сможем увидеть, где находится «Олмедрека». Мы спустимся, посмотрим и тогда, если решим, что времени у нас достаточно, снимем несколько лазеров поменьше… Черт, да нам и одного хватит. Я тоже спущусь на борт, и я никак не стану рисковать своей шкурой, если увижу, что стена надвигается на нас.
– Будем сажать «ТЧВ»?
– Нет. Масса орбиталища достаточно высока, и идти на гипердвигателе опасно, а ядерные двигатели будут засечены автозащитой местного ЦУПРа – там решат, что это метеориты или что‑нибудь в этом роде. Нет, мы оставим «ТЧВ» здесь без экипажа. Если возникнет чрезвычайная ситуация, я всегда смогу управлять кораблем дистанционно из моего скафандра. Мы воспользуемся силовыми полями шаттла – на орбиталище силовые поля действуют великолепно. Да, вам, конечно, не нужно напоминать о том, что антигравитационное оборудование включать там не следует. Оно действует против массы, а не вращения, так что можно совсем некстати искупаться, если кто‑нибудь решит спрыгнуть с борта, чтобы перелететь на нос.
– А что мы будем делать, когда возьмем этот лазер? Если возьмем, – поинтересовалась Йелсон.
Крейклин на мгновение нахмурился, потом пожал плечами.
– Пожалуй, лучше всего будет направиться в столицу. Она называется Эванот… это порт, где они строили свои мегакорабли. Он, конечно же, находится на суше. – Крейклин улыбнулся, обводя взглядом остальных.
– Ну, хорошо, – сказала Йелсон, – а что мы будем делать, когда попадем туда?
– Видишь ли… – Крейклин уставился на женщину. Хорза стукнул ее носком по пятке. Йелсон обернулась к нему, а Крейклин продолжил: – Может, нам удастся воспользоваться возможностями порта – то есть я хочу сказать, в космосе, на другой стороне Эванота, – чтобы смонтировать лазер. Но в любом случае, я уверен, что Культура не станет медлить, а потому не исключено, что мы сможем вкусить последних деньков одного из любопытнейших комбинированных свободных портов в галактике. И, добавлю, его последних ночей. – Крейклин посмотрел на двух‑трех из членов отряда; послышались смешки и замечания. Улыбка сошла с его лица, и он снова посмотрел на Йелсон. – Так что это может оказаться довольно интересным предприятием. Как ты думаешь?
– Ну ладно. Пусть так. Ты тут босс, Крейклин, – усмехнулась Йелсон, потом опустила голову и едва слышно шепотом сказала Хорзе: – Догадайся, где будут играть в Ущерб?
– А если этот громадный корабль пробьет стену и уничтожит орбиталище до того, как это сделает Культура? – спросил Авигер.
Крейклин снисходительно улыбнулся и покачал головой.
– Думаю, ты еще убедишься, что Окаймления достаточно надежны.
– Хотелось бы надеяться! – сказал Авигер и рассмеялся.
– Можешь не беспокоиться, – заверил его Крейклин. – А теперь пусть кто‑нибудь поможет Вабслину провести предполетную проверку шаттла. Я иду в пилотскую кабину – убедиться, что Мипп знает свои обязанности. Мы отправляемся через десять минут.
Крейклин сделал шаг назад в свой скафандр, продел руки в рукава, застегнул главные нагрудные клапаны, взял шлем и, поднимаясь по ступенькам, кивнул остальным членам отряда.
– Ты что, хотела позлить его? – спросил Хорза у Йелсон. Она повернулась к мутатору.
– Я хотела дать ему понять, что вижу его насквозь. Меня он не проведет.
Вабслин и Авигер проверяли шаттл. Ламм вертел в руках лазерное ружье. Джандралигели, скрестив руки на груди, прислонился спиной к переборке ангара недалеко от двери и со скучающим выражением на лице разглядывал лампы на потолке. Нейсин о чем‑то тихо разговаривал с Доролоу, которая видела в коротышке потенциального новообращенного Круга Огня.
– Так ты думаешь, что играть в Ущерб будут в Эваноте? – спросил Хорза, улыбаясь.
Лицо Йелсон выглядело крохотным в широком и все еще открытом воротнике ее скафандра. И очень серьезным.
– Да. Этот изобретательный ублюдок, может быть, выдумал историю про эту мегаштуковину. Мне он никогда не говорил, что бывал на Ваваче. Болтун. – Она посмотрела на Хорзу и ущипнула его за живот скафандра. Рассмеявшись, тот сделал шаг назад. – Над чем ты смеешься?
– Над тобой, – расплылся в улыбке Хорза. – Ну и что с того, если он хочет поиграть в Ущерб? Ты же сама все время говоришь – это его корабль, он здесь босс и все такое, но не хочешь, чтобы бедняга немного оттянулся.
– Почему бы ему не сказать об этом напрямую? – резко кивнув в сторону Хорзы, сказала Йелсон. – Потому что он ни с кем не хочет делиться выигрышем, вот почему. По правилам мы должны делить всю добычу, делить в соответствии с…
– Ну, если дела обстоят так, то я понимаю, – рассудительно сказал Хорза. – Если он побеждает в Ущербе, то это заслуга его одного. К нам его выигрыш не имеет никакого отношения.
– Не в этом дело! – воскликнула Йелсон. Рот ее плотно сжался, руки уперлись в бока, она топнула ногой.
– Ну, ладно, – усмехаясь, сказал Хорза. – Значит, когда ты ставила на то, что я одержу верх над Заллином, ты должна была поделиться своим выигрышем?
– Это дело другое… – начала было Йелсон раздраженно, но ее прервали.
– Эй, эй! – В ангар, прыгая со ступеньки на ступеньку, спустился Ленипобра – как раз в тот момент, когда Хорза собирался возразить Йелсон. Оба они повернулись к Ленипобре, который направлялся к ним, пристегивая на ходу перчатки к скафандру. – Видели недавно это сообщение? – Вид у него был возбужденный, он не мог сдержать волнения, потирал руки в перчатках, переступал с ноги на ногу. – Г‑гиперсеточная интрузия уровня новой звезды! Мать моя! Ну и спектакль. Обожаю Культуру. И б‑бомбардировка САВом – класс!
Он рассмеялся, согнулся пополам, постучал руками о палубу ангара, подпрыгнул и улыбнулся всем. Доролоу с недоуменным видом почесала ухо. Ламм свирепо смотрел на парня поверх ствола своего ружья, Йелсон и Хорза взирали друг на друга и покачивали головами. Ленипобра, пританцовывая и боксируя с воздухом, подошел к Джандралигели. Тот поднял одну бровь, смотря на долговязого парня, который дурачился перед ним.
– Оружие конца Вселенной, а этот молодой идиот пришел чуть не в одних трусах.
– Тебе бы только испортить человеку настроение, Лигели, – сказал Ленипобра мондлицианину; он прекратил свой танец, перестал молотить кулаками воздух, развернулся и побрел к шаттлу. Проходя мимо Хорзы и Йелсон, он пробормотал: – Йелсон, а что вообще такое С‑САВ, черт его раздери?
– Схлопнувшееся антивещество.
Йелсон улыбнулась Ленипобре, когда тот проходил мимо нее. Хорза беззвучно рассмеялся, глядя, как голова парня болтается в воротнике скафандра. Ленипобра исчез в заднем люке шаттла.

«Турбулентность чистого воздуха» развернулась, шаттл вылетел из ангара и направился вдоль нижнего края орбиталища Вавач, оставив корабль внизу, как небольшую серебряную рыбку под корпусом огромного океанского судна.
На небольшом экране, встроенном в один из углов основного отсека шаттла после его последнего вылета, люди в скафандрах могли видеть, казалось, бесконечную искривленную полосу сверхплотного материала, уходящую в темную даль и освещенную лишь сиянием звезд. Это было все равно, что лететь вверх тормашками над планетой, состоящей из металла; из всех зрелищ искусственного происхождения в галактике по «балдежной ценности» (как называли это в Культуре) превзойти увиденное членами отряда могли только Кольца или Сферы.
Шаттл пролетел тысячу километров под ровной нижней поверхностью. Вдруг над ней обрисовался клин темноты, нечто наклонное, еще более ровное с виду, чем материал основания, но в то же время чистое, прозрачное, выходящее под углом из самого основания и врезающееся в пространство, как лезвие кристаллического ножа длиной в две тысячи километров – стена Окаймления. Это была та самая стена, что граничила с морем на дальней стороне орбиталища и вырастала из полоски земли, которая была видна с «ТЧВ». Первые десять километров этой плавной кривой были темны, как космическое пространство; зеркальная поверхность стены становилась видимой, только отражая звездный свет, и перед таким совершенным творением голова могла пойти кругом. Человек думал о дистанции в световых годах, а на самом деле стена находилась всего в нескольких тысячах метров от него.
– Бог ты мой, ну и громадина, – прошептал Нейсин.
Шаттл продолжал подниматься, и над ним из‑за стены ярко засверкал голубой простор.
Шаттл поднимался в пустое пространство рядом с Окаймлением, поднимался в солнечный свет, едва проникавший через прозрачную стену. В двух километрах был воздух, пусть и разреженный, но шаттл поднимался в вакууме, двигаясь под углом к стене, восходящей к своей высшей точке. Шаттл пересек это ножевое лезвие, торчащее на две тысячи километров над основанием орбиталища, потом двинулся вдоль наклонной стены внутрь орбиталища, прошел ее магнитное поле – пространство, где намагниченные частички искусственной пыли задерживали часть солнечных лучей, отчего море внизу было чуть холоднее, чем в других местах Вавача, – таким образом обеспечивалось разнообразие климата. Шаттл опускался через ионное поле, потом через слой разреженных газов и наконец оказался в разреженном воздухе без облаков, подрагивая в кориолисовой струе. Небеса наверху из черных превратились в синие. Орбиталище Вавач, водяной обруч диаметром в четырнадцать миллионов километров, казалось, висело само по себе в пространстве, распростершись под падающим на него шаттлом наподобие громадной круговой панорамы.
– Ну что ж, по крайней мере здесь есть солнечный свет, – сказала Йелсон. – Будем надеяться, что информация нашего капитана о местонахождении того замечательного корабля окажется точной.
На экране появились облака. Шаттл продолжал падать и лететь к псевдоландшафту из водяных паров. Казалось, что облака растягиваются в бесконечность вдоль искривленной внутренней поверхности орбиталища, которая даже с этой высоты казалась плоской, – а потом уходят вверх, в черное небо. И лишь гораздо дальше взгляду сидящих в шаттле открывался синий простор настоящего океана, хотя небольшие лоскуты его виднелись и поблизости.
– Не беспокойтесь насчет облаков, – сказал Крейклин по громкоговорителю салона. – Утром они рассеются.
Шаттл продолжал спуск, снижение в атмосфере, которая становилась все более плотной. Спустя еще немного времени они оказались среди первых, еще редких, высокоатмосферных облаков. Хорза слегка заерзал в своем скафандре; впервые после того, как «ТЧВ» скорректировала скорость и траекторию полета для движения близ громадного орбиталища и выключила собственную антигравитационную систему, летательный аппарат и члены отряда находились под воздействием одной и той же гравитации – ложной, создаваемой вращением орбиталища, – которая была чуть выше обычной, поскольку они были фактически неподвижны относительно основания, но находились дальше от него. Вавач, чьи создатели происходили с планеты, имевшей более высокую гравитацию, при вращении давал силу тяжести на 20% выше, чем общепринятая среднечеловеческая, которую порождал гравитационный генератор «ТЧВ». А потому Хорза, вместе с остальными, потяжелел сравнительно со своим обычным состоянием. Скафандр уже начал натирать ему кожу.
Шаттл нырнул в облака, и экраны залило серым светом.

– Вот он! – прокричал Крейклин, даже не стараясь скрыть возбуждение. Его не было слышно примерно четверть часа, и народ уже начал беспокоиться. Шаттл несколько раз менял курс, явно в поисках «Олмедреки». Иногда экран оставался чистым, показывая лишь слои туч внизу, иногда он снова покрывался серой дымкой, когда шаттл попадал в очередной нанос или столб паров. Один раз аппарат даже обледенел. – Я вижу верхние башни.
Члены отряда повскакали со своих мест и, бросившись вперед, сгрудились перед экраном. Только Ламм и Джандралигели остались на месте.
– Самое время, – заметил Ламм. – Как, черт возьми, он умудрился столько времени искать четырехкилометровый объект?
– Что ж удивительного, без радара‑то, – ответил Джандралигели. – Слава богу, что мы не врезались в треклятую штуковину, пока петляли в этих жутких тучах.
– Черт, – сказал Ламм, еще раз проверяя свое ружье.
– … Посмотрите‑ка, – сказал Нейсин.
Среди бездны туч (напоминавшей громадный каньон, прорезанный в состоящей из пара планете, каньон такой высоты, длины и ширины, что даже в прозрачном воздухе между грудами туч взгляд ни во что не упирался, а просто терялся вдали) двигалась «Олмедрека».
Нижние уровни надстройки не были видны в кипящих сгустках тумана, но с невидимых палуб в чистый воздух на сотни метров вздымались гигантские башни и сооружения из стекла и легкого металла. Внешне не связанные между собой, они медленно и плавно двигались над плоской поверхностью скопления низких облаков, как фигуры на колоссальной шахматной доске, отбрасывая нечеткие, водянистые тени на матовую поверхность тумана благодаря солнцу системы Вавач, лучи которого пробивали слои туч толщиной в десятки километров.
Огромные башни, проплывая в воздухе, оставляли за собой клочья и пряди паров, вырванных из ровной поверхности тумана. Сквозь небольшие прогалины, которые проделывали в тумане башни и верхние уровни надстройки, можно было разглядеть нижние уровни: дорожки и прогулочные палубы, ряд арочных подпор монорельсового пути, бассейны, маленькие парки и даже кое‑что размером помельче, вроде небольших флаеров и крохотных предметов мебели, из шаттла казавшихся кукольными. По мере того как глаз и мозг воспринимали увиденное, люди стали различать с высоты бугор на поверхности тучи, обязанный своим возникновением кораблю. Возвышаясь над массой тумана, он имел километра четыре в длину и около трех – в ширину, а формой напоминал короткий, заостренный лист дерева или наконечник стрелы.
Шаттл спустился ниже. Башни с их сверкающими окнами, подвесными мостками, посадочными площадками, антеннами, перилами, палубами и хлопающими на ветру тентами проплывали под ними, темные и безмолвные.
– Так‑так, – раздался деловой голос Крейклина, – похоже, нам придется прогуляться на нос, ребята. Ниже опуститься не могу. Но до стены Окаймления еще добрая сотня километров, так что времени у нас хоть отбавляй. К тому же корабль не идет прямо на нее. Я подведу шаттл как можно ближе.
– Вот черт. Приехали, – сердито сказал Ламм. – Я так и знал.
– Долгая прогулка при такой гравитации – как раз то, что мне надо, – заявил Джандралигели.
– Ну и махина! – Ленипобра не мог оторвать глаз от экрана. – Просто громадина! – Он покачивал головой.
Ламм встал со своего кресла, оттолкнул парня в сторону и постучал в дверь, ведущую в пилотскую кабину шаттла.
– В чем дело? – сказал Крейклин через громкоговоритель. – Я ищу место для посадки. Если это ты, Ламм, сядь немедленно.
Ламм удивленно посмотрел на дверь, потом на его лице изобразилось раздражение. Он недовольно хмыкнул и вернулся на свое место, опять отпихнув Ленипобру.
– Ублюдок, – пробормотал он, опустил щиток шлема и переключил его в отражающий режим.
– Так, – сказал Крейклин, – садимся.
Те, кто стоял, снова сели, и через несколько секунд шаттл совершил мягкую посадку. Двери распахнулись, внутрь хлынул холодный воздух. Люди медленно, гуськом вышли наружу, на просторную палубу безмолвного громадного мегакорабля. Хорза оставался в шаттле, пока все остальные выходили, потом, заметив, что Ламм смотрит на него, встал и шутливо поклонился фигуре в темном скафандре.
– После вас, – сказал он.
– Нет, – сказал Ламм. – Сначала ты.
Он кивнул в сторону открытой двери. Хорза вышел из шаттла, следом за ним – Ламм. Ламм всегда выходил из шаттла последним – такая у него была примета.
Они стояли на посадочной площадке самолетов у основания большой прямоугольной башни, высотой метров в шестьдесят. Над скоплением туч, впереди и по сторонам от площадки, в тумане были видны башни и небольшие выступы других частей надстройки. Правда, теперь, когда они приземлились на корабль, сказать, где он кончается, было невозможно. Не видно было даже места, где произошел ядерный взрыв; не чувствовалось ни крена, ни дрожания корпуса, которые свидетельствовали бы, что отряд находится на поврежденном корабле посреди океана, а не в покинутом городе, над которым плывут облака.
Хорза присоединился к группе своих товарищей у низких перил, обозначавших край площадки, и посмотрел на палубу, которая в двадцати метрах внизу то возникала, то пропадала в клочьях тумана. Пар стлался по ней длинными волнистыми струями, порой обнажая ее, порой скрывая. Местами на палубе была насыпана земля, и там торчали невысокие кусты, вокруг которых стояли зонтики и стулья под ними; тут же виднелись небольшие сооружения, похожие на палатки. Все это порождало ощущение заброшенности и неухоженности, как на летнем курорте зимой, и Хорзу в его скафандре продрала дрожь. Отряду открывался вид примерно на километр вперед: там, неподалеку от невидимого носа, из скопления облаков торчало несколько невысоких тонких башенок.
– Похоже, там, впереди, облаков еще больше, – сказал Вабслин, указывая вперед, куда они направлялись.
Там в воздухе висела огромная стена облачного каньона, протянувшаяся от горизонта до горизонта; в высоту она уходила туда, куда не дотягивалась ни одна из башен мегакорабля. Эта стена все ярче и ярче освещала им путь.
– Может, когда станет теплее, она рассеется, – без особой уверенности в голосе сказала Доролоу.
– Если мы войдем в эту громадину, о всяких лазерах можно забыть, – сказал Хорза, оглядываясь на шаттл, где Крейклин разговаривал о чем‑то с Миппом, который должен был остаться и охранять аппарат, пока остальные будут держать путь на нос. – Нам придется подняться без радара, прежде чем мы войдем в это скопление.
– Может… – начала было Йелсон.
– Пойду‑ка я посмотрю, что там, – сказал Ленипобра, опуская щиток своего шлема и опираясь рукой о низкие перила; Хорза посмотрел на него. – Встретимся на н‑носу – о‑па!
Он перепрыгнул через ограждение и начал падать на палубу с высоты пятиэтажного здания. Хорза открыл рот, чтобы закричать, и бросился вперед в надежде ухватить парня, но, как и остальные, он слишком поздно понял, что делает Ленипобра.
Секунда – и парень был у ограждения, еще одна – и перелетел через него.
– Нет!
– Лени!…
Те, кто еще не стоял у ограждения, бросились к нему; миниатюрная фигура кувырком летела вниз. Хорза смотрел на нее и надеялся, что Ленипобре каким‑то образом удастся затормозить, остановиться, сделать что‑нибудь. Когда парню оставалось до палубы метров десять, у всех в наушниках раздался крик, мгновенно оборвавшийся. Фигура с раскинутыми руками врезалась в палубу у засыпанного землей участка, подпрыгнула примерно на метр и замерла.
– Боже мой…
Нейсин резко сел, снял шлем и прижал ладони к глазам. Доролоу наклонила голову и стала возиться с креплениями шлема.
– Что там еще за черт?
К ним от шаттла бежал Крейклин, следом поспешал Мипп. Хорза, свесившись вниз, все смотрел на неподвижного, словно кукольного, человечка, скорчившегося внизу на палубе. Вокруг тела сгущался туман, его клочья и струи стали – на время – уплотняться.
– Ленипобра! Ленипобра! – кричал Вабслин в микрофон своего шлема.
Йелсон отвернулась и беззвучно – предварительно выключив интерком – выругалась. Авигер стоял, дрожа и глядя перед собой пустыми глазами. Крейклин резко остановился перед ограждением и посмотрел вниз.
– Лени?… – Он посмотрел на других. – Это?… Что случилось? Что он сделал? Неужели кто‑то из вас пошутил…
– Он прыгнул, – сказал Джандралигели. Голос его дрожал. Он попытался рассмеяться. – Похоже, современные детишки не могут отличить собственной реальной силы тяжести от искусственной.
– Он прыгнул? – прокричал Крейклин. Он ухватил Джандралигели за скафандр. – Как он мог прыгнуть? Я же говорил, что антигравитация здесь не работает, я вам всем говорил, когда мы были в ангаре…
– Он опоздал, – вмешался Ламм. Он ударил ногой по тонкому металлу ограждения, но не оставил на нем ни царапинки. – Бедолага опоздал. И никто из нас не сообразил его предупредить.
Крейклин отпустил Джандралигели и оглянулся на остальных.
– Все так, – сказал Хорза и покачал головой. – Я просто не подумал об этом. Никто не подумал. Ламм и Джандралигели даже переживали, что придется идти на нос корабля, когда Лени был в шаттле, и ты говорил об этом, но он, наверное, просто не услышал. – Хорза пожал плечами. – Он был так возбужден.
Хорза покачал головой.
– Мы все обосрались, – веско сказала Йелсон. Она уже включила свой коммуникатор. Некоторое время все молчали. Крейклин оглядел всех, потом подошел к ограждению, ухватился обеими руками за перила и посмотрел вниз.
– Лени? – сказал Вабслин в свой коммуникатор, тоже глядя вниз. Голос его звучал тихо.
– Чицел хорхава, – сказала Доролоу, осеняя себя знамением огненного круга. Потом она закрыла глаза и сказала: – Добрая дама, упокой его душу.
– Дерьмо собачье, – выругался Ламм и отвернулся. Он принялся палить из лазера в верхушку башни высоко над ними.
– Доролоу, – сказал Крейклин, – ты, Вабслин и Йелсон спуститесь туда. Посмотрите, что… вот черт… – Крейклин повернулся. – Спуститесь туда. Мипп, сбрось им аптечку или что‑нибудь. Остальные… мы идем на нос. Ясно? – Он оглядел их и сказал, подзадоривая: – Может, вы и хотите вернуться назад, но это будет означать, что он умер зря.
Йелсон отвернулась, снова отключив свой микрофон.
– Я, пожалуй, пойду, – сказал Джандралигели.
– А я – нет, – сказал Нейсин. – Я не пойду. Я останусь здесь с шаттлом. – Он сел, опустив голову на грудь, положил шлем на палубу, вперился в нее взглядом и покачал головой. – Я не пойду. Так что давайте без меня. С меня на сегодня хватит. Я остаюсь здесь.
Крейклин посмотрел на Миппа и кивнул в сторону Нейсина.
– Присмотри за ним. – Он повернулся к Доролоу и Вабслину. – Идите же. Тут ничего заранее знать нельзя – может, удастся сделать что‑нибудь. И ты с ними, Йелсон.
Йелсон, не посмотрев на Крейклина, повернулась и пошла следом за Вабслином и Доролоу, которые стали искать спуск на нижнюю палубу.
Корпус корабля внезапно содрогнулся, и все подскочили на месте, затем повернулись к Ламму – его фигура была видна на фоне далеких туч. Ламм палил по опорам посадочной площадки, располагавшейся в пяти или шести уровнях над ними; невидимый луч вгрызался в металл высокого сопротивления. Отвалилась еще одна площадка и полетела, вертясь в воздухе, как игральная карта, потом рухнула на палубу, на которой они стояли. Корпус корабля снова содрогнулся.
– Ламм, – взорвался Крейклин. – Прекрати это! Человек в черном скафандре с воздетым вверх ружьем притворился, что не слышит. Крейклин поднял собственный тяжелый лазер и щелкнул предохранителем. Искореженный пятиметровый отрезок палубы, охваченный пламенем, рухнул перед носом Ламма, подскочил и упал снова. Образовавшаяся струя газов чуть не сбила Ламма с ног, но ему все же удалось сохранить равновесие. Он переступил с ноги на ногу, явно трясясь от гнева, что было видно даже на расстоянии. Лазер Крейклина по‑прежнему был нацелен на него. Ламм выпрямился, повесил свое оружие на плечо и затрусил назад, будто ничего и не случилось. Остальные облегченно вздохнули.
Крейклин собрал всех вместе, и они пошли следом за Доролоу, Йелсон и Вабслином внутрь башни, где широкая винтовая лестница с невысокими ступенями, устланная ковром, вела вниз, внутрь мегакорабля «Олмедрека».
– Мертвее не бывает, – послышался в их шлемофонах полный горечи голос Йелсон, когда они были на полпути. – Мертвее, черт подери, не бывает.
Направлявшиеся к носовой части увидели такую картину: Йелсон и Вабслин ждали у тела, а Мипп спускал им сверху трос. Доролоу молилась.

Они пересекли палубу, на которой погиб Ленипобра, и пошли дальше вниз по узкому трапу, по обеим сторонам которого не было ничего, кроме пустоты.
– Всего пять метров, – сказал Крейклин, используя игольчатый радар своего скафандра, чтобы замерить глубину пара под ними.
По мере их продвижения вперед туман постепенно рассеивался; они поднимались вверх, и там было светлее, чем раньше, потом снова спускались по наружным лестницам и пандусам. Несколько раз они видели мглистое солнце, пробивавшееся сквозь тучи, – красный диск то становился ярче, то вновь тускнел. Они шли по палубам, огибали бассейны, пересекали прогулочные дорожки и посадочные площадки, проходили под навесами, аркадами и арками мимо столов и стульев, оставляли позади рощи. Они видели сквозь туман верхушки башен, два‑три раза заглядывали в громадные выемки, оборудованные другими палубами и открытыми площадками: со дна их доносилось биение моря. Клубящийся туман лежал у доньев этих громадных чаш, словно варево из снов.
Они остановились перед рядом небольших открытых автомобилей с ярко раскрашенными навесами вместо крыш. Крейклин оглянулся, чтобы сориентироваться. Вабслин попытался запустить двигатели, но ни один из них не заработал.
– Туда есть два пути, – сказал Крейклин, хмуро глядя вперед.
Солнце на мгновение ярко засветилось в вышине, позолотив водяные пары над отрядом и по сторонам от него. Палуба под их ногами была расчерчена под какую‑то игру или спортивное состязание. С одной стороны из тумана показалась башня; клочья и вихри пара двигались, как громадные руки, снова затеняя солнце. Тень от башни рассекла дорожку перед ними.
– Мы разделимся. – Крейклин оглянулся. – Я пойду сюда с Авигером и Джандралигели. Хорза и Ламм, вы пойдете здесь. – Он указал в другую сторону. – Этим путем вы выйдете на один из боковых корабельных носов. Смотрите внимательно, что‑нибудь там обязательно найдете. – Он коснулся клавиши на запястье. – Йелсон?
– Здесь, – ответила Йелсон по интеркому.
Втроем они – Йелсон, Вабслин и Доролоу, – подняли лебедкой тело Ленипобры на шаттл, а затем последовали за остальными.
– Так, – сказал Крейклин, глядя в один из экранов шлема, – ты от нас всего в трех сотнях метров.
Он развернулся в ту сторону, откуда они пришли. Теперь там, позади, в двух‑трех километрах от них, были видны несколько башен, начинавшихся преимущественно на более высоких уровнях. «Олмедрека» все больше и больше открывалась их взорам. Туман лениво струился вокруг них среди безмолвия.
– О да, – сказал Крейклин. – Я тебя вижу. – Он помахал рукой.
Три маленькие фигурки вдалеке, у края громадной чаши, заполненной туманом, помахали в ответ.
– Я тебя тоже вижу, – сказала Йелсон.
– Когда доберетесь до места, где мы сейчас стоим, забирайте влево на другой боковой нос. Там есть вспомогательные лазеры. Хорза и Ламм будут…
– Да, мы слышим, – сказала Йелсон.
– Отлично. Мы сможем подогнать шаттл поближе, может быть, прямо к тому месту, где найдем что‑нибудь. Вперед. Смотрите в оба.
Крейклин кивнул Авигеру и Джандралигели, и они двинулись дальше. Ламм и Хорза переглянулись, а потом двинулись в направлении, указанном Крейклином. Ламм сделал знак Хорзе, чтобы тот выключил передатчик коммуникатора и поднял щиток шлема.
– Стоило подождать немного, и мы могли бы сразу посадить шаттл туда, куда нужно, – сказал он сквозь открытый щиток.
Хорза согласно кивнул.
– Безмозглый ублюдок, молокосос, – сказал Ламм.
– Кто? – спросил Хорза.
– Мальчишка. Взял и спрыгнул с этой платформы.
– Гм‑м‑м.
– Знаешь, что я собираюсь сделать? – Ламм поглядел на мутатора.
– Что?
– Я собираюсь вырезать язык у этого безмозглого ублюдка, у этого молокососа, вот что я собираюсь сделать. Татуированный язык, наверно, чего‑то да стоит, как ты думаешь? Этот ублюдок все равно мне был должен. Что скажешь? Сколько за него могут дать?
– Понятия не имею.
– Безмозглый ублюдок… – пробормотал Ламм. Они шли по палубе, уклоняясь от своего прежнего курса, который вел прямо вперед. Сказать точно, куда они идут, было затруднительно; если верить Крейклину – в направлении одного из боковых носов, которые торчали, как громадные бушприты. Раньше они служили причалами для лайнеров, которые в лучшие годы мегакорабля курсировали между ним и берегом, работая как экскурсионные и посыльные суда.
Они прошли мимо места, где недавно, как видно, случилось боевое столкновение – оплавленные лазером обломки, разбитое стекло и разодранные куски металла валялись в жилой секции; оборванные занавески и полусодранные обои трепыхались на ветру, создаваемом движением корабля. По сторонам стояли два разбитых небольших автомобиля. Под ногами хрустели осколки. Не задерживались и две другие группы, которые, судя по их сообщениям и переговорам, неуклонно продвигались вперед. Впереди по‑прежнему была огромная густая туча, она не рассеивалась и не снижалась, и теперь отряд от нее отделяло всего два‑три километра, хотя расстояние тут оценить было трудно.
– Мы пришли, – сказал наконец Крейклин; голос его трескуче прозвучал в наушниках Хорзы.
Ламм включил свой канал передачи.
– Что? – Ламм недоуменно посмотрел на Хорзу, который пожал плечами.
– Вы что там отстали? – сказал Крейклин. – Нам пришлось идти дальше. Мы на центральном носу, а он длиннее, чем тот, на котором вы.
– Пошел ты к черту, Крейклин, – вставила Йелсон; она входила в другую команду, которая должна была двигаться к носу второго борта.
– Что? – переспросил Крейклин.
Ламм и Хорза остановились, слушая разговор по своим наушникам. Снова раздался голос Йелсон:
– Мы дошли до конца корабля. Я даже думаю, что мы теперь находимся за пределами основного корпуса… на каком‑то крыле или выступе… Но тут нет никакого бокового носа. Ты послал нас не в ту сторону.
– Но ты… – начал было Крейклин, но его голос был перекрыт другим.
– Крейклин, черт побери, ты послал нас на передок, а у борта находишься ты! – прокричал Ламм в микрофон своего шлема.
Хорза пришел к тому же выводу. Именно поэтому они все еще не дошли до назначенной цели, а группа Крейклина добралась до носа корабля. Несколько секунд капитан «Турбулентности чистого воздуха» молчал, потом откликнулся:
– Черт, наверно, ты прав. – Они услышали, как он вздохнул. – Пожалуй, вам с Хорзой нужно продолжать движение. Я пришлю к вам кого‑нибудь, как только мы осмотримся. Я тут вижу что‑то вроде галереи и много прозрачных блистеров, где могут находиться лазеры. Йелсон, возвращайся назад – к месту, где мы разделились, – и сообщи мне, когда доберешься. Посмотрим, кто первым найдет что‑нибудь полезное.
– Просто хер знает что, – сказал Ламм и зашагал в туман.
Хорза последовал за ним, проклиная скафандр, который натирал ему кожу.
Ламм и Хорза некоторое время продолжали движение, потом Ламм остановился для осмотра нескольких залов, которые уже были разграблены. Лоскуты тонкой материи, зацепившись за осколки стекла, трепыхались вокруг них, как облака. В одном из помещений Хорза и Ламм увидели богатую деревянную мебель; в углу лежали разбитая голографическая сфера и стоял аквариум размером с комнату, полный разлагающихся разноцветных рыб и шикарной одежды. Переплетясь между собой, они плавали на поверхности, точно экзотические водоросли.
По коммуникатору Хорза и Ламм слышали переговоры остальных членов группы Крейклина – те нашли, как им казалось, дверь, ведущую в галерею, и надеялись обнаружить лазеры внутри тех самых прозрачных блистеров. Хорза сказал Ламму, что лучше не терять времени; они вышли из зала на палубу и двинулись в прежнем направлении.
– Эй, Хорза, – сказал Крейклин, когда мутатор и Ламм вошли в длинный туннель, освещенный призрачным солнечным светом, проникавшим сквозь туман и матовые панели потолка, – этот игольчатый радар толком не работает.
– Что с ним такое? – не останавливаясь, спросил Хорза.
– Сигнал не проходит через тучу, вот что с ним такое.
– У меня не было случая… Постой, что ты хочешь сказать?
Хорза остановился в коридоре. Он почувствовал, как внутри у него все похолодело. Ламм не остановился и удалялся от Хорзы вдоль по коридору.
– Он мне дает расстояние до этого чертова облака, которое прямо впереди нас и примерно в километре сверху. – Крейклин рассмеялся. – Но это не стена Окаймления, точно, и я вижу, что это туча, и она ближе, чем показывает радар.
– Где ты сейчас? – раздался голос Доролоу. – Ты нашел там лазеры? Как насчет этой двери?
– Нет, это что‑то вроде солярия, – сказал Крейклин.
– Крейклин! – закричал Хорза. – Ты уверен насчет показаний радара?
– Уверен. Он показывает…
– Тут, черт побери, и солнца‑то нет, какой еще солярий… – раздался чей‑то голос, видимо случайно попавший в эфир и не предназначенный для общего канала.
Хорза почувствовал, как пот капает у него со лба. Что‑то тут было не так.
– Ламм! – закричал он. Тот успел удалиться по коридору метров на тридцать и на ходу повернул голову. – Возвращайся! – прокричал Хорза.
Ламм остановился.
– Хорза, тут не может быть ничего…
– Крейклин! – На сей раз это был голос Миппа с шаттла. – Тут был кто‑то еще. Я только что видел, как в воздух поднялся другой аппарат, где‑то за площадкой, на которую мы сели. Они теперь улетели.
– Хорошо. Спасибо, Мипп, – сказал Крейклин спокойным голосом. – Слушай, Хорза, судя по тому, что я вижу отсюда, нос, на котором находишься ты, только что исчез в облаке, так что это облако, а не что другое… Черт, мы все видим, что это просто облако. Не…
Корпус корабля под ногами Хорзы дрогнул. Мутатор пошатнулся. Ламм недоуменно посмотрел на него.
– Ты почувствовал? – прокричал Хорза.
– Почувствовал что? – сказал Крейклин.
– Крейклин, – снова раздался голос Миппа. – Я что‑то вижу…
– Ламм, возвращайся скорее! – прокричал Хорза в воздух и в микрофон своего шлема.
Ламм оглянулся. Хорзе показалось, что он продолжает ощущать дрожь палубы у себя под ногами.
– Что ты там почувствовал? – сказал Крейклин. Теперь в его голосе слышалось раздражение. Включилась и Йелсон.
– Мне показалось, я что‑то почувствовала. Ничего особенного. Но слушайте, такие штуки не должны… они не должны…
– Крейклин, – сказал Мипп более взволнованным голосом, – кажется, я вижу…
– Ламм!
Хорза теперь шел обратно по длинному туннелю. Ламм оставался на месте, и вид у него был неуверенный.
Хорза услышал что‑то – странное урчание, напомнившее ему звук реактивного или ядерного двигателя, услышанный с большого расстояния. Но это не было ни тем ни другим. Еще он чувствовал что‑то у себя под ногами то самое дрожание и еще какую‑то силу, инерцию, которая словно бы тащила его вперед, к Ламму, к носу корабля, так, будто он находился в слабом поле или…
– Крейклин! – послышался крик Миппа. – Я вижу! Вот оно! Я… ты… я тебе. – Голос его захлебнулся.
– Слушайте, успокойтесь вы там все.
– Я что‑то чувствую… – начала Йелсон.
Хорза тяжело побежал назад по коридору. Ламм, который тоже начал двигаться в обратном направлении, увидев, как Хорза бежит, остановился и упер руки в бока. Вдали в воздухе раздавался рокочущий звук, словно шумел высоченный водопад.
– Я тоже что‑то чувствую, будто…
– Что там кричал Мипп?
– Мы врезались во что‑то! – на бегу прокричал Хорза.
Рокот приближался, с каждой секундой становясь все громче.
– Лед! – Это был голос Миппа. – Я приведу к вам шаттл! Бегите. Это ледяная стена! Нейсин! Где ты? Нейсин! Я должен…
– Что?
– ЛЕД?
Рокот стал еще громче, по коридору вокруг Хорзы пронесся гул. Несколько матовых панелей в потолке треснули и упали на пол перед ним. Часть стены внезапно выломалась, едва не задев Хорзу. В уши ему ударил шум.
Ламм оглянулся и увидел, что конец коридора движется на него – вся концевая секция постепенно сжималась, скрежеща, и наступала на него со скоростью бегущего человека.
Со всех сторон доносились крики. В наушниках Хорзы раздавались неразборчивые голоса, но по‑настоящему он слышал только нарастающий грохот у себя за спиной. Палуба под его ногами коробилась и содрогалась, словно весь гигантский корабль превратился в здание, сокрушаемое землетрясением. Панели и пластины, из которых состояли стены коридора, прогибались, пол местами дыбился, потолочные панели трескались и падали одна за другой. И все это время какая‑то сила влекла Хорзу назад, замедляя скорость бега, словно во сне. Он выбежал из коридора, слыша невдалеке за собой крики Ламма.
– Крейклин, ты безмозглый сукин сын, ублюдок! – вопил Ламм.
Голоса жалобно завывали в наушниках, сердце Хорзы бешено колотилось. Приходилось напрягаться изо всех сил, чтобы передвигать ноги, но рев все равно приближался, становясь громче. Хорза пробежал мимо пустого зала, где недавно видел развевающиеся полотнища. Крыша там начала складываться, палуба – наклоняться, голографическая сфера выкатилась в сминаемое окно. Рядом с Хорзой струя воздуха выбила крышку люка, и та пролетела мимо него вместе с другими обломками. Хорза пригнулся на бегу, по скафандру застучали осколки. Палуба под ним наклонилась и выгнулась, и он заскользил по ней. За спиной он слышал вопли бегущего Ламма, который все выкрикивал по интеркому проклятия в адрес Крейклина.
Шум за спиной у Хорзы напоминал рев гигантского водопада, грохот тектонического сдвига, продолжительного взрыва или извергающегося вулкана. Уши у него болели, мысли метались – он был ошеломлен масштабом происходящего. Ряд окон в стене прямо перед ним побелел, потом взорвался навстречу ему, забрасывая скафандр облачками мелких колючих осколков. Хорза снова опустил голову и ринулся к двери.
– Сука‑сука‑сука! – ревел Ламм.
– … не прекращается!
– … сюда!
– Хорза‑а‑а!…
Голоса сливались в его наушниках. Теперь он бежал по ковру в широком коридоре. Открытые двери ходили ходуном, световые приборы в потолке вибрировали. Внезапно в двадцати метрах перед ним хлынул поток воды и понесся по коридору. На секунду Хорзе показалось, что он находится на уровне моря, хотя и знал, что это невозможно. Когда он подбежал к тому месту, где била вода, то увидел, как, пенясь и бурля, она устремляется вниз по проему широкой винтовой лестницы, а сверху течет лишь несколько струек. Сила инерции корабля, медленно теряющего скорость, вроде бы уменьшилась, но рев вокруг Хорзы продолжался. Он терял силы, бежал словно в оцепенении, пытаясь сохранить равновесие, между тем как коридор вокруг него трясся и коробился.
Хорза почувствовал встречный порыв воздуха; мимо него, точно цветастые птицы, пролетели листы бумаги, куски пластика.
– … сука‑сука‑сука…
– Ламм…
Впереди был виден дневной свет, просачивавшийся через широкие застекленные окна прогулочной палубы. Он перепрыгнул через какие‑то широколистные растения в больших горшках и приземлился, ломая их, на несколько хрупких стульев вокруг небольшого столика.
– … безмозглый сучий…
– Ламм, заткнись! – раздался голос Крейклина. – Мы из‑за тебя не слышим…
Ряд окон впереди побелел, трескаясь наподобие льда, потом стекла разлетелись на части. Хорза нырнул, минуя этот участок палубы, и приземлился на осколках, разбросанных по палубе внизу. Окна за ним стали медленно сжиматься, как громадные рты.
– Ты сука, ублюдок…
– К черту его, меняем канал! Переходим на…
Хорза поскользнулся на осколках и чуть не упал.
Теперь в шлемофоне был слышен только голос Ламма – сплошные проклятия, которые почти целиком тонули в оглушительном реве разрушения у них за спиной. Хорза оглянулся всего на секунду и увидел, как Ламм выпрыгивает из схлопывающейся пасти окна, а потом спешит дальше по палубе, падая, перекатываясь, снова вставая и по‑прежнему не выпуская из рук ружья; Хорза отвернулся. Только в этот момент он понял, что при нем ружья уже нет – видимо, обронил, но где и когда, он вспомнить не мог.
Хорза двигался все медленнее. Он был силен и в хорошей форме, но искусственная гравитация Вавача, превышающая стандартную, и неудобный скафандр брали свое.
На бегу (погружаясь в некое подобие транса и тяжело дыша через широко открытый рот) Хорза пытался сообразить, как близко они подошли к носу, как долго под давлением огромной массы корабля будут разрушаться передние отсеки, врезаясь всем своим миллиардом тонн в то, что, видимо, было (если именно оно скрывалось за тучей, которую все видели ранее) гигантским плитообразным айсбергом.
Хорза, словно во сне, видел вокруг себя корабль, все еще окруженный тучами и окутанный туманом, но сверху его освещали лучи золотистого солнца. Башни и шпили, казалось, остались на своих местах, вся огромная надстройка продолжала двигаться вперед, в ледяную глыбу – километры мегакорабля за ними давили на носовую часть всей своей титанической инерцией. Хорза бежал по игровым полям, мимо серебристых палаток, раздуваемых ветром, мимо сваленных в кучу музыкальных инструментов. Впереди он видел громадную многоярусную стену других палуб, над ними раскачивались и вибрировали мостики, – их направленные к носовой части опоры, теперь невидимые для Хорзы, приближались к наступающей волне разрушения и поглощались стихией. Он увидел, как палуба с одной стороны обвалилась в туманную пустоту. Палуба под его ногами начала дыбиться; перед Хорзой, хотя и медленно, образовывался бугор метров пятнадцать в высоту, и он теперь пытался преодолеть этот склон, который с каждой секундой становился все круче. Слева от него разрушился подвесной мост, закрутились оборвавшиеся провода, и мост исчез в золотистом тумане. Шум падения моста потерялся в жутком грохоте, давившем Хорзе на уши. Ноги его заскользили на уклоне, он упал, тяжело приземлился на спину и повернулся посмотреть, что у него за спиной.
Мегакорабль «Юлмедрека» неумолимо шел навстречу собственной гибели в мешанине обломков и льда, расплющиваясь о безупречно белую стену, поднимавшуюся выше, чем самые высокие шпили корабля. Это напоминало громаднейшую во Вселенной волну, выполненную из металлического лома, сотворенную из крошащегося хлама. За этой волной и вокруг нее, над ней и в ней с утеса замерзшей воды громадными, неторопливыми пластами обрушивались каскады сверкающего, сияющего льда и снега. Хорза наблюдал этот катаклизм, а потом начал соскальзывать в него с накренившейся палубы. Слева медленно падала огромная башня, склоняясь перед волной разрушения, как раб перед хозяином. Хорза почувствовал, как в его глотке зарождается крик, когда палубы и ограждения, стены и перегородки, среди которых он только что находился, начали сжиматься, надвигаясь на него.
Он перекатился через плывущие, скользящие осколки и обломки к согнувшемуся ограждению на краю палубы, нащупал это ограждение, уцепился за него обеими руками, обвил ее одной ногой и перекинулся на другую сторону.
Он свалился с высоты всего одной палубы, ударился о наклонный металлический лист, покатился по нему, потом со всей прытью, на какую был способен, вскочил на ноги, набрал в рот воздуха и проглотил его, пытаясь заставить свои легкие работать. Узкая палуба, на которой он оказался, тоже начала коробиться, но линия сгиба оказалась между ним и стеной дыбящихся, перемешанных обломков. Хорза соскользнул, слетел с нее по наклонной поверхности, когда палуба за его спиной поднялась до высшей точки. Металл рвался, перегородки крошились, выламывались из палубы наверху, словно сломанные кости, рвущие кожу. Перед Хорзой был лестничный пролет, ведущий на палубу, с которой он только что спрыгнул, но только на ту ее часть, которая еще оставалась ровной. Он взбежал туда; палуба перед ним еще только начинала коробиться, отодвигаясь от волны, что гнала перед собой груды искореженного металла, дерева, пластика, стекла.
Он побежал вниз по наклонной плоскости, становившейся все круче, вокруг него текли потоки воды из неглубоких декоративных бассейнов. Еще несколько ступенек – и он оказался на следующей палубе.
Его грудь и горло, казалось, были полны раскаленных углей, а в ноги будто залили расплавленный свинец, и все время его тянула назад эта жуткая, чудовищная инерция корабля, словно вознамерившегося похоронить его среди обломков. Он споткнулся и, хватая ртом воздух, метнулся прочь с верхней ступеньки мимо треснувшего бассейна без воды.
– Хорза! – закричал голос в наушниках. – Это ты? Хорза! Это Мипп. Посмотри вверх.
Хорза поднял голову. Метрах в тридцати над ним в тумане висел шаттл с «ТЧВ». Еле стоя на ногах, он неуверенно помахал рукой. Шаттл сквозь туманную мглу опустился на палубу над ним; задние створки его распахнулись.
– Я открыл двери! Прыгай внутрь! – прокричал Мипп.
Хорза хотел было ответить, но, кроме хрипа, не смог издать ни звука. Он с трудом поднимался вверх: кости в ногах, казалось, превратились в студень. Тяжелый скафандр молотил по телу, ботинки скользили на битом стекле, которое усеивало хрустящую под ногами палубу. Предстояло преодолеть еще несколько ступенек, чтобы добраться до палубы, где его ждал шаттл.
– Скорее, Хорза, – крикнул Мипп, – я не могу больше ждать!
Хорза бросился вверх по последним ступенькам, устремляясь изо всех сил на вершину лестницы. Шаттл висел в воздухе, чуть подрагивая и вращаясь, его задняя аппарель сперва была выдвинута навстречу Хорзе, но потом развернулась в другую сторону. Ступеньки под Хорзой вибрировали, шум вокруг набирал силу, полный криков и рева. Какой‑то еще голос доносился до него, но Хорза не мог разобрать слов. Он упал на верхнюю палубу и ринулся к аппарели в нескольких метрах от него; он уже видел сиденья и огни внутри, тело Ленипобры в скафандре, лежащее в углу.
– Я не могу ждать! Я… – Голос Миппа перекрыл грохот разрушения и крики.
Шаттл начал подниматься. Хорза, сделав последнее усилие, метнулся к нему.
Он ухватился за выступающую кромку на конце аппарели в тот момент, когда она была на уровне его груди. Его подняло над палубой, тело его раскачивалось на вытянутых руках под фюзеляжем шаттла. Он смотрел перед собой, аппарат между тем набирал скорость.
– Хорза! Хорза! Извини! – раздался рыдающий голос Миппа.
– Ты меня забрал! – сипловато, ответил ему Хорза.
– Что?
Шаттл продолжал набирать высоту, минуя палубы, башни, тонкие горизонтальные линии – монорельсовые пути. Вся масса тела Хорзы держалась на кончиках его пальцев в перчатках, вцепившихся в кромку аппарели. Боль пронизывала руки.
– Я повис на твоей чертовой аппарели!
– Суки вы! – раздался голос, принадлежавший Ламму.
Аппарель начала закрываться, и от этого движения пальцы Хорзы чуть не разжались. Они находились теперь метрах в пятидесяти над палубой, продолжая подниматься. Хорза видел, как верхний край двери надвигается на его пальцы.
– Мипп! – закричал он. – Не закрывай! Оставь аппарель как есть. Я постараюсь забраться внутрь.
– Хорошо, – тут же ответил Мипп.
Аппарель перестала подниматься и замерла под углом градусов в двадцать. Хорза начал раскачиваться при помощи ног из стороны в сторону. Они поднялись уже на семьдесят – восемьдесят метров, поворачиваясь прочь от наступающей волны обломков и медленно удаляясь от нее.
– Ты, черный ублюдок! Вернись! – заревел Ламм.
– Не могу, Ламм! – крикнул Мипп. – Не могу! Ты слишком близко к…
– Ах ты, жирная сволочь! – прошипел Ламм. Вокруг Хорзы замелькали огоньки. Днище шаттла засверкало в десятках точек там, куда угодила лазерная очередь. Что‑то ударило Хорзу по левой ноге – по подошве ботинка, а правую пронзила боль немного выше.
Мипп неразборчиво что‑то закричал. Шаттл начал набирать скорость, направляясь назад и пересекая по диагонали корпус корабля. Воздух ревел, обтекая тело Хорзы, хватка его ослабевала.
– Мипп, сбрось скорость! – прокричал он.
– Сука! – снова завопил Ламм.
Туман с одной стороны засветился – внутри его зажегся и тут же погас веер лучей, – потом лазерный огонь сместился, и шаттл в носовой части снова пронзили искорки пяти или шести небольших взрывов. Мипп взвыл. Шаттл полетел быстрее. Хорза все еще не оставлял попытки закинуть ногу на аппарель, но оснащенные когтями пальцы его скафандра соскальзывали с ее поверхности, по мере того как его тело обтекали воздушные потоки, усилившиеся с увеличением скорости.
Ламм закричал – то был высокий, булькающий звук, который пронзил мозг Хорзы, как электрошок. Потом крик его резко оборвался, сменившись хрустом и скрежетом.
Шаттл несся в сотне метров над разрушающимся мегакораблем. Хорза чувствовал, как силы оставляют его, как слабеют руки и пальцы. Он посмотрел через щиток шлема внутрь шаттла – тот был в считанных метрах. Миллиметр за миллиметром Хорза удалялся от своего спасения.
Внутри сверкнула вспышка, и мгновение спустя все засияло невыносимой, ослепительной белизной. Глаза Хорзы инстинктивно закрылись, но обжигающий желтоватый свет проникал сквозь веки. В наушниках его шлема внезапно раздался пронзительный нечеловеческий крик, похожий на рев машины, потом неожиданно стих. Свет медленно погас. Хорза открыл глаза.
Внутренности шаттла все еще были освещены, но теперь там что‑то горело. Сквозь открытые задние двери внутрь проникал воздух, образуя вихри, вздымая клубы дыма – дыма, который шел от сожженных сидений, опаленных креплений и сетей и резко очерченного почерневшего лица Ленипобры, ничем не закрытого. Хорзе показалось, что на переборке перед ним выжжены какие‑то тени.
Пальцы Хорзы один за другим соскальзывали все ближе и ближе к кромке.
«Боже мой, – подумал он, глядя на прогары и клубы дыма, – значит, у этого маньяка в самом деле была атомная бомба». И тут его догнала ударная волна.
Она подбросила его вверх и вперед, закинув через аппарель в чрево шаттла, тут же сотрясла и сам летательный аппарат и принялась мотать Хорзу в воздухе, словно ураган птичку. Хорзу швыряло из одного конца шаттла в другой, он отчаянно пытался ухватиться за что‑нибудь, чтобы не вывалиться через открытые задние двери. Наконец рука его нашла какие‑то ремни, и Хорза вцепился в них из последних сил.
Глядя в дверной проем, он увидел сквозь туман, как огромный огненный шар, вращаясь, медленно поднимается в небеса. В горячем, мглистом воздухе внутри аппарата, уносящегося с места катастрофы, слышался такой рокот, словно все раскаты грома, когда‑либо слышанные Хорзой, слились воедино. Шаттл заложил вираж, и Хорзу отбросило к борту. В задней двери промелькнула огромная башня, и огненный шар исчез из вида, а шаттл продолжал свой поворот. Задние двери, казалось, пытались закрыться, потом их заело.
Хорза чувствовал тяжесть и духоту внутри скафандра: жар, порожденный вспышкой, отражался от поверхностей, до которых дошло излучение огненного шара. Правая нога болела ниже колена. Чувствовался запах гари.
Наконец шаттл выровнялся, курс его стабилизировался, и тогда Хорза поднялся и похромал к двери в перегородке, на беловатой поверхности которой были выжжены застывшие очертания сидений и безжизненного тела Ленипобры, распростертого теперь около задних дверей. Хорза открыл дверь и прошел через перегородку.
Мипп в кресле пилота склонился над пультом управления. Экраны мониторов ничего не выдавали, но через толстое поляризованное стекло переднего фонаря шаттла были видны облака, туман, несколько башен, на миг мелькнувших внизу, и открытое море, тоже покрытое облаками.
– Я думал… тебе конец… – хриплым голосом сказал Мипп, полуповернувшись к Хорзе.
Судя по виду Миппа, он был ранен – сидел сгорбившись, с полузакрытыми глазами. На его темном лбу сверкали капельки пота. Кабина была полна дыма, едкого и в то же время сладковатого.
Хорза снял шлем и рухнул в соседнее кресло. Он посмотрел на свою правую ногу. В материале скафандра, облегающем икру, появилась аккуратная дыра с черным ободком диаметром приблизительно в сантиметр, сбоку была вторая дыра – покрупнее, со рваными краями. Хорза согнул ногу и поморщился: ожог тканей, уже начавший заживать. Крови не было.
Хорза посмотрел на Миппа.
– Ты как, нормально? – Ответ он знал заранее. Мипп покачал головой.
– Нет, – сказал он тихим голосом. – Этот чокнутый попал в меня. В ногу и куда‑то в спину.
Хорза посмотрел на скафандр Миппа сзади, вблизи того места, где начиналось сиденье: в нем виднелась дыра, а вверх от нее по поверхности скафандра шла глубокая темная борозда. Хорза посмотрел на пол кабины.
– Черт, – сказал он. – Тут полно дыр.
Пол был испещрен дырами, две были прямо под сиденьем. Один из лазерных выстрелов и проделал темную борозду на боку скафандра, другой, видимо, задел Миппа.
– Похоже, этот сукин сын попал мне прямо в задницу, – сказал Мипп, пытаясь улыбнуться. – Так у него что, была бомба, да? Это она взорвалась? Вся электрика к черту… Только оптика еще работает. Этот шаттл пора выкинуть на помойку…
– Мипп, дай‑ка я сяду за штурвал, – сказал Хорза.
Они летели в облаке, и сквозь стекло фонаря был виден только рассеянный медно‑желтый свет. Мипп покачал головой.
– Не могу. У тебя ничего не получится… с такими повреждениями.
– Мы должны вернуться, Мипп. Возможно, они еще живы…
– Нет. Они все погибли, – сказал Мипп; он покачал головой и, вглядываясь в пространство за стеклом фонаря, еще крепче сжал штурвал. – Черт побери, эта штуковина загибается. – Он посмотрел на черные мониторы, снова медленно покачал головой. – Я это чувствую.
– Черт! – выругался Хорза, ощущая собственную беспомощность. – А что насчет радиации? – внезапно спросил он.
Всем было известно, что если надежный скафандр уберег вас от вспышки и ударной волны, то он защитит и от радиации. Одним из многих инструментов, которых не хватало в скафандре Хорзы, был счетчик радиации, что было плохо уже само по себе. Мипп посмотрел на маленький экран на консоли.
– Радиация… – сказал он, покачивая головой. – Ничего серьезного. Низконейтронная… – По его лицу пробежала гримаса боли. – Довольно чистенькая бомбочка. Наверно, этому ублюдку хотелось чего покруче. Отнес бы лучше ее назад в магазин… – Мипп издал сдавленный безнадежный смешок.
– Мы должны вернуться, Мипп, – сказал Хорза. Он попытался представить себе Йелсон, бегущую от волны обломков: запас времени у нее был больше, чем у Хорзы и Ламма. Он уговаривал себя, что она спаслась, что, когда взорвалась бомба, Йелсон была далеко и не пострадала, что мегакорабль в конце концов остановился, что лавина металлических обломков замедлила ход и встала на месте. Но как Йелсон или кто‑нибудь другой поднимутся с корабля, если они выжили? Хорза включил коммуникатор шаттла, но тот молчал, как и коммуникатор его скафандра.
– Тебе их не поднять, – сказал Мипп, качая головой. – Мертвых не поднять. Я их слышал. Они вырубились на бегу. Я пытался им сказать…
– Мипп, они сменили канал, только и всего. Ты не слышал Крейклина? Они поменяли канал, потому что Ламм орал как сумасшедший.
Мипп, сгорбившись в своем кресле, покачал головой.
– Этого я не слышал, – сказал он несколько секунд спустя. – Я слышал другое. Я пытался сказать им об этом айсберге… о его размерах, высоте. – Он снова покачал головой. – Они мертвы, Хорза.
– Они были гораздо дальше нас, Мипп, – тихо сказал Хорза. – Может, в километре от нас. Возможно, они выжили. Если они были в тени, если они побежали тогда же, когда и мы… Они были дальше. Возможно, они живы, Мипп. Мы должны вернуться и забрать их.
Мипп покачал головой.
– Я не могу, Хорза. Они наверняка мертвы. Даже Нейсин. Он вышел прогуляться после того, как вы ушли. Мне пришлось подниматься без него. Не мог его найти. Они наверняка мертвы. Все.
– Мипп, – сказал Хорза. – Заряд был небольшой мощности.
Мипп рассмеялся, потом застонал и снова покачал головой.
– Ну и что? Ты не видел этого льда, Хорза… Это было как…
Тут шаттл крутануло. Хорза метнул взгляд на экран, но на нем виднелся только мерцающий свет облака, сквозь которое они летели.
– Боже милостивый, – прошептал Мипп. – Мы его теряем.
– Что случилось? – спросил Хорза. Мипп пожал плечами, превозмогая боль.
– Всё. Мне кажется, мы падаем, но у меня нет ни высотомера, ни индикатора воздушного потока, ни коммуникатора, ни навигационных приборов – ничего… И нас мотает из‑за всех этих дыр и открытой двери.
– Мы теряем высоту? – спросил Хорза, глядя на Миппа.
Мипп кивнул.
– Хочешь выбрасывать вещи? – спросил он. – Ну что ж, выбрасывай. Может, наберем высоту.
Шаттл снова мотнуло.
– Ты это серьезно? – спросил Хорза, вставая со своего места. Мипп кивнул.
– Мы падаем. Я серьезно. Черт, если бы мы и вернулись, то не смогли бы переползти через стену Окаймления, даже если бы нас было всего двое… – Голос Миппа замер.
Хорза, сделав усилие, поднялся и направился к выходу.
В пассажирском отсеке, полном дыма и тумана, было шумно. Сквозь двери просачивался мглистый свет. Хорза попытался было отодрать сиденья от стен, но те не поддавались. Он посмотрел на тело Ленипобры с переломанными костями, на его обожженное лицо. Шаттл опять мотнуло, и Хорза на секунду почувствовал, что стал легче в своем скафандре. Он подхватил мертвого Ленипобру под мышки, потащил к выходу и перекинул через аппарель. Безжизненное тело исчезло в тумане под шаттлом. Шаттл дернулся в одну сторону, потом в другую, и Хорза чуть не свалился с ног.
Он нашел еще какие‑то предметы – лишний шлем, бухту троса, антигравитационную подвеску, треногу для тяжелого ружья – и выбросил их за борт, потом увидел небольшой огнетушитель. Хорза оглянулся – огня вроде нигде не было, а дым не становился гуще. Он взял огнетушитель и вернулся в пилотскую кабину. Дым, похоже, рассеивался и там.
– Как наши дела? – спросил он. Мипп в ответ покачал головой.
– Не знаю. – Он кивнул в сторону сиденья, на котором недавно сидел Хорза. – Его можно открепить от пола. Выкинь его.
Хорза нашел защелки, крепившие кресло к полу, освободил его и потащил к выходу вместе с огнетушителем.
– На стенах у переборки есть крепежные скобы, – крикнул ему вдогонку Мипп и сморщился от боли, но потом продолжил: – Можешь снять сиденья в пассажирском салоне.
Хорза нашел скобы, отстегнул сиденья с одного ряда, потом с другого – вместе с ремнями на направляющих, прикрепленных к стенам, – и выкатил их через открытую заднюю дверь в мерцающий туман. После этого шаттл снова мотнуло.
Дверь между пассажирским отсеком и пилотской кабиной захлопнулась. Хорза подошел к ней – дверь была заперта.
– Мипп! – крикнул он.
– Извини, Хорза, – раздался слабый голос по ту сторону двери. – Я не могу вернуться. Крейклин убил бы меня, если только он еще жив. Но я все равно не смог бы его найти. Просто не смог бы. Я ведь и тебя заметил чисто случайно.
– Мипп, не валяй дурака. Отопри дверь. – Хорза потряс ее – она была довольно хлипкая: если потребуется, можно сорвать без труда.
– Не могу, Хорза… Не пытайся взломать дверь, иначе я просто утоплю эту посудину, клянусь, утоплю. Да тут и так от воды рукой подать… Я едва держу машину в воздухе… Если хочешь – попробуй закрыть заднюю дверь вручную. Где‑то на задней стене есть заглушка.
– Мипп, бога ради, куда ты намылился? Через пару дней они взорвут орбиталище. Мы не можем летать вечно.
– Ну, мы гробанемся еще до этого, – раздался усталый голос Миппа из‑за закрытой двери. – Мы гробанемся до того, как они взорвут орбиталище, так что можешь не беспокоиться. Эта штука на ладан дышит.
– Но куда ты собрался? – прокричал в закрытую дверь Хорза.
– Не знаю, Хорза. Может, на дальнюю сторону… В Эванот… Не знаю. Подальше отсюда. Я… – За дверью раздался стук, будто там что‑то упало, и Мипп выругался.
Шаттл вздрогнул и дал крен.
– Что там такое? – встревожено спросил Хорза.
– Ничего, – сказал Мипп. – Я уронил аптечку – только и всего.
– Черт, – сказал Хорза и сел, упершись спиной в переборку.
– Не волнуйся, Хорза, я… я… сделаю все, что в моих силах.
– Хорошо, Мипп, – сказал Хорза.
Он снова поднялся на ноги, преодолевая нытье от усталости в обеих ногах и тупую боль в икре правой, направился на корму и принялся искать заглушку. Найдя одну, он взломал ее, но там оказался лишь еще один огнетушитель, который Хорза тоже выбросил за борт. Он взломал заглушку на другой стене, и за ней обнаружилась рукоятка. Хорза повернул ее; дверь начала медленно закрываться, но потом ее заело. Он стал дергать рукоятку, пока не сорвал ее. Выругавшись, Хорза отправил ее следом за огнетушителем.
В этот момент шаттл выбрался из зоны тумана, и Хорза, выглянув в дверь, увидел покрытую рябью поверхность серого моря, по которому катились и разбивались неторопливые волны. Сзади лежало скопление облаков смутно серый занавес, за которым исчезало море. Косые солнечные лучи пробивали слоистый туман, и небо заполняли хмурые облака.
Хорза увидел, как отломанная рукоятка, кувыркаясь и становясь все меньше и меньше, долетела до воды, ударилась о нее, оставила белый след и исчезла. По прикидке Хорзы, они находились примерно в ста метрах над уровнем моря. Шаттл накренился, и Хорза ухватился за кромку двери; аппарат выровнялся и полетел почти параллельно скоплению облаков.
Хорза подошел к переборке и постучал в дверь.
– Мипп, мне не закрыть заднюю.
– Ничего страшного, – раздался слабый голос.
– Мипп, отопри дверь. Не валяй дурака.
– Оставь меня, Хорза. Оставь, понял?
– Черт побери, – выругался себе под нос Хорза.
Он вернулся к открытой двери, сквозь которую задували вихревые потоки. Судя по тому, как стояло солнце, они направлялись в сторону от стены Окаймления. Позади них виднелись только море и облака, ни единого следа «Олмедреки» или какого‑нибудь другого корабля. Плоский на вид горизонт по обе стороны терялся в дымке; пространство океана не выглядело выпуклым, а только лишь обширным. Хорза попытался было высунуть голову из открытой задней двери, чтобы определить, в каком направлении они движутся, однако поток воздуха заставил его отпрянуть назад. При этом шаттл снова дал крен, прежде чем Хорза успел толком разглядеть что‑либо, но у него осталось впечатление, что горизонт там такой же плоский и однообразный, как и сзади. Он отошел подальше от двери и попытался привести в действие коммуникатор, но наушники шлема молчали. Все электроцепи были мертвы – видимо, их вырубил электромагнитный импульс от ядерного взрыва на мегакорабле.
Хорза подумал, не снять ли скафандр и не выбросить ли его тоже за борт, но ему уже и без того было холодно, а если снять скафандр, он вообще окажется практически голым. Нет, он останется в скафандре, если только шаттл не начнет резко терять высоту. Хорзу пробирала дрожь, все тело ныло.
Хорошо бы поспать, подумал он. Делать было больше нечего, а организм нуждался в отдыхе. Он взвесил – не начать ли мутацию, но решил, что не стоит, и закрыл глаза. Он увидел перед своим мысленным взором Йелсон – та бежала по палубе мегакорабля – и снова открыл глаза. Хорза сказал себе, что Йелсон жива, что с ней все в порядке, и закрыл глаза опять.
Может быть, когда он проснется, они выберутся из‑под намагниченной пыли в верхних слоях атмосферы, перейдут из арктической зоны в тропическую или хотя бы просто в умеренную. Но это означало лишь то, что они упадут в теплую воду, а не в холодную. Он не мог себе представить, что Мипп и шаттл продержатся достаточно долго, чтобы пересечь орбиталище.
… допустим, в ширину лента тридцать тысяч километров, а они делают в час около трех сотен…
В голове замелькали цифры, и Хорза погрузился в сон. Последняя его связная мысль была такой: они двигаются слишком медленно, а быстрее просто не могут. Они все еще будут лететь над Кругоморем в направлении к суше, когда Культура взорвет орбиталище, и то превратится в облако света и пыли диаметром четырнадцать миллионов километров…

Хорза проснулся оттого, что его перекатывало по полу шаттла. В первые несколько секунд, когда сознание еще не до конца пробудилось, он решил, что вывалился из задней двери и летит по воздуху. Потом мысли прояснились; он понял, что все еще лежит на полу пассажирского отсека и видит, как наклоняется синее небо – шаттл закладывал очередной вираж. Хорзе показалось, что аппарат двигается еще медленнее, чем раньше. Сквозь заднюю дверь он видел только синее небо, синее море и несколько перистых облачков, потом он высунул голову наружу.
Дул сильный и теплый ветер, и в той стороне, куда поворачивал шаттл, виднелся островок. Хорза, не веря своим глазам, смотрел на него. Островок был небольшим; его окружали совсем уже крошечные атоллы и рифы, чуть зеленевшие на мелководье. Из концентрических кругов сочной зеленой растительности и ярко‑желтого песка поднималась небольшая гора.
Шаттл накренился, потом выровнялся и направился прямо к острову. Хорза ушел внутрь пассажирского отсека, давая отдых шейным и плечевым мышцам – от них требовались немалые усилия, чтобы удержать голову в таком воздушном потоке. Шаттл еще больше замедлил скорость и снова клюнул носом, по его корпусу прошла легкая дрожь. Хорза увидел, как в море за шаттлом появился тор цвета извести, и снова высунул голову наружу: остров был прямо по курсу при высоте полета около пятидесяти метров. По берегу бежали маленькие фигурки. Группа людей спешила по песку в направлении джунглей, неся на подобии носилок нечто вроде пирамиды из золотого песка.
Хорза наблюдал за сценой, которая разворачивалась внизу, видел маленькие костры на берегу и длинные каноэ. С одного края, где на берегу лежали верхушками к воде спиленные деревья, стоял широкофюзеляжный, курносый шаттл, раза в три больше аппарата с «ТЧВ».
Людей на берегу почти не осталось. Последние несколько человек, худые на вид и почти голые, бежали под прикрытие деревьев, словно спасаясь от летящего над ними аппарата. Одна из человеческих фигур распростерлась на песке у шаттла. Хорзе попался на глаза еще один человек, одежды на котором было побольше, чем на других: он не бежал, а стоял и показывал на Хорзу, на шаттл, летящий над островом, и при этом держал что‑то в руке. Затем почти под открытой дверью шаттла мелькнула верхушка горы, заслонившая собой все, и Хорза услышал несколько резких хлопков, напоминавших слабые взрывы.
– Мипп! – прокричал Хорза, подойдя к закрытой двери.
– Мы получили по полной программе, Хорза, – донесся из‑за двери слабый, с ноткой отчаянного веселья голос Миппа. – Тут даже аборигены воинственные.
– Вид у них испуганный, – сказал Хорза. Остров исчезал из виду. Назад Мипп не повернул, и Хорза почувствовал, как шаттл набирает скорость.
– У одного из них был пистолет, – сказал Мипп, закашлялся и застонал.
– А шаттл ты видел? – спросил Хорза.
– Да, видел.
– Я думаю, нам стоит вернуться, Мипп, – сказал Хорза. – Думаю, нам стоит повернуть.
– Нет, – сказал Мипп, – я думаю, не стоит… Думаю, это не очень хорошая идея, Хорза. Что‑то мне не понравилось это место.
– Мипп, по крайней мере, это была суша. Чего еще тебе надо?
Хорза посмотрел сквозь открытую заднюю дверь – островок был уже в километре от них, и шаттл продолжал увеличивать скорость, одновременно набирая высоту.
– Мы должны лететь дальше, Хорза. В направлении берега.
– Мипп, мы туда никогда не доберемся! Нам нужно не меньше четырех дней, а Культура взорвет орбиталище через три!
По другую сторону двери воцарилось молчание, и Хорза постучал кулаком по ее упругой грязной поверхности.
– Прекрати, Хорза! – завопил Мипп. Голос его прозвучал сипло и пронзительно – Хорза едва узнал его. – Прекрати! Или я убью нас обоих, клянусь тебе!
Шаттл внезапно накренился, его нос задрался вверх, корма опустилась вниз, к морю, и Хорза заскользил по полу к открытой задней двери. Он всунул пальцы в перчатках в отверстия, прежде служившие для крепления сидений, и повис так, а шаттл в своем крутом подъеме начал терять скорость.
– Хорошо, Мипп! – закричал Хорза. – Хорошо!
Шаттл стал ложиться на бок, и Хорза полетел к переборке. Аппарат закончил свой недолгий набор высоты, и Хорза внезапно почувствовал, как его тело налилось тяжестью. Внизу, всего метрах в пятидесяти, плескалось море.
– Оставь меня в покое, понял, Хорза? – послышался голос Миппа.
– Ладно, Мипп, – ответил Хорза, – ладно. Шаттл немного набрал высоту и увеличил скорость.
Хорза отошел от переборки, отделявшей его от пилотской кабины и от Миппа. Он покачал головой и встал у открытой двери, глядя на удаляющийся остров с его известковым мелководьем, серыми скалами, сине‑зеленой листвой и полосой желтого песка. Остров начинал исчезать в дымке, уменьшался на глазах; дверной проем все больше заполнялся морем и небом.
«Что мне делать?» – спрашивал себя Хорза, зная, что остается только одно. На этом острове был шаттл, и вряд ли он находился в худшем состоянии, чем тот, на котором Хорза летел сейчас, а что касается шансов на спасение, его и Миппа, то они в настоящий момент почти равнялись нулю. Хорза повернулся и, все еще держась за кромки проема, посмотрел на хрупкую дверь, отделявшую его от пилотской кабины. Сильные струи теплого воздуха обдували его.
Что лучше, спросил он себя, – просто выломать дверь или попробовать еще раз урезонить Миппа? Пока Хорза обдумывал это, шаттл задрожал, а потом начал камнем падать в море.

6
ЕДОКИ

На секунду Хорза ощутил невесомость. Его подхватил вихрящийся поток воздуха, ворвавшийся через открытую дверь, и потащил к ней. Хорза ухватился за дыры в стене, которые помогли ему удержаться в прошлый раз. Шаттл клюнул носом, и рев ветра усилился. Хорза поплыл, закрыв глаза, пальцы его цеплялись за отверстия в стене. Он в любую секунду ждал удара, но шаттл вдруг выровнялся, и Хорза снова оказался на ногах.
– Мипп! – закричал он, бросаясь к двери.
Он почувствовал, как аппарат поворачивается, и посмотрел сквозь заднюю дверь. Падение продолжалось.
– Все, Хорза, – слабо отозвался Мипп. – Я его потерял. – В его голосе слышалось усталое отчаяние. – Я поворачиваю назад к острову. Но до него мы не доберемся… упадем через несколько секунд. Тебе лучше привязаться к переборке. Я постараюсь сесть как можно мягче…
– Мипп, – сказал Хорза, садясь на пол спиной к перегородке. – Я могу что‑нибудь сделать?
– Ничего, – ответил Мипп. – Все. Извини, Хорза. Привяжись.
Хорза поступил как раз наоборот – полностью расслабился. Воздух ревел в его ушах, врываясь внутрь сквозь задние двери, шаттл под ним содрогался. Небо было голубым. Перед Хорзой мелькнули морские волны. Он напрягся лишь чуть‑чуть – так, чтобы его голова прижималась к поверхности переборки. Потом он услышал крик Миппа – никаких слов, лишь крик страха, звериный вопль.
Шаттл упал, врезавшись во что‑то, и Хорзу сильно прижало спиной к переборке, потом отпустило. Нос аппарата немного приподнялся. Хорза на несколько мгновений испытал ощущение легкости, увидел волны и белые буруны через открытую заднюю дверь, затем хлынули волны, Хорза увидел небо, а когда шаттл снова клюнул носом, закрыл глаза.
Шаттл рухнул в волны и остановился, ударившись о воду. Хорза почувствовал, как его вдавливает в переборку, словно ногой какого‑то гигантского животного. Воздух вытолкнуло из его легких, в ушах завыло, скафандр впился в тело. Его сотрясло и сплющило, а потом, когда Хорза решил, что самое страшное уже позади, он получил еще один удар – в спину и шею, отчего в глазах потемнело.
Когда он пришел в себя, вокруг него повсюду была вода. Он задыхался и захлебывался, боролся с чем‑то невидимым в темноте, молотил руками о какие‑то твердые, острые, изломанные поверхности. Он слышал, как булькает вода, слышал свое собственное спертое хриплое дыхание, затем выдул воду изо рта и закашлялся. Он плавал в пузыре воздуха, в темноте, в теплой воде. Все его тело, казалось, ныло, каждый член, каждая его частичка посылала весточку о своей особенной боли.
Хорза осторожно принялся ощупывать то малое пространство, в котором оказался заперт. Переборка разрушилась, он находился (наконец‑то) в пилотской кабине вместе с Миппом, чье неподвижное тело было зажато между креслом и пультом управления в полуметре под поверхностью воды. Голова Миппа, до которой Хорза дотянулся, просунув руку между оголовником сиденья и, как ему показалось на ощупь, начинкой экрана главного монитора, двигалась слишком свободно в воротнике скафандра, а лоб был раздроблен.
Вода поднималась все выше. Воздух выходил наружу сквозь разбитый нос шаттла, который плавал в море кормой книзу. Хорза понял, что для спасения ему нужно нырнуть в кормовой отсек, чтобы выбраться через заднюю дверь. Несмотря на боль, он целую минуту дышал как можно глубже, а поднимающаяся вода постепенно заталкивала его голову в угол между верхней частью панели управления и потолком пилотской кабины. После этого Хорза нырнул.
Он с трудом пробирался вниз мимо раздавленного Миппова сиденья, мимо скрученных панелей из легкого металла, которые прежде были переборкой. Он видел свет, прямоугольник смутного зелено‑серого света под собой. Воздух, попавший в его скафандр, пузырился вокруг него, вокруг его ступней, поднимаясь к икрам. Спуск Хорзы на миг замедлился из‑за воздуха в сапогах, и ему даже показалось, что ничего не получится, что он навсегда завис здесь и скоро захлебнется. Затем воздух вышел через отверстия в сапогах, пробитые лазером Ламма, и Хорза продолжил погружаться.
Он пробирался сквозь воду к прямоугольнику света, потом выплыл через открытые задние двери в мерцающие зеленые глубины воды под шаттлом, по‑лягушачьи оттолкнулся ногами и начал всплывать, а вскоре, высунув голову из воды, глотнул теплого свежего воздуха. Он почувствовал, как глаза приспосабливаются к косым, но все еще ярким лучам предвечернего солнца.
Хорза ухватился за побитый нос шаттла, торчавший из воды метра на два, и оглянулся, пытаясь увидеть остров, но это ему не удалось. Продолжая подгребать ногами и руками, Хорза давал возможность прийти в себя и своему телу, и своему мозгу, а торчащий нос аппарата тем временем все глубже уходил под воду, так что угол его наклона уменьшался, пока шаттл не принял почти горизонтальное положение; верх аппарата теперь едва выступал над водой. Мутатор, превозмогая боль в руках, с отчаянным усилием забрался на корпус шаттла и улегся там, как выкинутая на берег рыба.
Он начал отключать болевые сигналы – так усталый слуга подбирает разбитые осколки, последствия разрушительного гнева своего нанимателя.
Только теперь, лежа на корпусе шаттла, через фюзеляж которого перекатывались небольшие волны, Хорза понял, что вода, которой он наглотался, была пресной. Ему не приходило в голову, что в отличие от большинства планетных океанов Кругоморе может быть несоленым, но правда: в этой воде не было даже малейшего привкуса соли, и Хорза поздравил себя – смерть от жажды ему здесь не грозила.
Он осторожно встал посередине крыши шаттла – волны разбивались о его ноги, – огляделся и увидел остров. Тот был виден едва‑едва и казался очень маленьким и далеким в свете раннего вечера, и, хотя легкий ветерок дул в сторону островка, Хорза понятия не имел, куда его могут вынести течения.
Он сел, потом лег. Воды Кругоморя омывали плоскую поверхность под ним и, накатываясь небольшими валами, ударялись о его побитый скафандр. Спустя какое‑то время Хорза уснул. Он не собирался этого делать, но все же не предпринял ничего, когда понял, что отключается, хотя и сказал себе, что может спать не больше часа.
Он проснулся и увидел, что солнце все еще стоит достаточно высоко в небе; оно было темно‑красным, как и в то время, когда светило сквозь слои пыли над далекой стеной Окаймления. Хорза снова встал на ноги. Шаттл за это время, похоже, не погрузился еще глубже. Остров все еще был далеко, но казался теперь ближе, чем прежде – течения или ветра, казалось, несли мутатора в нужном направлении. Он снова сел.
Воздух все еще был теплым. Хорза решил было снять скафандр, однако потом отказался от этой мысли – скафандр был неудобным, но без него существовал риск замерзнуть. Он снова лег.
Где теперь Йелсон, спрашивал он себя. Выжила ли она после взрыва, учиненного Ламмом, и крушения мега‑корабля? Ему хотелось думать, что да. Он не мог представить ее мертвой или умирающей. Впрочем, в своих размышлениях ему было почти не от чего отталкиваться, и он отказывался признавать свою суеверность – но все‑таки невозможность представить Йелсон мертвой немного грела ему душу. Она должна была выжить. Да ей по силам вынести что‑нибудь пострашнее, чем тактический ядерный взрыв или столкновение корабля весом в миллиард тонн с айсбергом размером с небольшой континент… Он вдруг понял, что улыбается, вспоминая ее.
Он был не прочь и дальше думать о Йелсон, но ему нужно было поразмыслить и над кое‑чем другим.
Сегодня он мутирует.
Это было все, что он мог сделать, хотя, видимо, надобности в этом уже не имелось. Крейклин, скорее всего, мертв, а если нет, то вряд ли им суждено опять встретиться. Но Хорза подготовился к трансформации, его тело ожидало этого, и ничего лучшего он придумать не мог.
Он сказал себе, что положение далеко не безнадежное. Особых травм он не получил, течение вроде бы прибивает его к острову, где, может быть, все еще находится шаттл, и если он успеет, то всегда остается Эванот и эта игра в Ущерб. В любом случае Культура, возможно, уже ищет его, так что не стоит слишком долго сохранять свою внешность неизменной. Какого черта, подумал он, нужно мутировать. Он уснет Хорзой, таким, каким его знали другие, а проснется копией капитана «Турбулентности чистого воздуха».
В меру своих возможностей Хорза подготовил собственное тело, ноющее, покрытое синяками, к перемене: расслабил мышцы, настроил железы и группы клеток, отправил по особым нервным волокнам (имевшимся только у мутаторов) сигналы из мозга в туловище и лицо.
Он посмотрел на тускловатое красное солнце, низко стоявшее над океаном.
Теперь он может уснуть – уснуть и превратиться в Крейклина, принять чужое обличье, чужую внешность в дополнение ко многим другим, которые он уже принимал за свою жизнь…
Может быть, в этом совсем не было смысла, может быть, он принимал новое обличье только для того, чтобы умереть в нем. Но, подумал он, что мне терять?
Хорза наблюдал за темнеющим красным глазом опускающегося солнца, пока не погрузился в сон мутации, и в этом трансе, при закрытых глазах, из‑под меняющих свою форму век он, казалось, все еще видел умирающее сияние…

Глаза зверя. Глаза хищника. Эти глаза – как клетка, из которой он смотрит наружу. Никогда не спит, он – сразу трое. Собственность: ружье, корабль и вольный отряд. Может, не слишком много, но в один прекрасный день… если повезет хоть каплю, хоть чуть‑чуть, ведь каждому может сопутствовать хоть немного удачи… он им покажет. Он знал свои возможности, он знал, что может противопоставить противнику и что можно противопоставить ему самому. Остальные были всего лишь подобиями, они принадлежали ему, потому что ему подчинялись; ведь корабль‑то в конечном счете был его кораблем. Особенно женщины – всего лишь пешки в игре. Они могли приходить и уходить – ему было наплевать. Нужно было лишь делить с ними опасность: тогда они считали, что ты замечательный. Они не понимали, что ему‑то никакие опасности не грозят, у него в жизни еще оставалось немало дел, и он знал, что не умрет в бою – глупой, жалкой смертью. Когда ему все‑таки придется умереть, его имя будет на устах у всей галактики, которая будет либо скорбеть о нем, либо проклинать его. Он еще не выбрал, скорбь или проклятия… может, это будет зависеть от того, как с ним обойдется эта самая галактика. Ему нужна лишь малая толика везения, выпадавшая многим другим, вожакам вольных отрядов – более крупных, успешных, известных, которых больше уважают и больше боятся. Им наверняка улыбалась удача… Пусть они сегодня кажутся более значительными, чем он, но настанет день, и они посмотрят на него с завистью – как и все остальные. Все будут знать его имя – Крейклин! 

Хорза проснулся с рассветом. Он все еще лежал на омываемом волнами корпусе шаттла, будто покойник в морге, и пребывал в полудреме. Воздух был холоднее, чем прежде, свет – слабее и более голубого оттенка, но, кроме этого, ничто не изменилось. Хорза стал снова погружаться в сон, уходя от боли, от утраченных надежд.
Не изменилось ничего… только он сам…

Ему пришлось добираться до острова вплавь.
Тем же утром он проснулся во второй раз, чувствуя себя по‑другому – ему стало лучше, он отдохнул. Солнце поднималось все выше из дымки над его головой.
Остров был теперь ближе, но шаттл несло мимо него. Окружавшие остров рифы и песчаные банки находились от Хорзы километрах в двух. Хорза выругал себя – нечего было так долго спать, – выбрался из скафандра (проку от него теперь не было – только выбросить прочь) и оставил его на корпусе шаттла, находившемся почти вровень с морем. Хорза был голоден, в животе у него урчало, но он чувствовал, что вполне может пуститься вплавь. По его прикидке, проплыть предстояло километра три. Он нырнул и принялся сильно грести. Правая нога болела там, куда попал лазер Ламма, а тело местами все еще ныло, но Хорза чувствовал, что задача ему по плечу. Он знал, что она по плечу.
Проплыв несколько минут, он оглянулся. Скафандр был виден, шаттл – нет. Пустой скафандр напоминал сброшенный кокон какого‑то испытавшего метаморфоз животного; раскрытый и полый, он едва возвышался над поверхностью океана. Хорза повернулся и поплыл дальше.
Остров приближался, хотя и очень медленно. Вода поначалу была теплой; но теперь, казалось, похолодела, и болячки на теле давали знать о себе. Он выключил их, перестал ощущать, но тем не менее сознавал, что скорость его падает; пожалуй, он стартовал слишком резво. Он остановился, гребя на месте, потом, глотнув теплой пресной воды, пустился дальше в направлении сероватой башни островка, видневшегося вдалеке. Теперь он греб более неторопливо и размеренно.
Он говорил себе, что ему крупно повезло. При падении шаттла он остался цел, хотя и получил немало болезненных ушибов; они, как шумные родственники, запертые в дальней комнате, теперь отвлекали его, мешали сосредоточиться. Теплая вода явно холодала, но была пресной, и Хорза мог пить ее, а потому обезвоживание ему не грозило. Правда, в голову вдруг пришла мысль, что, будь вода соленой, плавучесть его увеличилась бы.
Он продолжал плыть. Он должен был бы преодолеть такое расстояние без труда, но чувствовал, что с каждой минутой устает все больше. Он перестал думать об этом и сосредоточился на движении. Медленные, размеренные махи руками и ногами продвигали его вперед – вот он на гребне волны, вот перекатился через него, вот пошел вниз, вверх, перекат, вниз.
«На собственной энергии, – сказал он себе. – На собственной энергии».
Гора на острове увеличивалась очень медленно. У Хорзы возникло такое чувство, что он строит ее, – словно усилия, требовавшиеся, чтобы она казалась ему больше, были равны усилиям по ее возведению, по складыванию ее собственными руками, камень за камнем…
Два километра. Один километр.
Солнце поднималось все выше.
Наконец он добрался до внешних рифов и мелей, прошел их в какой‑то прострации, перебрался на мелководье.
Море боли. Океан изнеможения.
Он плыл к берегу через веер волн и бурунов, образуемых рифами, которые он только что миновал…
… и чувствовал себя так, будто и не снимал скафандра, который задеревенел от ржавчины или от возраста, а может, был наполнен водой или мокрым песком – он тащил, тянул, обездвиживал его.
Он слышал, как волны набегают на берег, а когда поднял взгляд, то увидел там людей – худощавых, темнокожих людей, одетых в тряпье: они стояли вокруг палаток и костров или бродили между них. Некоторые шли по воде перед Хорзой с корзинами, большими открытыми корзинами, и клали туда что‑то, поднимая из воды.
Они не видели Хорзу, и он продолжал плыть, медленно двигая руками и слабо отталкиваясь ногами.
Люди, собиравшие в море свой урожай, казалось, не замечали его. Они шли по мелководью, время от времени нагибались и выковыривали что‑то из песка, глаза их бегали, разглядывали, шныряли и искали, но лишь на небольшом расстоянии; Хорзу эти люди не видели. Его гребки замедлились и перешли в судорожные, слабеющие движения – он теперь словно полз. Руки над водой поднимать уже не удавалось, ноги совсем обездвижели…
Потом за шумом прибоя он, словно во сне, услышал недалеко от себя крики нескольких человек, приближающиеся к нему всплески. Он все еще плыл из последних сил, когда очередная волна подняла его и он увидел несколько тощих людей в набедренных повязках и рваных накидках, которые шли к нему по воде.
Они помогли Хорзе преодолеть последние метры – через волны прибоя, по прогретому солнцем мелководью – и выйти на золотистый песок. Хорза лежал на берегу, а тощие, изможденные люди собрались вокруг него. Они тихо разговаривали между собой на языке, которого он никогда прежде не слышал. Он попытался шевельнуться, но не смог. Мышцы его стали как тряпки.
– Привет, – выдавил он.
Потом повторил это слою на всех известных ему языках, но безрезультатно. Он вглядывался в лица людей вокруг себя. Да, перед ним были гуманоиды, но это понятие охватывало столько самых разных видов по всей галактике, что постоянно шли споры о том, кого относить к гуманоидам, а кого нет. Как и во многих других вопросах, общее мнение на этот счет было весьма близко к понятиям, имевшимся у Культуры. Культура принимала закон (вот только никаких законов у Культуры, конечно, не было), дающий определение гуманоида, или устанавливающий, насколько разумен тот или иной вид (в то же время давалось понять, что разумность сама по себе не много и значит), или определяющий, сколько должен жить человек (конечно, весьма приблизительно), и люди, не споря, принимали эти положения, потому что все верили пропаганде Культуры, верили в справедливость Культуры, в ее непредвзятость, незаинтересованность, в ее стремление только к абсолютной истине, и т. п.
Эти люди – действительно ли они относились к гуманоидам? Ростом они были приблизительно с Хорзу и, видимо, имели такую же костную структуру, зеркальную симметрию и дыхательную систему, а на их лицах (при всех различиях) мутатор различал глаза, рот, нос и уши.
Но они казались тоньше, чем следовало бы, а их кожа (независимо от оттенка) имела какой‑то болезненный вид.
Хорза лежал неподвижно. Тело его опять налилось тяжестью, но по крайней мере теперь он был на суше. Правда, судя по телам людей, его окружавших, не похоже, чтобы на острове было вдоволь еды. Хорза решил, что именно поэтому они такие худые. Он с трудом поднял голову и попытался через частокол худых ног разглядеть шаттл, который видел раньше. Он увидел верхушку аппарата над одним из больших каноэ, вытащенных на берег. Задние двери шаттла были открыты.
Подул ветерок, и Хорза почувствовал какой‑то запах, от которого к горлу подступила тошнота. Он снова в изнеможении уронил голову на песок.
Потом разговоры среди окружавших его прекратились – люди с тощими телами, загорелые или темнокожие, потоптавшись, повернулись лицом к берегу. Между ними образовалось свободное пространство, как раз над головой Хорзы, но он, как ни пытался, не мог ни поднять голову, ни опереться на локоть, чтобы увидеть, кто или что приближается к ним. Он просто лежал и ждал; потом люди справа от него подались назад, и с этой стороны появились, шествуя гуськом, восемь человек: в левой руке каждый держал длинный шест, а правая была протянута в сторону для равновесия. Это были те самые носилки, что днем ранее уносили в джунгли на глазах у Хорзы, когда шаттл с «ТЧВ» пролетал над островом. Он глядел во все глаза, пытаясь увидеть, что же такое несут. Два ряда носильщиков остановились и, развернув носилки, поставили их перед Хорзой. Потом все шестнадцать сели на землю с усталым видом. Хорза посмотрел на носилки.
На носилках сидел огромный, неприлично толстый человек – таких жирных Хорзе за всю жизнь еще не доводилось видеть.
Днем раньше, увидев сверху носилки с их громадным грузом, Хорза принял этого гиганта за пирамиду золотого песка. Теперь он видел, что первое его впечатление было недалеко от истины – это касалось если не содержания, то формы. А ют принадлежал ли громадный конус человеческой плоти мужчине или женщине, Хорза сказать не мог. С верхней части туловища этого существа свисали то ли складки жира, то ли женские груди, но они наплывали на еще более гигантские волны обнаженной, безволосой плоти живота, который частично покоился на необъятных ляжках подогнутых ног, а частично перетекал на ткань носилок. Хорза не смог разглядеть на этом чудище ни единого клочка одеяния, но и никаких следов гениталий тоже не просматривалось: если таковые и были, то скрывались под слоями золотисто‑коричневой плоти.
Хорза перевел взгляд на голову существа. Она поднималась из мощного конуса шеи, возвышалась над концентрическими валами подбородка; на плешивом куполе мясистой плоти помещались безвольные, подрагивающие ленты бледных губ, маленькая кнопочка носа и щели, в которых должны были находиться глаза. Голова сидела на многослойной шее, плечах и груди, огромная, как золотой колокол на вершине многоярусного храма. Блестящее от пота чудище внезапно шевельнуло ладонями, крутануло их на распухших, похожих на надутые шары руках; наконец бочонки пальцев встретились и сцепились настолько плотно, насколько позволяла их величина. Когда существо открыло рот, чтобы заговорить, в поле зрения Хорзы появился еще один человек – такой же худой, как все, но в чуть менее потрепанном одеянии; он пристроился сбоку и чуть сзади от гиганта.
Колокол головы наклонился на несколько сантиметров и повернулся: его обладатель сказал что‑то стоящему позади человеку, что именно – Хорза не смог разобрать. Потом великан (или великанша) не без труда поднял руки и оглядел тощих гуманоидов вокруг Хорзы. Голос его звучал так, будто в кувшин наливали загустевший жир; Хорзе показалось, что голос оглушающий, как в кошмарном сне. Он прислушался, но не узнал языка, на котором говорило чудище; затем поглядел вокруг, чтобы увидеть, какой эффект производят слова гиганта на толпу людей, отощавших, как видно, от голода. Голова его повернулась на мгновение, словно мозг переместился, хотя сам череп и остался на месте; внезапно он снова оказался в ангаре «Турбулентности чистого воздуха», когда вольный отряд разглядывал его, а он чувствовал себя таким же голым и уязвимым, как теперь.
– Господи, неужели опять, – простонал он на марейне.
– Ай‑ааа! – изрекла золотистая гора плоти; голос переваливался через складки жира прерывистыми рядами тонов. – Слава богу! Наш дар моря умеет говорить! – Безволосый купол повернулся еще чуть‑чуть к стоящему рядом человеку. – Господин Первый, разве это не замечательно?
– Судьба благоволит нам, пророк, – хрипловато ответил человек.
– Судьба благосклонна к своим возлюбленным, вы правы, господин Первый. Она изгоняет наших врагов и присылает нам дары – дары из моря! Хвала судьбе!
Громадная пирамида плоти сотряслась, руки поднялись выше, обнажая складки более бледной плоти, башнеобразная голова вернулась на свое место, и открылся рот: в его темной пещере блеснули стальным отливом лишь несколько мелких клыков. Когда снова раздался журчащий голос, это были слова на неизвестном Хорзе языке – правда, он уловил, что раз за разом повторялась одна и та же фраза. К гиганту вскоре присоединилась остальная толпа, которая принялась воздевать руки в воздух и что‑то хрипло распевать. Хорза закрыл глаза, пытаясь проснуться, хотя и знал, что это не сон.
Когда он открыл глаза, тощие гуманоиды все еще распевали, но теперь они снова собрались вокруг него, загородив золотисто‑коричневое чудище. На лицах появилось нетерпеливое выражение, зубы обнажились, руки вытянулись, пальцы загнулись, как когти, – голодные гуманоиды, распевая, набросились на него.
С него содрали шорты. Хорза попытался сопротивляться, но его прижали к земле. Уставший, он был, видимо, не сильнее, чем каждый из тощих в отдельности, а потому они без труда усмирили его, перевернули на живот, завели ему руки за спину и связали. Потом они связали вместе его ноги, согнули так, что те едва не касались рук, и привязали к запястьям короткими веревками. Раздетого, опутанного, как подготовленного к забою зверя, Хорзу потащили по горячему песку мимо едва теплящихся костров, потом подняли и нанизали на шест, воткнутый в землю, – так, что шест оказался между его связанными конечностями и спиной. Его колени, принявшие на себя всю массу тела, зарылись в песок. Перед Хорзой горел костер, и едкий дым сгорающего дерева разъедал ему глаза; вернулся тот отвратительный запах, исходивший, похоже, от многочисленных горшков и кувшинов, стоявших вокруг костра. На берегу там и сям горели и другие костры, вокруг них тоже стояли горшки.
Гору мяса, которую господин Первый назвал пророком, посадили около костра. Господин Первый встал сбоку от чудища, глядя на Хорзу глубоко посаженными глазами на бледном и грубом лице. Золотистый гигант на носилках потер пухлые ладошки и сказал:
– Незнакомец, дар моря, добро пожаловать… Я – великий пророк Фви‑Сонг.
Огромное существо говорило на примитивной разновидности марейна. Хорза открыл было рот, чтобы назваться, но Фви‑Сонг продолжил:
– Ты был послан нам во время испытаний, кусочек человеческой плоти в приливе пустоты, навар от пресной похлебки жизни, сладость, которую мы разделим в честь нашей победы над ядовитой желчью неверия! Ты – знак Судьбы, за который мы возносим ей свою благодарность!
Фви‑Сонг воздел руки к небесам, складки жира на его плечах затряслись по обе стороны башнеподобной головы, чуть не закрывая уши. Фви‑Сонг прокричал что‑то на непонятном языке, и толпа в ответ несколько раз хором пропела эту фразу. Жирные руки опустились.
– Ты – соль моря, дар океана. – Пророк с приторным голосом снова перешел на марейн. – Ты – знак, благословение Судьбы, ты – единое, которое станет многим, целое, подлежащее разделению; ты станешь ценнейшим даром, благословенной красотой пресуществления!
Хорза в ужасе смотрел на золотистого гиганта, не зная, что сказать. Что можно сказать людям такого рода? Хорза откашлялся, все еще надеясь подыскать какие‑то слова, но Фви‑Сонг продолжал:
– Узнай же, дар моря, что мы – Едоки, мы – Едоки праха, Едоки грязи, Едоки песка, деревьев и травы, самые главные, самые возлюбленные, самые настоящие. Мы трудились, чтобы подготовиться ко дню испытаний, и теперь этот день, во всем его величии, близок! – Голос золотокожего пророка зазвучал пронзительно, Фви‑Сонг поднял руки, и складки жира сотряслись на его теле. – Увидь же нас, ожидающих восхождения из этого смертного мира с пустым животом, порожним чревом и голодными мозгами! – Пухлые ладони Фви‑Сонга встретились, пальцы – огромные, откормленные личинки – переплелись.
– Если можно… – прохрипел Хорза, но гигант уже снова разговаривал с толпой оборванцев.
Голоса разносились над поверхностью золотого песка, над пиршественными кострами, над головами тупых, рахитичных людей.
Хорза чуть тряхнул головой и посмотрел туда, где вдалеке стоял шаттл с открытыми дверями. Чем больше он смотрел на этот аппарат, тем сильнее крепла в нем уверенность, что это машина Культуры.
Объяснить почему он не мог, но уверенность росла в нем при каждом взгляде на аппарат. По его прикидкам, то была сорока– или пятидесятиместная машина, и в ней вполне могли поместиться все, кого он видел на острове. По виду шаттл был не особенно новым, не особенно скоростным и, похоже, вовсе не имел вооружения, но что‑то в его простой, утилитарной форме заявляло о Культуре. Что бы ни конструировала Культура – телегу или автомобиль, – у них непременно было нечто общее с аппаратом, стоявшим вдали на берегу, несмотря на то что все они разделялись между собой океаном времени. Было бы лучше, если бы Культура использовала какую‑нибудь эмблему или логотип; но, доходя до крайности в своем бессмысленном равнодушии и отсутствии реализма, она отказывалась полагаться на символы. Культура провозглашала, что она такова, какова есть, и не испытывает ни малейшей нужды в подобном внешнем самоутверждении. Она не была чем‑то единым, она была каждой проживавшей в ней личностью и каждой имеющейся в ней машиной. Она не могла ни ограничивать себя законами, ни обеднять себя деньгами, ни позволять каким‑нибудь руководителям обманывать ее, и точно так же она не желала, чтобы символы представляли ее в ложном свете.
Но тем не менее у Культуры был один набор символов, которыми она очень гордилась, и Хорза не сомневался: если машина, на которую он смотрит, – изделие Культуры, то где‑то внутри или снаружи есть надпись на марейне.
Связан ли шаттл каким‑то образом связан с этой горой плоти, все еще разговаривавшей с облезлыми гуманоидами вокруг костра? У Хорзы имелись на сей счет большие сомнения. Марейн Фви‑Сонга звучал неуверенно и явно был плохо заучен. Марейн Хорзы был далек от совершенства, но он достаточно хорошо разбирался в этом языке, чтобы понимать – Фви‑Сонг совершает над ним насилие, когда прибегает к нему. Как бы там ни было, но предоставлять свои корабли религиозным фанатикам было не в обычаях Культуры. Зачем этого пророка прислали сюда? Эвакуировать этих людей? Перенести их в безопасное место, прежде чем какая‑то высокотехнологическая херовина Культуры разнесет вращающийся веер – орбиталище Вавач? С чувством безнадежности Хорза понял, что, вероятно, шаттл находится здесь именно для этого. Значит, выхода для него не было. Либо эти психи принесут его в жертву, либо сделают с ним то, что им нужно, либо стараниями Культуры это станет путешествием в плен к ней.
Он сказал себе, что не стоит предполагать худшего. В конце концов, теперь он выглядел как Крейклин, а вероятность того, что Разумы Культуры верно установили связь между ним, «ТЧВ» и Крейклином, была слишком низка. Но… возможно, им все же было известно, что он побывал на «Длани Божьей 137», вероятно, они знали также, что ему удалось спастись с этого корабля, и, видимо, были в курсе того, что в это время неподалеку находился корабль «ТЧВ». (Хорза вспомнил статистические сведения, которые Ксоралундра сообщал капитану «Длани»; да, видимо, экспедиционный корабль Контакта одержал победу… Он вспомнил, как неровно работали гипердвигатели «ТЧВ», наверняка оставляя такой инверсионный след, что любой уважающий себя ЭКК мог их засечь с расстояния в несколько сотен лет…) Черт побери! Им нужно отдать должное. Может быть, они проверяли всех, кого забирали с Вавача. В таком случае они сразу же опознают его по одной клетке, по чешуйке кожи, по волоску. Они наверняка уже имеют образец его тканей – достаточно было послать микроракету с околачивающегося неподалеку шаттла, чтобы сделать это… Хорза уронил голову; шейные мышцы болели, как и все остальные мускулы в его изможденном, побитом, исцарапанном теле.
«Прекрати, – сказал он себе. – Прекрати думать так, будто ты уже потерпел поражение. Прекрати слишком жалеть себя. Давай, сделай что‑нибудь. У тебя все еще остаются зубы и ногти… и голова. Нужно только выждать время…»
– И вот, – чирикал Фви‑Сонг, – безбожники, самые ненавидимые, самые презираемые из всех презираемых, атеисты, проклятые послали нам этот инструмент пустоты, вакуума, для нас… – Когда гигант произнес эти слова, Хорза поднял голову и увидел, что Фви‑Сонг указывает туда, где на берегу стоит шаттл. – Но мы не поколеблемся в нашей вере! Мы будем противиться искушению пустоты между звездами, где существуют безбожники, проклятые вакуума! Мы останемся частью того, что есть часть нас! Мы не будем разговаривать с великим богохульством материи. Мы будем стоять твердо, как скалы и деревья, – надежно, твердо, укорененно, решительно, неколебимо!
Фви‑Сонг снова распростер руки, возвышая голос. Хриплоголосый человек с грязной бледной кожей прокричал что‑то рассевшимся на песке людям, и те ответили ему. Пророк улыбнулся Хорзе из‑за костра. Рот Фви‑Сонга представлял собой темную дыру с четырьмя маленькими клыками, обнажавшимися, когда губы растягивались в улыбке. Клыки посверкивали в солнечных лучах.
– Значит, так вы обходитесь с гостями, – сказал Хорза, стараясь не закашляться посредине предложения. Затем прочистил горло.
Улыбка исчезла с лица Фви‑Сонга.
– Никакой ты не гость, морской проказник, дар соли. Ты приз: нам – для сохранения, мне – для употребления. Подарок моря, солнца и ветра, принесенный нам Судьбой. Хи‑хи. – Улыбка вернулась на лицо Фви‑Сонга, он хихикнул по‑девичьи. Одна из гигантских ладоней прикрыла бледные губы. – Судьба признает своего пророка, посылает ему сладкие дары! И это в тот момент, когда некоторых из моего стада одолевают сомнения! Так, господин Первый?
Голова‑башня повернулась к тощей фигуре светлокожего, который стоял сбоку от гиганта, сложив руки. Господин Первый кивнул.
– Судьба – наш садовник и наш волк. Она выпалывает слабых и чтит сильных. Так сказал пророк.
– А слово, что умирает во рту, живет в ушах, – сказал Фви‑Сонг, снова поворачивая огромную голову к Хорзе.
«По крайней мере, – подумал Хорза, – теперь я знаю, что он мужского пола. Хотя что мне с этого?»
– Великий пророк, – сказал господин Первый. Фви‑Сонг улыбнулся еще шире, не сводя взгляда с Хорзы, а господин Первый продолжал: – Дар моря должен увидеть, какая судьба ожидает его. Может быть, трус и предатель Двадцать Седьмой…
– О да! – Фви‑Сонг хлопнул в ладоши, и улыбка расплылась по всему его лицу. На секунду Хорзе показалось, что за уставленными на него щелочками он увидел маленькие белые глаза. – О да, верно! Приведите труса, и сделаем то, что должно быть сделано.
Господин Первый заговорил мелодичным голосом, обращаясь к тощим гуманоидам, стоявшим вокруг костра. Несколько из них встали и направились в лес за спиной Хорзы. Остальные начали распевать.
Минуту или две спустя Хорза услышал крик, потом еще несколько воплей и криков, которые становились все ближе. Наконец ушедшие люди вернулись, неся короткий, толстый шест, очень похожий на тот, к которому привязали Хорзу. На шесте раскачивался молодой человек. Он дергался, испускал вопли и кричал на языке, неизвестном мутатору. Хорза увидел, что с лица человека на песок падают капли пота и слюны. Шест был остро заточен с одного конца – этим концом его вонзили в землю. Молодой человек оказался между Хорзой и костром, лицом к мутатору.
– Это, о дар морей, чествующих меня, – сказал Фви‑Сонг, обращаясь к Хорзе и указывая на молодого человека, который трясся и стонал, глаза его закатывались в орбитах, губы дрожали, – это мой плохой мальчишка. Со дня его нового рождения имя ему – Двадцать Седьмой. Он был одним из наших уважаемых и возлюбленных сыновей, одним из помазанных, одной из соединенных вместе частиц, одним из братских вкусовых сосочков на великом языке жизни. – Голос Фви‑Сонга захлебнулся смехом, словно он понимал всю абсурдность своей роли и не мог воспротивиться желанию повалять дурака. – Эта щепа с нашего дерева, эта песчинка с нашего берега, этот нечестивец осмелился броситься к семижды проклятому кораблю вакуума. Он отверг тот дар, то бремя, которым мы почтили его, он предпочел бросить нас и бежать по песку, когда инопланетный враг вчера сошел на нас. Он не поверил нашей спасительной благодати и вместо нее обратился к орудию темноты и пустоты, к засасывающей тени бездушных, проклятых. – Фви‑Сонг посмотрел на человека, по‑прежнему дрожащего на шесте против Хорзы. На лице пророка появилось укоризненно‑строгое выражение. – Промыслом Судьбы предатель, который хотел стать перебежчиком и поставить под угрозу жизнь пророка, был пойман, чтобы он мог осознать свою прискорбную ошибку и искупить свое страшное преступление. – Рука Фви‑Сонга упала, громадная голова сотряслась.
Господин Первый крикнул что‑то людям вокруг костра. Те повернулись к молодому человеку по имени Двадцать Седьмой и принялись напевать. Вернулся омерзительный запах, недавно ударявший в ноздри Хорзы, отчего глаза его заслезились, а в носу защекотало.
Пока остальные распевали, а Фви‑Сонг наблюдал, господин Первый и две женщины выкопали из песка небольшие мешочки. Из них они извлекли какие‑то жалкие одеяния и принялись в них заворачиваться. Когда мистер Первый облачился в свои одежды, Хорза увидел большой, нескладный на вид пулевой пистолет, засунутый в кобуру под грязным мундиром. Хорза решил, что из этого пистолета стреляли в их шаттл днем раньше, когда они с Миппом летели над островом.
Молодой человек открыл глаза, увидел троих одетых людей и принялся кричать.
– Ты слышишь, как раненое сердце жаждет получить урок, молит о даре сожаления, утешении освежительного страдания. – Фви‑Сонг улыбнулся, глядя на Хорзу. – Наше дитя Двадцать Седьмой знает, что его ждет, и, хотя его тело, уже показавшее свою слабость, не выдерживает бури, его душа кричит: «Да! Да! Великий пророк! Помоги мне! Сделай меня своей частью! Даруй мне свою силу! Приди ко мне!» Разве не сладок этот звук, разве он не воодушевляет?
Хорза посмотрел в глаза пророку и ничего не сказал. Молодой человек продолжал вопить и рваться с шеста. Господин Первый присел перед ним на колени и, склонив голову, принялся что‑то бормотать себе под нос. Две женщины, облаченные в серое, готовили чаши с какой‑то дымящейся жидкостью, взятой из расставленных вокруг костров горшков и кадок. Некоторые из них женщины нагревали на огне. До Хорзы доносились запахи, чуть не выворачивавшие его желудок наизнанку.
Фви‑Сонг обратился к двум женщинам, перейдя на другой язык. Женщины посмотрели на Хорзу и подошли к нему с чашами, сунув их пленнику под нос. Хорза отвернулся, скривившись от отвращения при виде чего‑то похожего на рыбьи потроха в бульоне из экскрементов. Потом женщины убрали жуткое варево, но вонь в носу осталась. Хорза попытался дышать ртом.
Рот юноши расклинили деревянными палочками, и его прерывистые вопли стали на тон выше. Господин Первый держал его, а женщины вливали жидкость из чаш ему в рот. Молодой человек булькал и орал, задыхался и пытался плеваться. Потом он застонал, и его вырвало.
– Позволь мне показать тебе мой благодетельный арсенал, – сказал Фви‑Сонг Хорзе и завел руку себе за спину, вытащив довольно большой тряпичный сверток. Фви‑Сонг принялся разворачивать его и наконец извлек на свет божий металлические штуковины, засверкавшие на солнце, – что‑то вроде миниатюрных капканов на человека. Созерцая свою коллекцию, Фви‑Сонг приложил палец к губам, потом взял одно из небольших металлических устройств и поднес ко рту, совместив обе части с клыками, которые Хорза видел прежде. – Шмотри, – сказал Фви‑Сонг, глядя на мутатора и растягивая рот в широкой улыбке. – Што ты думаешь об этом? – Искусственные зубы сверкнули в его рту – ряд острых зазубренных штырьков. – Или об этом? – Фви‑Сонг вставил другое приспособление, усаженное крохотными, похожими на клыки шипами, потом еще одно – с наклонными зубами, похожими на крючки с колючками, потом еще какое‑то – с отверстиями. – Орошо, а? – Он улыбнулся Хорзе, оставив у себя во рту последнюю штуковину, потом повернулся к господину Первому. – Што шкажете, гошподин Первый, а? Или… – Фви‑Сонг вытащил изо рта устройство с отверстиями и закрепил на зубах новое, усаженное длинными лезвиями, – лушше это? Я думаю, оно ошень миленькое. Накажем этих мершких поташкушек.
Вопли Двадцать Седьмого становились все более сиплыми. Четыре стоявших на коленях человека подняли одну его ногу перед ним и удерживали в таком положении. Носилки с Фви‑Сонгом подхватили и поставили прямо перед молодым человеком. Фви‑Сонг обнажил свои зубы‑лезвия, потом чуть наклонился вперед и резким клевком откусил один палец на ноге Двадцать Седьмого.
Хорза отвернулся.
В течение следующего получаса неторопливой трапезы громадный пророк отгрызал своими разными приспособлениями для зубов кусочки тела Двадцать Седьмого, отдавая предпочтение конечностям и тем немногим местам, где еще оставался кой‑какой жирок. После каждого омерзительного акта молодой человек получал передышку.
Хорза смотрел и не смотрел, иногда пытаясь вызвать в себе внутренний протест, который позволил бы ему изобрести способ отомстить этой пародии на человеческое существо, иногда просто желая, чтобы весь этот кошмар закончился поскорее. На закуску Фви‑Сонг оставил пальцы рук своего бывшего ученика, для чего надел зубы с отверстиями и принялся работать ими, как кусачками.
– Ошень вкушно, – проговорил он, отирая свое окровавленное лицо тыльной стороной гигантской ладони.
Двадцать Седьмого отвязали. Окровавленный, он стонал и пребывал в полубессознательном состоянии. В рот ему затолкали кляп из тряпья, потом положили на спину, пронзили искалеченные ладони деревянными клиньями, обрушили на ступни огромный камень. Юноша начал слабо кричать через кляп, когда увидел, что к нему снова несут пророка Фви‑Сонга. Пророка опустили над стонущим телом, он подергал какие‑то веревки на боковине своих носилок, и наконец где‑то под его громадой отпахнулась створка прямо над лицом истекающего кровью, полузадушенного человека. Пророк дал знак, и носилки опустили на Двадцать Седьмого целиком, заглушив стоны. Пророк улыбнулся и устроился поудобнее, чуть поелозив своим громадным телом, как птица на гнезде с яйцами. Его плоть скрыла целиком лежащего внизу человека. Фви‑Сонг напевал что‑то себе под нос, а толпа голодных оборванцев смотрела на него, медленно подпевая и слегка покачиваясь. Фви‑Сонг принялся раскачиваться назад‑вперед поначалу медленно, потом все быстрее. На золотистой куполообразной голове выступили капельки пота. Пророк начал задыхаться; он сделал резкий жест в сторону толпы, от которой отделились две женщины, облаченные в рваное тряпье. Они подошли к Фви‑Сонгу и принялись слизывать струйки крови, стекавшие, словно капельки красного молока, с губ пророка на складки его подбородка, а оттуда на грудь. Фви‑Сонг тяжело дышал. Казалось, он осел и некоторое время оставался неподвижен, а потом удивительно быстрым и резким движением могучих рук треснул обеих лижущих кровь женщин по головам. Женщины метнулись прочь и присоединились к толпе. Господин Первый запел что‑то – громче, чем прежде. Остальные начали вторить ему.
Наконец Фви‑Сонг приказал поднять его. Носильщики принялись за дело, и, когда колоссальная фигура взмыла вверх, под ней обнажилось расплющенное тело Двадцать Седьмого, чьи стоны стихли навеки.
Мертвеца подняли, обезглавили, раскроили череп, и голодающие принялись жрать мозг. Только тогда Хорзу вырвало.
– И вот теперь мы стали друг другом, – торжественно произнес Фви‑Сонг, обращаясь к пустому черепу, затем через плечо швырнул окровавленную чашу в костер.
Обезглавленное тело оттащили к морю и бросили в воду.
– Только обрядность и любовь Судьбы отличают нас от животных, о, знак благосклонности судьбы, – прочирикал Фви‑Сонг, обращаясь к Хорзе.
Тем временем женщины‑служанки чистили и ублажали благовониями тело пророка. Хорза, привязанный к своему шесту и ушедший коленями в землю, с отвратительным вкусом блевотины во рту, дышал размеренно и неторопливо и не пытался ничего сказать в ответ.

Труп Двадцать Седьмого медленно плыл в море. Фви‑Сонга протирали полотенцами. Тощие гуманоиды равнодушно сидели неподалеку или готовили вонючее варево в булькающих горшках. Господин Первый и две его помощницы сняли свои одеяния, после чего мужчина остался в грязном, но целом мундире, а женщины – в рубищах. Фви‑Сонг приказал поставить свои носилки перед Хорзой.
– Ты видишь, дар волн, урожай бурлящего океана: мои люди готовы закончить пост. – Пророк повел жирной рукой в сторону людей, подбрасывающих дрова в костры или готовящих похлебку. Воздух наполнился запахом гниющей пищи. – Они едят то, что остается от других, то, к чему не прикасаются другие, потому что они хотят быть ближе к материи Судьбы. Они едят кору с деревьев, траву с земли, мох с камней. Они едят песок, листья, корни и землю. Они едят раковины и потроха морских тварей, земных и водных хищников, они едят продукты своей жизнедеятельности, а также моей. Я есть источник. Я родник, я вкус, который ощущают их языки… Ты, о пузырь в бульоне океанской жизни, ты – знак. Урожай океана, ты еще узнаешь, перед тем как наступит время твоего развоплощения, что ты – это что ты ешь, и что пища – это всего лишь непереваренные экскременты. Я это видел. Увидишь и ты.
Одна из женщин вернулась от воды с вычищенными наборами для челюстей Фви‑Сонга. Он взял их и завернул в какую‑то тряпицу за своей спиной.
– Все падут, кроме нас, все будут преданы смерти, все развоплотятся. Мы одни, развоплощаясь, получим новое воплощение, мы вознесемся к славе нашего последнего конца.
Пророк сидел, улыбаясь Хорзе, а вокруг него на песке удлинялись послеполуденные тени, и тощие, рахитичного вида люди рассаживались для омерзительной трапезы. Хорза смотрел, как они пытаются есть. Некоторые, понукаемые господином Первым, и в самом деле ели, но у большинства ничего не получалось. Набрав в легкие воздуха, они глотали приготовленную жидкость, но чаще всего тут же выблевывали проглоченное. Фви‑Сонг печально смотрел на них, покачивая головой.
– Ты видишь, даже самые близкие ко мне дети еще не готовы. Мы должны молиться и упрашивать, чтобы они были готовы, когда придет время, а оно должно прийти через два‑три дня. Мы должны надеяться, что недостаток твердости, свойственный их телам, недостаток любви ко всему, что есть в природе, не сделает их презренными в глазах и устах Господа.
«Ах ты жирная сволочь. Если бы ты знал, что ты в зоне досягаемости. Я мог бы ослепить тебя отсюда. Плюнуть в твои глазки‑щелочки и, может…»
Но Хорза решил, что лучше не рисковать. Глаза гиганта были так глубоко посажены среди пухлых складок, что ядовитая слюна, которой Хорза готов был плюнуть в золотистого монстра, могла не достичь цели. Но больше ничем утешить себя Хорза не мог. Плевком в пророка его возможности ограничивались. Не исключено, что настанет момент, когда из этого можно будет извлечь выгоду, но пока пользоваться этим было бы глупо. Слепого и взбешенного Фви‑Сонга, как представлялось Хорзе, следовало опасаться еще больше, чем зрячего, хихикающего.
Фви‑Сонг продолжал разговаривать с Хорзой, не задавая никаких вопросов, не останавливаясь и все чаще и чаще повторяясь. Он рассказал мутатору о бывших ему откровениях и о своей прошлой жизни. Сначала он был цирковым уродом, потом любимчиком во дворце какого‑то инопланетного сатрапа на одном из мегакораблей, потом, на другом мегакорабле, обратился в некую модную религию. Здесь‑то и случились откровения, и он убедил нескольких новообращенных присоединиться к нему на острове в ожидании Конца Всего. Затем явились новые адепты, и тут Культура объявила, какая судьба ожидает орбиталище Вавач. Хорза слушал вполуха – его мысли метались в поисках выхода.
– … мы ждем конца всего, последнего дня. Мы готовимся к окончательному поглощению, смешивая плоды земли, моря и смерти с нашими хрупкими телами из плоти, костей и крови. Ты – наш знак, наш аперитив, наш дух. Ты должен понимать, какая тебе выпала честь.
– Великий пророк, – сказал Хорза, с трудом глотая слюну и прикладывая неимоверные усилия, чтобы его голос звучал ровно.
Фви‑Сонг остановил свой поток, глаза его сощурились еще больше, лоб нахмурился. Хорза продолжил:
– Я и в самом деле твой знак. Я приношу тебе самого себя. Я твой последователь… последний по счету ученик. Я пришел, чтобы избавить тебя от машины из Вакуума. – Хорза повернул голову в сторону шаттла Культуры, стоявшего вдалеке с открытыми задними дверями. – Я знаю, как удалить этот источник искушения. Позволь же доказать мою преданность, оказав эту маленькую услугу тебе, великому и славному. И тогда ты поймешь, что я твой последний и самый верный слуга, последний по счету, тот, кто явился перед развоплощением, чтобы… подвергнуть твоих последователей испытанию и удалить анафемский аппарат. Я смешался со звездами, воздухом и океаном, и я приношу тебе это послание, это избавление.
Тут Хорза замолчал. Горло и губы у него пересохли, а глаза слезились, потому что в воздухе вокруг него поплыли особо едкие запахи от трапезы Едоков. Фви‑Сонг неподвижно сидел на своих носилках и глядел в лицо Хорзе, сощурив свои глаза‑щелочки и сдвинув луковицы бровей.
– Господин Первый! – Фви‑Сонг повернулся туда, где бледнокожий человек в мундире массировал живот одного из Едоков; несчастный последователь пророка, стеная, катался по земле.
Господин Первый поднялся и подошел к пророку‑гиганту, который кивнул в сторону Хорзы и заговорил на языке, неизвестном мутатору. Господин Первый слегка поклонился Хорзе, потом зашел ему за спину, вытаскивая что‑то на ходу из‑под своего мундира. Сердце Хорзы колотилось. В отчаянии он снова перевел взгляд на Фви‑Сонга. Что сказал пророк? Что собирается делать господин Первый? Над головой Хорзы нависли руки, сжимавшие что‑то. Мутатор закрыл глаза.
Его рот плотно завязали тряпкой, которая пахла мерзкой пищей, а голову притянули к шесту. После этого господин Первый вернулся к стонущему Едоку. Хорза уставился на Фви‑Сонга, который сказал:
– Так, значит, я остановился на том…
Хорза не слушал. Жестокая вера жирного пророка мало чем отличалась от миллионов других, вот только степень варварства была необычной для этих – предположительно цивилизованных – времен. Может быть, еще один побочный эффект войны. Виновата Культура. Фви‑Сонг говорил, но слушать его не имело смысла.
Хорза вспомнил, как относится Культура к тем, кто верит во всемогущего Бога: она их жалеет и обращает на суть их веры внимания не больше, чем мы обращаем внимания на бред сумасшедшего, объявляющего себя повелителем Вселенной. В своей основе вера была не совсем лишена смысла (зная о ней, а также о происхождении и воспитании данного лица, вы могли понять, что с ним не так), но серьезно вы ее не воспринимали.
Именно это Хорза чувствовал по отношению к Фви‑Сонгу. Он должен был относиться к нему как к маньяку, каким тот явно и был. То, что его безумие было заключено в религиозную оболочку, не имело никакого значения.
Культура с этим явно не согласилась бы, заявив, что между безумием и религиозными верованиями имеется немало общего, но, с другой стороны, чего еще можно было ждать от Культуры? Идиране разбирались в этом куда лучше, и Хорза, хотя и не соглашался со многими воззрениями идиран, уважал их веру. Весь образ жизни, почти каждая мысль идиран была освящена, руководима и направляема единой религией/философией: верой в порядок, место и некий священный рационализм.
Они верили в порядок, потому что видели столько его противоположностей – сначала на собственной планете, когда принимали участие в жесточайшем эволюционном соревновании, а потом (когда они наконец вошли в сообщество местного звездного пучка) вокруг себя – во внутривидовых и межвидовых контактах. Они страдали от отсутствия порядка; они погибали миллионами в идиотских войнах, причинами которых была жадность, причем втянутыми в эти конфликты они оказывались не по собственной вине. Они были наивными и невинными и слишком полагались на мнение тех, кто рассуждал так же, как они, – спокойно и рационально.
Они верили в судьбу места. Определенные личности всегда принадлежали определенным местам (высокогорьям, плодородным землям, островам с умеренным климатом), независимо от того, родились они там или нет; то же самое относилось к племенам, кланам и расам (и даже к видам; большинство священных древних текстов оказывались достаточно двусмысленными и туманными, так что их вполне можно было притянуть к сделанному идиранами открытию, что они не одни во Вселенной. Тексты, утверждавшие иное, были отброшены, их авторы поначалу подверглись проклятию, а потом были забыты окончательно). В самой светской своей форме эта вера могла проявляться в виде убежденности, что для всего есть свое место и все должно быть на своем месте. Когда все будет на своем месте, Бог удовольствуется положением дел во Вселенной и вместо нынешнего хаоса воцарятся вечный мир и радость.
Идиране считали себя движущей силой этого великого упорядочения. Они были избранными – сначала им был дарован мир, чтобы они могли понять, чего желает Бог, а потом те самые силы беспорядка, с которыми, как они поняли, им нужно сражаться, побудили их к действию, а не к созерцанию. У Бога были задачи поважнее, чем обучение идиран. И им нужно было самим найти себе место – по крайней мере в своей галактике. А может, и за ее пределами. Более зрелые виды могли искать спасения самостоятельно: они должны были сами устанавливать для себя правила, сами находить мир с Богом (и знаком Его великодушия была радость по поводу их достижений, даже если они отрицали Его). Но что касается других – непоседливых, суетливых, борющихся народов, – они нуждались в руководстве.
Пришло время покончить с игрушками, с эгоистичной борьбой за собственные интересы. Тот факт, что идиране это поняли, как раз и свидетельствовал в пользу такого соображения. Они – и с ними Слово, полученное ими в наследие от божества, Заклинание, заложенное на генетическом уровне, – несли новое послание: Вырасти. Научись себя вести. Подготовься. 
Хорза верил в идиранскую религию не больше, чем Бальведа, он не мог не видеть, что идиранские идеалы выглядят слишком уж заданными, слишком сделанными. То были именно силы, ограничивающие жизнь, которые он так презирал в Культуре, изначально более мягкой по своему характеру. Но идиране полагались на себя, а не на свои машины, а потому все еще оставались частью жизни. Для Хорзы это и было самым главным.
Хорза знал, что идиране никогда не подчинят все менее развитые цивилизации в галактике: судный день, о котором мечтали они, никогда не настанет. Но сама уверенность в окончательном поражении делала идиран безопасными, нормальными, делала их частью общегалактической жизни – просто еще один вид, который прожил этапы роста и экспансии и угомонился, вступив в фазу ровного развития, как это случается со всеми видами, не склонными к самоубийству. В течение десяти тысяч лет идиране были всего лишь еще одной цивилизацией, которая пыталась разобраться сама с собой. О нынешней эре завоеваний когда‑нибудь будут вспоминать ностальгически, но к тому времени она изживет себя и получит оправдание в рамках какой‑нибудь креативной теологии. Прежде идиране были тихим видом, занятым собой; такими они станут снова.
Ведь в конечном счете они были рациональны. Они сначала слушались здравого смысла, а потом уже – эмоций. Не требуя никаких доказательств, они верили лишь в то, что у жизни есть цель, что существует нечто, переводимое на разные языки как «Бог», и что этот Бог желает лучшей участи для своих созданий. В настоящий момент они сами пытались реализовать эту цель, считали себя руками и пальцами Бога. Но наступит время, и они спокойно смирятся с тем, что ошибались, что наведение окончательного порядка им вовсе не по плечу. Тогда они успокоятся и обретут свое место во Вселенной. Галактика с ее многочисленными, разнообразными цивилизациями ассимилирует их.
С Культурой все обстояло иначе. Хорза не видел конца ее политике непрерывного и все возрастающего вмешательства в дела других. Культура легко могла расти вечно, потому что у нее не было никаких естественных ограничителей – как раковая опухоль, взбесившаяся клетка, в генетическом коде которой отсутствует «выключатель», Культура будет расширяться, пока кто‑нибудь не остановит ее. Сама по себе останавливаться она не собиралась: значит, ее должен остановить кто‑то другой.
Именно этому делу он давным‑давно и решил посвятить себя, думал Хорза, прислушиваясь к монотонному гудению Фви‑Сонга. Делу, которому он больше не сможет служить, если не сумеет уйти от Едоков.
Фви‑Сонг разглагольствовал еще некоторое время, потом сказал что‑то господину Первому, и его носилки развернули, чтобы пророк мог обратиться к своим последователям. Большинство из них были явно больны либо имели болезненный вид. Фви‑Сонг перешел на местный язык, неизвестный Хорзе, и теперь читал что‑то вроде проповеди. На приступы рвоты, случавшиеся с кем‑нибудь время от времени, он не обращал внимания.
Солнце все ниже опускалось в океан; становилось холоднее.
Закончив свою проповедь, Фви‑Сонг замер на носилках, и Едоки начали один за другим подходить к нему, кланяться и о чем‑то серьезно разговаривать. На лице пророка гуляла улыбка, время от времени он кивал куполообразной головой – похоже, соглашаясь с услышанным.
Потом Едоки принялись распевать свои молитвы, а две женщины (те самые, что помогали в обряде умерщвления Двадцать Седьмого) – мыть и умащать Фви‑Сонга. Наконец пророк приветственно помахал руками, и его громадное тело, сияющее в лучах заходящего солнца, унесли с берега в лесок под невысокой горой.
Едоки поддерживали огонь в кострах, приносили новые дрова, а потом разошлись: кто ушел в палатку, кто уселся у огня, кто, взяв сделанную кое‑как корзину, отправился куда‑то с двумя‑тремя другими – видимо, собирать новый мусор, который они потом попытаются съесть.
Когда солнце уже почти зашло, господин Первый присоединился к пяти тихим Едокам, сидевшим вокруг костра, на который Хорза уже устал смотреть. Изголодавшиеся люди почти не обращали внимания на мутатора, но господин Первый подошел и сел рядом с человеком, привязанным к шесту. В одной руке у него был маленький камень, в другой – несколько из искусственных челюстей, которыми днем пользовался Фви‑Сонг, обгрызая Двадцать Седьмого. Господин Первый принялся начищать и затачивать зубы, разговаривая одновременно с другими Едоками. Когда двое из них удалились в свои палатки, господин Первый зашел Хорзе за спину и развязал тряпку, закрывавшую ему рот. Хорза принялся дышать ртом, чтобы избавиться от неприятного вкуса, и двигать челюстью. Он поерзал, пытаясь ослабить накапливающуюся боль в ногах и руках.
– Удобно? – спросил господин Первый, снова присаживаясь рядом с Хорзой.
Он продолжил затачивать металлические клыки, поблескивавшие в свете костра.
– Бывало и лучше, – сказал Хорза.
– Но будет и хуже… друг. – Последнее слово в устах господина Первого прозвучало как проклятие.
– Меня зовут Хорза.
– Мне все равно, как тебя зовут. – Господин Первый покачал головой. – Твое имя не имеет значения. Ты не имеешь значения.
– У меня тоже складывается такое впечатление, – признался Хорза.
– Неужели? – сказал господин Первый. Он встал и подошел поближе к мутатору. – В самом деле? – Он пощелкал челюстью, что была у него в руке, и ухватил ею Хорзу за щеку. – Думаешь, ты такой умный, а? Думаешь, тебе удастся выкарабкаться? – Он пнул Хорзу в живот – у того перехватило дыхание, он закашлялся. – Видишь – ты не имеешь никакого значения. Ты просто кусок мяса. Как и все. Просто мясо. И к тому же, – он снова пнул Хорзу, – боль нереальна. Это все только химия, биотоки и всякое такое, верно?
Хорза охнул: его болячки заныли.
– Да, верно.
– Ну вот и отлично, – ухмыльнулся господин Первый. – Не забудь об этом завтра, понял? Ты всего лишь кусок мяса, а пророк – кусок покрупнее.
– Ты… ты, значит, не веришь в существование душ? – неуверенно сказал Хорза, надеясь, что не получит очередного пинка.
– Пошел ты со своими душами, незнакомец, – рассмеялся господин Первый, – лучше тебе надеяться, что ничего такого не существует. Есть Едоки от природы, и есть те, кто обязательно будет съеден, и я не думаю, что У них разные души. А поскольку ты явно из тех, кого едят, то лучше тебе надеяться, что ничего такого нет.
Поверь мне, для тебя это лучше всего. – Господин Первый взял тряпку и снова завязал ею рот Хорзы. – Для тебя, друг, лучше, если никаких душ вообще нет. Но если все‑таки выяснится, что у тебя есть душа, ты вернись и сообщи об этом мне, чтобы я хорошенько посмеялся. Договорились?
Господин Первый потуже завязал узел, притянув голову Хорзы к шесту.
Помощник Фви‑Сонга закончил точить сверкающие металлические зубы и заговорил с другими Едоками, сидящими вокруг костра. Спустя какое‑то время все разошлись по маленьким палаткам, покинув Хорзу, которому оставалось только смотреть на затухающие костры.
Волны шуршали, набегая на берег, звезды неторопливо посверкивали в небесах, вдалеке была видна яркая полоса света – дневная сторона орбиталища. В сиянии звезд и орбиталища виднелись безмолвные, застывшие в ожидании очертания шаттла Культуры: его открытые задние двери казались Хорзе пещерой, темной и безопасной.
Хорза уже попробовал на прочность узлы, связывавшие его руки и ноги. Вытащить запястья не удастся – веревка, шпагат или что уж у них там было, постоянно затягивалась на нем, и если бы даже ему удалось немного ослабить путы, то слабина тут же исчезла бы. Видимо, веревка, высыхая, давала усадку, потому что ее намочили, перед тем как связать Хорзу. Трудно было сказать, так ли это. Он мог бы ускорить выделение кислоты своими потовыми железами в тех местах, где веревка касалась его кожи, и, пожалуй, это стоило попробовать. Но даже долгой ночи Вавача, вероятно, было недостаточно, чтобы получить какой‑то результат.
«Боль нереальна, – сказал он себе. – Дерьмо собачье».

Он проснулся на рассвете одновременно с несколькими Едоками, которые медленно направились к воде, чтобы ополоснуться в прибое. Хорза замерз. Он начал дрожать, как только проснулся, – он знал, что температура его тела намного упала за ночь, когда он находился в легком трансе, необходимом для преобразования клеток на запястьях. Он натянул веревки, проверяя, не образовалось ли слабины, не надорвались ли волокна или жилы. Ничего такого – только руки стали болеть еще сильнее в тех местах, где капли пота падали на участки кожи, не изменившиеся и потому неспособные противостоять кислоте, которую вырабатывали потовые железы. Несколько секунд это беспокоило Хорзу: он вспомнил, что если придется выдавать себя за Крейклина, то отпечатки ладоней и пальцев должны быть такими же, как у капитана «ТЧВ», а потому превращение кожи должно проходить в идеальных условиях. Но он тут же посмеялся над этими заботами. Какой смысл думать о завтрашнем дне, если можешь не дожить до конца сегодняшнего?
Он подумал, не покончить ли с собой. Это было возможно – требовалась лишь небольшая внутренняя подготовка; он мог убить себя с помощью одного из собственных ядовитых зубов. Но пока оставалась хоть какая‑то надежда, Хорза не мог заставить себя думать об этом серьезно. Он спрашивал себя, как относятся к войне люди Культуры: считалось, что они тоже способны выбирать смерть, хотя и утверждали, что их способы самоубийства сложнее, чем простое отравление. Но разве они могут противиться смерти – эти мягкие, избалованные тишиной и миром души? Он представил, как люди Культуры сражаются, как прибегают к автоэвтаназии почти сразу же после звука первых выстрелов, с появлением первых ран. Он улыбнулся при этой мысли.
Идиране могли впадать в смертный транс, но пользовались им в случае крайнего позора и бесчестья, или когда дело их жизни подходило к концу, или если им угрожала болезнь, в результате которой они становились калеками. И в отличие от Культуры – или мутаторов – они в полной мере чувствовали боль, не смягчаемую никакими вмонтированными в гены ингибиторами. Мутаторы рассматривали боль как некий рудимент своей эволюции из животного состояния, обитатели Культуры просто боялись ее, а вот идиране относились к ней с неким горделивым презрением.
Хорза обвел взглядом берег. За двумя большими каноэ стоял шаттл с открытыми задними дверями. На вершине его две цветастые птицы совершали свои птичьи ритуалы. Хорза некоторое время наблюдал за ними, а лагерь Едоков тем временем постепенно пробуждался, и утреннее солнце становилось все ярче. Из рощицы поднимался туман, высоко в небе висело несколько облачков. Зевая и потягиваясь, из своей палатки вышел господин Первый, вытащил из‑под мундира тяжелый пулевой пистолет и выстрелил в воздух. Видимо, это было сигналом для всех Едоков проснуться и приступить к своим дневным обязанностям, если они еще не сделали этого.
Звук выстрела из этого примитивного оружия спугнул двух птиц с шаттла Культуры. Они взмыли в воздух и полетели прочь над деревьями и кустами, огибая остров. Хорза проводил их взглядом, потом опустил глаза на золотистый песок и стал дышать медленно и глубоко.
– Сегодня важный день для тебя, незнакомец, – с ухмылкой сказал господин Первый, подходя к мутатору.
Он сунул пистолет в кобуру, висевшую у него под мундиром. Хорза посмотрел на него, но ничего не сказал. «Еще одно пиршество в мою честь», – подумал он.
Господин Первый обошел вокруг Хорзы и осмотрел его. Хорза следил за ним глазами, где мог, и с опаской ждал, что тот заметит повреждения от кислотосодержащего пота на веревке, но господин Первый ничего не заметил, а когда снова появился в поле зрения Хорзы, на его лице все еще гуляла улыбка; он чуть кивнул, явно удовлетворенный тем, что человек по‑прежнему надежно привязан к шесту и не может шевелиться. Хорза, как мог, растягивал, раздвигал путы на запястьях, но даже намека на слабину не появлялось. Его план не сработал. Господин Первый ушел руководить спуском на воду рыболовного каноэ.

Незадолго до полудня, когда рыболовное каноэ уже возвращалось, из рощицы на носилках вынесли Фви‑Сонга.

– Дар моря и воздуха! Дань безмерного богатства Кругоморя! Посмотри, какой прекрасный день ожидает тебя! – Фви‑Сонг приказал, чтобы его поднесли к Хорзе. Носилки поставили сбоку от костра, и Фви‑Сонг улыбнулся мутатору. – У тебя была целая ночь, чтобы поразмыслить над тем, что тебя ожидает днем. Несмотря на всю темноту, ты мог взирать на плоды Вакуума. Ты видел пространство между звездами, видел, сколько там пустоты, как мало там чего‑то иного. Теперь ты в полной мере можешь оценить, какая тебя ожидает честь, как тебе повезло, что ты стал моим знаком, моим подношением! – Фви‑Сонг удовлетворенно хлопнул в ладоши, и его громадное тело сотряслось снизу доверху. Он поднес ко рту пухлые руки, складки жира вокруг глаз на мгновение приподнялись, обнажив белки. – Ай‑ай, ну и повеселимся мы все!
Пророк подал знак, и носильщики понесли его к морю, чтобы обмыть и умастить.
Хорза смотрел, как Едоки готовят себе пищу. Они выпотрошили рыбу, выкинули рыбье мясо и оставили внутренности, головы и чешую. Они повытаскивали устриц из раковин и выкинули тела моллюсков, затем перетерли раковины вместе с водорослями и несколькими ярко окрашенными морскими слизнями. Хорза смотрел на все происходящее и удивлялся тому, насколько Едоки измождены. Тела их покрывали струпья и язвы, и все выглядели донельзя рахитичными и больными. Простуда и кашель, шелушащаяся кожа и частично деформированные конечности – все это свидетельствовало о питании, которое неизбежно должно было привести к роковому исходу. Рыбье мясо и моллюски были положены в большие, пропитанные кровью корзины и возвращены волнам. Хорза внимательно следил за всем этим, насколько ему позволяли повязка и расстояние, но, похоже, ни один из Едоков не откусил тайком ни кусочка мяса, выкидывая его из корзин в океан.
Фви‑Сонг, которого вытирали на песке неподалеку от линии прилива, смотрел, как выбрасывают в воду пищу, и одобрительно кивал, произнося тихие слова поощрения в адрес своего стада. Потом он хлопнул в ладоши, и носилки медленно понесли вдоль берега к костру и мутатору возле него.
– Пожертвованное свыше! Дар Господень! Подготовься! – прочирикал Фви‑Сонг, устраиваясь поудобнее в своих носилках, отчего все огромные складки и пазухи его тела сотряслись, как желе.
Хорза начал дышать чаще, почувствовав, как забилось его сердце. Он сглотнул слюну и снова натянул веревки, связывавшие его запястья. Господин Первый и две женщины доставали свои жалкие одеяния, закопанные вчера в песок.
Все Едоки собрались вокруг костра и встали лицом к Хорзе, глядя на него своими черными глазами; некоторые – с тенью любопытства. Только и всего. В их действиях и выражениях была какая‑то безжизненность, которая обескураживала Хорзу даже больше, чем если бы они проявляли неприкрытую ненависть и садистский интерес.
Едоки начали распевать свои заклинания. Господин Первый и две женщины заворачивались в серые одежды. Посмотрев на Хорзу, Господин Первый усмехнулся.
– О счастливое мгновение среди дней конца! – сказал Фви‑Сонг, возвышая голос и воздевая руки. Его щебетание разносилось по острову. Вокруг мутатора снова поплыл запах нечистой еды. – Пусть это развоплощение и новое воплощение станут для нас символом! – продолжал Фви‑Сонг, позволяя своим рукам опуститься; волны белой плоти снова прокатились по его телу. Пророк переплел жирные пальцы, и их золотисто‑коричневая кожа залоснилась на солнце. – Пусть его боль станет нашей радостью, как наше развоплощение станет нашим воссоединением; пусть его свежевание и поглощение станут для нас удовлетворением и наслаждением!
Фви‑Сонг поднял голову и громко заговорил на языке, понятном его последователям. Те затянули новую песню – громче, чем прежнюю. К Хорзе подошли господин Первый и две женщины.
Хорза почувствовал, как господин Первый снял с его рта повязку. Бледнокожий человек сказал что‑то двум женщинам, и те подошли к горшкам, в которых бурлила вонючая жидкость. В голове у Хорзы стало легко; в горле появился слишком хорошо знакомый привкус, словно часть кислоты с запястий каким‑то образом попала на язык. Он снова попробовал на прочность свои путы, чувствуя, как дрожат мускулы. Пение продолжалось. Женщины налили омерзительный бульон в чаши. Пустой желудок Хорзы заранее вывернулся наизнанку.

«Есть два способа освободиться от пут, кроме тех, что доступны немутаторам [говорилось на лекциях в Академии]: путем выделения вместе с потом кислоты в том месте, где на путы может быть оказано воздействие, или же путем гибкой деформации конечностей в нужных местах».

Хорза попытался чуть сильнее напрячь свои усталые мышцы.

«Чрезмерное кислотное потоотделение может привести к травме не только близлежащих кожных покровов, но и всего тела вследствие опасного изменения его химического баланса. Чрезмерная деформация может привести к такому ослаблению мышечных тканей и костей, что их последующее применение в долгосрочной или краткосрочной попытке побега может быть сильно ограниченным».

Господин Первый приближался к Хорзе с деревянными распорками, которые он собирался вставить ему в рот. Двое Едоков покрупнее выдвинулись из толпы и стояли наготове на тот случай, если господину Первому понадобится помощь. Фви‑Сонг завел руку за спину. Женщины оставили свои булькающие горшки и тоже направились к Хорзе.
– Открой рот пошире, незнакомец, – сказал господин Первый, поднимая руки с двумя деревянными распорками. – Или ты хочешь, чтобы мы воспользовались ломом? – Господин Первый улыбнулся.
Руки Хорзы напряглись. Та рука, что находилась сверху, шевельнулась. Господин Первый заметил это движение и замер. Одна из рук Хорзы выпросталась вперед – он был готов расцарапать ногтями лицо господина Первого. Бледнокожий отпрянул, но недостаточно быстро.
Ногти Хорзы задели мундир и ритуальное одеяние господина Первого, всколыхнувшиеся, когда тот увертывался от руки мутатора. Оторвавшись, насколько это было возможно, от своего шеста, Хорза почувствовал, что его когтистая рука продрала два слоя одежды, но кожи не коснулась. Господин Первый отпрянул назад, столкнулся с одной из женидин, несших чаши с вонючим варевом, выбил чашу из ее рук. Одна из деревянных распорок вылетела из его руки и упала в огонь. Рука Хорзы завершила движение, и в этот момент два Едока, чуть раньше выдвинувшиеся из толпы, ринулись вперед и схватили мутатора за голову и за руки.
– Святотатство! – завопил Фви‑Сонг. Господин Первый посмотрел на женщину, с которой столкнулся, потом на костер, потом на пророка и наконец на мутатора свирепым взглядом. После этого он поднял руку и посмотрел на дыру в своей одежде.
– Этот грязный дар оскверняет наши одеяния! – закричал Фви‑Сонг.
Два Едока держали Хорзу, крепко привязывая к шесту его руку и голову. Господин Первый двинулся к Хорзе, вытаскивая из‑под мундира пистолет и держа его за ствол, как дубинку.
– Гошподин Первый! – выкрикнул Фви‑Сонг, останавливая бледнокожего на полпути. – Отойди! Убери швое оружие. Я покажу этому нехорошему малшику, как мы поштупаем ш такими, как он!
Освобожденную руку Хорзы вытянули вперед. Один из Едоков, державших его, шагнул назад за шест, уперся ногой и зафиксировал руку Хорзы там, где она была. Во рту у Фви‑Сонга был комплект поблескивающих зубов – тех, что с отверстиями. Он свирепо смотрел на мутатора. Господин Первый тем временем отступил назад, не убирая в кобуру пулевой пистолет. Пророк кивнул двум другим Едокам в толпе; те взяли свободную руку Хорзы и растопырили на ней пальцы, привязав запястье к шесту. Хорза чувствовал, как сотрясается все его тело. Он отключил в этой руке всякую чувствительность.
– Нехороший, нехороший дар моря! – сказал Фви‑Сонг.
Он наклонился, взял в рот указательный палец Хорзы, сомкнул свои зубы‑кусачки, вонзил их в мясо и резко откинулся назад.
Пророк жевал и проглатывал плоть Хорзы, глядя ему в лицо. Вдруг он нахмурился.
– Вовше не вкушно, благодарение океаншких теше‑ний! – Пророк облизнул губы. – И похоже, тебе этого тоже маловато? Пошмотрим, што еше мы можем…
Фви‑Сонг снова нахмурился. Хорза посмотрел через головы державших его Едоков на руку, привязанную к шесту. Мясо с одного из пальцев было содрано. Хорза видел оголенную кость и кровь, капавшую с конца пальца.
Фви‑Сонг сидел, нахмурившись, на своих носилках, господин Первый стоял рядом с ним, по‑прежнему пожирая Хорзу взглядом и держа пистолет за ствол. Фви‑Сонг не издавал ни звука. Господин Первый взглянул на пророка. Тут Фви‑Сонг сказал:
– … што еше мы можем… мы можем… Фви‑Сонг поднес руки ко рту и не без труда вытащил зубы‑кусачки изо рта. Он положил их на тряпицу перед собой вместе с остальными наборами и поднес пухлую руку к горлу, а другую положил на необъятное полушарие живота. Господин Первый некоторое время смотрел на пророка, потом перевел взгляд на Хорзу: тот сделал над собой усилие и улыбнулся. Мутатор открыл свои зубные железы и засосал из них себе в рот яду.
– Господин Первый, – начал Фви‑Сонг, но потом протянул руку, которой держался за живот, к Первому.
Тот, казалось, пребывал в неуверенности. Он переложил пистолет из одной руки в другую и свободной рукой взялся за протянутые к нему пальцы пророка.
– Я думаю, я… я… – сказал Фви‑Сонг, а его глазные щелочки постепенно стали округляться.
Хорза видел, как лицо Фви‑Сонга меняет цвет. «Скоро настанет очередь голоса, когда это дойдет до голосовых связок».
– Помогите мне, господин Первый!
Фви‑Сонг ухватился за жировую складку на своем горле, словно пытаясь развязать слишком туго затянутый шарф. Он сунул пальцы себе в рот – глубоко, до самого горла, – но Хорза знал, что из этого ничего не выйдет. Желудочные мышцы пророка были уже парализованы, и он не смог бы выблевать яд. Теперь глаза Фви‑Сонга были широко раскрыты, белки сверкали, лицо приобрело синюшно‑серый оттенок. Господин Первый изумленно таращил глаза на пророка, продолжая держать его гигантскую руку, а его собственная ладонь исчезла в громаде золотистого кулака Фви‑Сонга.
– П‑п‑помогите! – пропищал пророк.
После этого из его рта вырывались лишь какие‑то сдавленные звуки. Потом белые глаза выкатились, огромная туша содрогнулась, голова‑купол посинела.
Кто‑то в толпе начал завывать. Господин Первый, посмотрев на Хорзу, поднял свой пистолет. Хорза напрягся и плюнул что было сил.
Слюна полетела в лицо господину Первому. Плевок в форме серпа раскинулся от рта до уха, захватив один глаз. Господин Первый отшатнулся. Хорза набрал в легкие воздуха и засосал еще яда, потом плюнул, одновременно дунув. Второй плевок попал прямо в глаза господину Первому. Тот ухватился за лицо, выронив пистолет. Вторую его руку все еще сжимал кулак Фви‑Сонга, тучное тело которого сотрясалось и дрожало, глаза были широко открыты, но ничего не видели. Людей, державших Хорзу, стала одолевать неуверенность – он это сразу почувствовал. В толпе раздались новые крики. Хорза дернулся всем телом, зарычал и снова плюнул – на сей раз в одного из тех, кто держал шест, к которому была привязана рука Хорзы. Человек пронзительно закричал и отшатнулся. Другие, бросив и его, и шест, метнулись прочь. Тело Фви‑Сонга стало синеть, начиная от шеи; он по‑прежнему дрожал и одной рукой держался за горло, а другой – держал господина Первого. Тот упал на колени, опустив голову, и стонал, пытаясь стряхнуть слюну со своего лица, чтобы прекратилось это невыносимое жжение в глазах.
Хорза быстро оглянулся; Едоки смотрели – кто на своего пророка и его первого ученика, кто на Хорзу, – но ничего не делали, чтобы помочь этим двоим или остановить незнакомца. Некоторые из них плакали или вопили, некоторые продолжали распевать – торопливо и с опаской, словно опасаясь, что сказанное ими остановит те ужасы, что происходили на их глазах. И все же они постепенно отступали все дальше от пророка, от господина Первого и от мутатора. Хорза напрягся и дернул рукой, привязанной к шесту; та стала высвобождаться.
– Аа‑а‑а!
Господин Первый неожиданно поднял голову; рука его была прижата к глазам, и он вопил во всю мочь. Другая его рука, все еще зажатая в пальцах пророка, дернулась – он попытался освободиться. Фви‑Сонг продолжал держать Первого, хотя тело его содрогалось, глаза выкатывались, кожа синела. Наконец Хорза освободил свою руку; он дергал путы у себя за спиной и при помощи искалеченной кисти изо всех сил пытался развязать узлы. Едоки теперь стонали – некоторые из них по‑прежнему пели, – но понемногу отодвигались от него. Хорза взревел – отчасти на Едоков, отчасти на упрямые узлы у него за спиной. Часть людей побежала прочь. Одна из женщин, одетых в ритуальные убранства, взвизгнула и бросила в него чашу с мерзостным варевом, но промахнулась и, рыдая, упала на песок.
Хорза почувствовал, как веревка, связывавшая его, подалась. Он освободил вторую руку, потом ногу и встал, пошатываясь и глядя, как захлебывается и задыхается Фви‑Сонг, как воет господин Первый, тряся головой, наклоняя ее то в одну сторону, то в другую, выворачивая и дергая свою зажатую руку, словно в какой‑то чудовищной пародии на рукопожатие. Едоки бежали к каноэ или шаттлу, кое‑кто бросался на песок. Хорза наконец высвободился окончательно и нетвердо поплелся к катастрофически асимметричному дуэту двух людей, чьи руки были соединены. Он нырнул вперед и подобрал с песка выроненный Первым пистолет. После этого поднялся на колени, потом выпрямился. Фви‑Сонг – словно он внезапно опять увидел Хорзу – издал последний мощный бульк, сопровождаемый слюнявым чмоканьем, и медленно стал накреняться в ту сторону, в которую его тащил, дергая за руку, господин Первый. Тот снова упал на колени, крича от боли – яд разъедал оболочки его глаз и поражал нервы за ними. Когда Фви‑Сонг стал падать, а рука и пальцы его ослабли, господин Первый поднял голову и огляделся – как раз вовремя, чтобы сквозь боль увидеть, как огромная масса пророка падает на него. Он взвизгнул и на вдохе выдернул наконец свою руку из пухлых пальцев. Затем начал подниматься на ноги, но тут тело Фви‑Сонга рухнуло на него и повалило на песок. Прежде чем господин Первый успел испустить еще один крик, громадный пророк придавил своего ученика, вплющив его в песок от головы до зада.
Глаза Фви‑Сонга медленно закрылись. Рука, сжимавшая горло, упала на песок, слегка коснулась пламени костра и зашипела.
Ноги господина Первого конвульсивно забарабанили по песку. Последние из Едоков бросились наутек, перепрыгивая через костры и палатки: они неслись к каноэ, или шаттлу, или лесу. Наконец танец двух тощих ног, торчащих из‑под тела пророка, перешел в подергивание, а еще спустя какое‑то время ноги замерли совсем. Ни одно из движений Первого не увенчалось успехом: он ни на сантиметр не сдвинул тело Фви‑Сонга.
Хорза сдул песчинки с неловко лежащего в руке пистолета и пошел против ветра – прочь от вони, которую распространяла горевшая рука пророка. Каноэ были спущены на воду. Едоки толпились у входа в шаттл.
Хорза потянул свои ноющие конечности, посмотрел на палец, с которого было содрано мясо, сунул пистолет под мышку, обхватил здоровой рукой голые кости пальца и дернул их, одновременно поворачивая. Бесполезные кости повыскакивали из своих гнезд, и Хорза бросил их в огонь.
– Боль все равно нереальна, – сказал он себе слабым голосом и медленной рысцой припустил к шаттлу Культуры.

Сгрудившиеся в шаттле Едоки увидели, что Хорза идет прямо на них, и снова принялись кричать, один за другим выскакивая из машины. Некоторые побежали по берегу за удаляющимися каноэ, другие бросились в лес. Хорза притормозил, пропуская их, потом настороженно посмотрел на открытые двери шаттла Культуры. Внутри были видны сиденья за короткой аппарелью, световые приборы и переборка вдали. Хорза глубоко вздохнул и по пологой аппарели поднялся внутрь шаттла.
– Привет, – сказал плохо синтезированный голос.
Хорза оглянулся. Шаттл по виду был далеко не новым и видавшим виды. Да, это был корабль Культуры, никаких сомнений, но он вовсе не был новеньким, с иголочки, и аккуратным – изделием, какие любила производить Культура.
– Почему эти люди так испугались вас?
Хорза продолжал оглядываться, не понимая, кому и куда отвечать.
– Не знаю толком, – сказал он, пожимая плечами. Он был голый и все еще держал в руке пистолет. На одном из его пальцев висело лишь несколько клочков плоти, хотя кровотечение уже прекратилось. Хорза подумал, что вид у него, наверно, угрожающий, но, может, шаттлу определить это было не по силам.
– Где вы? Кто вы? – сказал он, решив изобразить из себя невежду.
Затем демонстративно оглянулся и притворился, что заглядывает вперед через дверь в переборке в пилотскую кабину.
– Я – шаттл. Его мозг. Здравствуйте. Как поживаете?
– Прекрасно, – сказал Хорза. – Просто отлично. Как ваши дела?
– Неплохо, с учетом всех обстоятельств. Спасибо. Мне вовсе не было скучно, но хорошо, что теперь есть с кем поболтать. У вас прекрасный марейн, где вы ему научились?
– Э‑э… я прослушал курс лекций, – сказал Хорза. Он опять демонстративно оглянулся. – Послушайте, я не знаю, куда смотреть, когда говорю с вами. Куда мне смотреть, а?
– Ха‑ха, – рассмеялся шаттл. – Наверно, лучше смотреть сюда – вперед, в сторону переборки. – Хорза так и сделал. – Видите такую маленькую штучку в середине, около потолка? Это один из моих глаз.
– Ах вот как. – Хорза махнул рукой и улыбнулся. – Привет. Меня зовут… Ораб.
– Привет, Ораб. Меня зовут Цилсир. Вообще‑то это только часть моего наименования, но можете называть меня так. Что там происходило снаружи? Я не наблюдал за людьми, спасать которых прибыл сюда. Мне сказали, что не нужно этого делать, чтобы не расстраиваться, но я слышал, что люди кричали, когда подошли поближе, а когда вошли внутрь меня, вид у них был испуганный– А увидев вас, они убежали. Что это у вас в руке? Пистолет? Должен попросить вас положить его в сейф. Я нахожусь здесь, чтобы спасти людей, которые захотят спастись, когда орбиталище будет разрушено, но мы не можем позволить кому‑либо иметь опасное оружие на борту. Ведь кто‑то может и пострадать, правда? Что у вас с пальцем – ранение? На борту есть превосходная аптечка. Хотите ею воспользоваться, Ораб?
– Да, пожалуй, это неплохая мысль.
– Отлично. Она между дверями, ведущими в мой передний отсек. Слева.
Хорза начал двигаться мимо рядов сидений к переднему отсеку шаттла. Несмотря на почтенный возраст, шаттл пах… Хорза не был уверен, чем именно. Наверно, так пахли все эти синтетические материалы, из которых был сделан аппарат. После всех естественных, но омерзительных запахов последнего дня обстановка внутри шаттла показалась Хорзе довольно приятной, хотя он и был создан Культурой, а значит, принадлежал врагу. Хорза держал пистолет так, словно делал с ним что‑то.
– Просто поставил его на предохранитель, – сказал он глазу в потолке. – Не хочу, чтобы он выстрелил, но эти люди снаружи пытались меня убить, я и чувствую себя безопаснее с этой штукой. Надеюсь, вы меня понимаете?
– Не вполне, Ораб, – сказал шаттл. – Хотя, думаю, могу понять. Но до взлета вам придется отдать пистолет мне.
– Конечно. Как только вы закроете заднюю дверь. Хорза находился в дверях между главным отсеком и помещением пилотской кабины, меньшим по размерам. Пространство это в длину было очень небольшим: при обеих открытых дверях – менее двух метров. Хорза быстро оглянулся, но другого глаза нигде не увидел. Он увидел, как приблизительно на уровне пояса открылась большая створка. В нише за ней оказалась аптечка с довольно неплохим набором медикаментов.
– Знаете, Ораб, я бы закрыл эти двери, чтобы вы чувствовали себя безопаснее, если б я мог. Но дело в том, что я здесь для спасения людей, которые пожелают спастись, когда придет время уничтожения орбиталища, и я не могу закрыть эти двери иначе, как перед самым стартом, чтобы все, кто этого хочет, могли подняться на борт. Откровенно говоря, я не могу понять, почему кто‑то не захочет спастись, но мне велели не беспокоиться, если некоторые пожелают остаться. Правда, мне кажется, это было бы глупо с их стороны. Вы так не считаете, Ораб?
Хорза рылся в аптечке, но смотрел поверх нее, на очертания другой дверки в стене короткого коридора.
– Что‑что? – сказал он. – Ах да, конечно, глупо. А когда, кстати, эту штуку будут взрывать?
Он засунул голову за угол, в пилотскую кабину и увидел другой «глаз», вделанный в толстую стену там же, где «глаз» в пассажирском отсеке, только с другой стороны, и призванный обозревать помещение для пилотов. Хорза усмехнулся, слегка махнул рукой и вернулся обратно.
– Привет, – рассмеялся в ответ шаттл. – Так вот, Ораб, боюсь, обстоятельства вынуждают нас уничтожить орбиталище через сорок три стандартных часа. Если только, конечно, идиране не образумятся, не проявят здравомыслия и не откажутся от своего намерения использовать Вавач как военную базу.
– Вот как, – сказал Хорза.
Он смотрел на очертания одной из дверок – выше той, за которой лежала аптечка. Насколько он мог судить, два глаза смотрели в противоположные стороны и были разделены толстой стенкой между двумя отсеками. Если где‑то здесь не было невидимого ему зеркала, то, находясь в этом коротком коридоре, он оставался невидимым для шаттла.
Он посмотрел назад, сквозь открытую заднюю дверь. Где‑то вдали чуть колыхались кроны деревьев, по‑прежнему шел дым от костров. Больше никаких движений. Хорза проверил пистолет. Пули, видимо, находились в каком‑то магазине внутри, но маленький круговой индикатор со стрелочкой показывал, что осталась либо одна пуля, либо одиннадцать из двенадцати.
– Да, – сказал шаттл. – Это весьма печально, но в военное время, насколько я понимаю, такие вещи случаются. Я не хочу делать вид, будто понимаю все до конца. Ведь, в конце концов, я всего лишь скромный шаттл. Вообще‑то меня подарили для службы на одном из мегакораблей, потому что я, видите ли, оказался слишком старомоден и примитивен для Культуры. Я полагал, что мне могут сделать апгрейд, но ничего подобного – меня просто взяли и подарили. Как бы там ни было, но теперь оказалось, что я им нужен, и я рад этому. Работы у нас хоть отбавляй – собрать всех, кто хочет покинуть Вавач. Мне будет жаль, когда его не станет. Я пережил здесь немало счастливых минут, поверьте мне… Но, видимо, ничего не поделаешь. Как там, кстати, ваш палец?
Хотите, я посмотрю? Принесите аптечку в один из отсеков, чтобы я мог взглянуть. Может, мне удастся вам помочь. Что такое? Вы трогаете один из других шкафчиков в коридоре?
Хорза пытался с помощью пистолетного ствола открыть ближайшую к потолку дверцу.
– Нет, – ответил Хорза, налегая на рычаг. – Я к ней и близко не подхожу.
– Странно. Я уверен, что чувствую что‑то в этом роде. Вы уверены?
– Конечно уверен, – заверил Хорза, всем весом нажимая на рукоятку.
Дверца подалась. За ней обнаружились трубки, оптоволокна, металлические бутылки, какие‑то непонятные механизмы, электрические и оптические устройства, полевое оборудование.
– Ой! – сказал шаттл.
– Ух ты! – выкрикнул Хорза. – Она сама распахнулась. Тут что‑то загорелось. – Он поднял пистолет, держа его двумя руками, и тщательно прицелился; куда‑нибудь сюда. 
– Загорелось?! – воскликнул шаттл. – Но это невозможно.
– Вы думаете, я могу с чем‑нибудь перепутать дым, идиотская вы машина? – заорал Хорза и нажал на спусковой крючок.
Раздался выстрел. Отдача отбросила руку Хорзы и его самого назад. Восклицания шаттла потонули в грохоте разрыва. Хорза прикрыл лицо рукой.
– Я ослеп, – воскликнул шаттл.
Теперь дым и в самом деле повалил из‑за дверки, взломанной Хорзой. Он похромал к пульту управления.
– У вас и тут огонь! – выкрикнул он. – Тут дым отовсюду.
– Что? Но это невозможно…
– Тут пожар! Не понимаю – вы что, и запаха не чувствуете? Вы горите!
– Я вам не верю! – завопила машина. – Уберите этот пистолет, или…
– Вы должны мне верить! – прокричал Хорза, оглядывая пульт управления, где, видимо, находился мозг шаттла. Он видел мониторы и кресла, контрольные приборы и даже то место, где, видимо, было скрыто ручное управление. Но ни малейшего указания на то, где мог находиться мозг. – Дым валит отовсюду! – повторил Хорза, заставляя свой голос звучать истерично.
– Вот! Возьмите огнетушитель! Я включаю и свой собственный! – прокричала машина.
Секция в стене повернулась, и Хорза взял объемистый цилиндр, державшийся благодаря скобе, потом ухватил четырьмя своими целыми пальцами рукоятку пистолета. Из различных мест отсека послышалось шипение и появился пар.
– Все без толку! – воскликнул Хорза. – Тут целая туча черного дыма, – и он… кх‑х! – Он изобразил кашель. – Кх‑х‑х! Он сгущается.
– Откуда он появляется? Быстрее!
– Отовсюду! – крикнул в ответ Хорза, оглядывая пульт управления. – Откуда‑то рядом с вашим глазом… он под сиденьями… за экранами, над экранами… Я не вижу!…
– Продолжайте! Теперь я тоже чувствую дым.
Хорза посмотрел на небольшое серое облачко, просачивающееся в пилотскую кабину из короткого коридора, – оттуда, где он выстрелил в корабль и где теперь потрескивал огонь.
– Он поступает из этих… из мониторов по обеим сторонам концевых сидений и… откуда‑то сверху сидений, из боковых стен, где торчит этот…
– Что? – воскликнул мозг. – С левой стены, что смотрит вперед?
– Да!
– Гасите сначала там! – завизжал шаттл.
Хорза бросил огнетушитель, снова взял пистолет обеими руками и прицелился в выступ на стене над левым сиденьем. Он нажал спусковой крючок – один, два, три раза. Пистолет изрыгал пламя, все тело Хорзы сотрясалось от выстрелов. Из дыр, проделанных пулями в корпусе машины, полетели искры и осколки.
– Иии‑и‑и‑и… – сказал шаттл и замолчал.
Из выступа в стене просочился клуб дыма и соединился с тем, что приплыл из коридора, образовав тонкое облачко под потолком. Хорза медленно опустил пистолет, огляделся и прислушался.
– Эх ты, простачок, – сказал он.

С помощью огнетушителя он загасил небольшие очаги пламени в стене коридора и там, где находился мозг шаттла, потом вернулся в пассажирский отсек и, сев рядом с открытой дверью, дождался, когда рассеется дым. Едоков не было видно ни на берегу, ни в леске, каноэ тоже скрылись из вида. Он поискал пульт управления дверями и нашел его. Двери с шипением закрылись, и Хорза усмехнулся.
Он вернулся в пилотскую кабину и принялся нажимать кнопки, открывать крышки на панели, пока экраны не ожили. Они внезапно замигали, когда Хорза наугад надавил на клавиши в подлокотнике одного из кресел. Услышав шум набегающих на берег волн в пилотской кабине, он подумал, что задние двери опять открылись, но оказалось, что это внешний микрофон передает внутрь наружные шумы. Экраны мигнули и засветились цифрами и линиями, перед сиденьями открылись заслонки. Штурвалы и рычаги управления с легким «фс‑с‑с» выдвинулись наружу и, щелкнув, закрепились на своих местах – можно было взяться за них и управлять аппаратом. Хорза давно не был в таком приподнятом настроении. Он начал новые поиски, которые тоже должны были увенчаться успехом, но более долгие и раздражающие, – поиски пищи: Хорза был ужасно голоден.

По валявшемуся на песке огромному телу стройными рядами ползли маленькие насекомые. Одна рука умершего была откинута в сторону: обуглившись и почернев, она лежала в гаснущем пламени костра.
Маленькие насекомые сперва начали выедать глубоко посаженные открытые глаза. Они даже не заметили, как шаттл, порыскав, поднялся в воздух, набрал скорость и заложил неумелый вираж над горой, потом двигатели взревели в почти уже вечернем воздухе, и шаттл исчез из вида.

Интерлюдия в темноте

У Разума был образ, иллюстрирующий его информационные возможности. Ему нравилось воображать содержимое хранилищ его памяти в виде записей на карточках – маленьких клочках бумаги с несколькими значками, крохотными, но достаточного размера, чтобы их разглядел человеческий глаз. Если значки имеют в высоту два миллиметра, а карточки представляют собой квадратики со стороной около десяти сантиметров, исписанные с обеих сторон, то на каждую карточку можно втиснуть десять тысяч знаков. В ящике длиной в один метр может поместиться тысяча таких карточек – десять миллионов единиц информации. В небольшой комнате площадью в несколько квадратных метров с проходом в середине, чтобы можно было выдвигать ящики и задвигать обратно, можно поместить тысячу шкафчиков с коробками – всего десять миллиардов знаков.
Квадратный километр, где размещаются такие ячейки, – это сто тысяч таких комнат; тысяча таких этажей – и мы получим здание высотой в две тысячи метров с сотней миллионов комнат. Если продолжать строить такие квадратные башни, притиснутые друг к дружке, пока они не покроют всю поверхность довольно крупной планеты со стандартной гравитацией (может быть, миллиард квадратных километров), то у вас будет один триллион квадратных километров пола, сотня квадриллионов набитых бумагой комнат, тридцать световых лет коридоров и такое количество накопленных знаков, что у любого разума при виде такой цифры может съехать крыша.
При основании 10 цифра степени будет выражена единицей с двадцатью семью нулями, но даже и эта громадная цифра представляет собой лишь частицу возможностей Разума. Чтобы сравниться с ним, вам понадобится тысяча таких планет, целый пучок набитых информацией миров… и эти огромные способности физически находились в пространстве, меньшем, чем одна из этих крохотных комнаток, – в Разуме…

Разум ждал в темноте.
Он подсчитал, сколько он уже находится в ожидании; он пытался оценить, как долго ему еще придется ждать. Он знал до малейшей вообразимой доли секунды, сколько времени он провел в туннелях Командной системы, и он чаще, чем ему это было нужно, думал об этом числе, наблюдал, как оно увеличивается внутри его. Он полагал, что это некая форма безопасности, маленький фетиш, нечто, за что можно держаться.
Он исследовал туннели Командной системы, просканировал их, прощупал. Разум был слаб, поврежден, почти совершенно беззащитен, но осмотреть этот, похожий на лабиринт комплекс туннелей и пещер стоило хотя бы для того, чтобы отвлечься от того факта, что он находится там в роли беженца. В те места, куда Разум не мог добраться сам, он посылал одного из своих оставшихся автономников – увидеть то, что там можно увидеть.
И все это одновременно навевало скуку и жутко угнетало. Технологии, которыми владели строители Командной системы, были и в самом деле очень примитивными – только механика и электроника, шестерни и колеса, электропровода, сверхпроводники и оптоволокна. Разум решил, что все это совершенно элементарно и ничто из этого его не может заинтересовать. Одного взгляда на любую из машин в туннеле было достаточно, чтобы разобраться в ней от и до – из чего она сделана, как и даже для чего. Никакой тайны, нечем занять разум.
В примитивности всего этого для Разума было что‑то пугающее. Он смотрел на какой‑нибудь тщательно обработанный металлический брус или изящную деталь, отлитую из пластика, и понимал, что для людей, построивших Командную систему, – в их глазах – эти вещи были точными и прецизионными, были сделаны с минимальными допусками, обладали совершенно прямыми линиями, идеальными кромками, ровными поверхностями, безукоризненными прямыми углами и т. п. Но Разум даже своими поврежденными сенсорами видел грубые кромки, неровные поверхности и углы. Все это было хорошо для своего времени и, несомненно, удовлетворяло самому важному из всех критериев – оно работало…
Но все это было примитивно, неудобно, плохо сконструировано и изготовлено. По какой‑то причине это беспокоило Разум.
И ему нужно было пользоваться этой древней, примитивной, потерявшей товарный вид техникой. Он должен был соединиться с ней.
Разум продумал все наилучшим образом и решил сформулировать свои планы на тот случай, если идиране сумеют переправить кого‑нибудь за Барьер Тишины и будут угрожать его безопасности.
Он должен вооружиться и оборудовать себе убежище. Оба эти действия влекли за собой повреждение Командной системы, а потому он решил, что предпримет их, только если угроза приобретет реальные очертания. А как только это случится, он будет вынужден пойти на риск вызвать неудовольствие Дра'Азона.
Но до этого может и не дойти. Он надеялся, что до этого не дойдет. Одно дело – планирование, другое – исполнение. Вряд ли у него будет много времени, чтобы вооружиться и спрятаться. Оба плана волей‑неволей получат, вероятно, довольно примитивное воплощение, в особенности еще и потому, что у него был только один дистанционный автономник, а его собственные поля, с помощью которых он собирался переоборудовать инженерные системы туннелей, были значительно ослаблены.
Но все же это лучше, чем ничего. Лучше уж иметь проблемы, чем позволить смерти лишить тебя всех проблем.
Он обнаружил, однако, и другую проблему, хотя и не столь насущную, но в действительности более волнующую, и она заключалась в вопросе: кто он такой?
Самые развитые его функции вынуждены были свернуться, когда он перешел из четырех– в трехмерное пространство. Информация Разума содержалась в бинарной форме, в спиралях, составленных из протонов и нейтронов, а нейтроны (вне ядра и также за пределами гиперпространства) распадались (переходя в протоны – ха‑ха; вскоре после входа в Командную систему подавляющая часть его памяти состояла бы из поразительно остроумного кода: «0000000000…»). Поэтому он эффективно заморозил свою первичную память и познавательные функции, завернул их в поля, которые предотвращали как их разложение, так и использование. Он теперь действовал на аварийной пикосхеме в реальном пространстве, используя свет реального пространства для мыслетворчества (как унизительно…).
На самом деле он мог получить доступ ко всей этой закрытой памяти (хотя процесс был сложным и очень медленным), так что не все здесь было потеряно… Но что касается мышления, что касается способности быть самим собой, то это уже совсем другой вопрос. Он не был по‑настоящему самим собой. Он был упрощенной, абстрактной копией самого себя, всего лишь двухмерным планом сложного объемного лабиринта – его истинного «я». То была самая близкая к реальности копия, какую его усеченная схема могла теоретически обеспечить: он оставался разумным, сознательным даже по самым строгим стандартам. И все же указатель не является текстом, план улицы – городом, а карта – континентом.
Так кем же он был? 
Не той сущностью, какой он себя считал: таков был ответ, и ответ не слишком утешительный. Потому что он знал: то «я», каким он был теперь, никогда бы не могло додуматься до всего того, что могло его прежнее «я». Он чувствовал себя неполноценным. Он чувствовал себя способным на ошибки, ограниченным и… тупым.
Только думай позитивно. Шаблоны, образы, сильные аналогии… пусть зло работает во благо. Напрягись… 
Ну что ж, если он – больше не он, значит, так тому и быть.
По отношению к своему прежнему «я» он был тем же, чем был его дистанционный автономник по отношению к его нынешнему «я» (очень мило).
Дистанционный автономник был больше, чем его глаза и уши на поверхности, на базе мутаторов и вблизи нее, больше, чем наблюдательный пост, больше, чем простой помощник в сомнительной, безумной попытке вооружиться и спрятаться, которая будет предпринята, если автономник поднимет тревогу. Больше. И меньше.
Ты посмотри с другой стороны, думай о хорошем. Разве он не был умным? Да, был.
Его побег с корабля, собранного из запасных частей, был (пусть и по его собственной оценке) изумительно мастерским и блестящим. Его отважное использование гиперпространства так глубоко в гравитационном колодце назвали бы полным безрассудством при любых обстоятельствах, кроме тех, крайних, в которых он оказался, но он тем не менее проявил превосходное искусство. А его невероятный переход из одного мира в другой – из гиперпространства в реальное пространство – не только был блестящим сам по себе и даже более дерзким, чем все, что он делал раньше; почти наверняка это было первым таким событием. Огромное количество информации, хранившееся внутри Разума, не содержало никакого указания на то, что кто‑то делал это прежде. Он гордился содеянным.
Но в конечном счете он оказался здесь, в ловушке: интеллектуальный калека, философская тень своего прежнего «я».
Теперь он мог только ждать и надеяться, что тот, кто придет за ним, не будет к нему враждебен. Культура должна обо всем знать. Разум был уверен, что его сигнал прошел и где‑нибудь его примут. Но идиране тоже наверняка были в курсе. Разум не думал, что они попытаются взять его силой, – ведь они не хуже его знали, что Дра'Азона лучше не сердить. Но что, если идиране сумеют найти путь на планету, а Культура – нет? Что, если все пространство вокруг Сумрачного Залива теперь занято идиранами? Разум знал, что, попадись он в руки идиранам, ему останется только одно, но он не хотел прибегать к самоуничтожению не только по чисто личным причинам. Он не хотел ни в коем случае (по тем же причинам, по которым идиране опасались брать его штурмом) уничтожаться где‑либо вблизи Мира Шкара. Но если его все же захватят в плен на планете, то в этот момент у него будет последний шанс самоуничтожиться. К тому времени, когда идиране увезут его с планеты, они наверняка найдут способ отключить опцию самоуничтожения.
Может быть, он вообще совершил ошибку, спасшись. Может быть, ему следовало погибнуть вместе с кораблем – тогда не было бы всех этих волнений и трудностей. Но эта возможность была словно послана ему самим небом – оказаться так близко к Планете Мертвых, когда он подвергся нападению. Конечно, он хотел жить, но было бы… расточительством отказаться от такого великолепного случая, даже если бы собственное выживание или уничтожение было ему совершенно безразлично.
Так или иначе, но теперь поделать ничего было нельзя. Он был здесь, и ему оставалось только ждать. Ждать и думать. Размышлять над реальными вариантами выбора (их было мало) и всеми возможностями вообще (их было много). Проверить свои воспоминания самым тщательным образом: вдруг обнаружится что‑нибудь подходящее, что поможет ему. Например (единственный по‑настоящему интересный факт, установленный им, но довольно обескураживающий), он обнаружил, что идиране, видимо, использовали одного из мутаторов, который служил в команде смотрителей на Мире Шкара. Конечно, могло статься, что этот человек давно мертв, или получил другое задание, или находится слишком далеко, или информация была некорректна и отдел Культуры по сбору информации что‑то перепутал… Но если все сошлось бы, тогда этого человека в первую очередь и послали бы отыскать нечто, прячущееся в туннелях Командной системы.
В саму конструкцию Разума (на всех уровнях) была заложена вера в то, что не существует такого понятия, как плохие сведения, разве что если рассуждать в очень относительных терминах; но ему очень хотелось бы, чтобы в его банках памяти не было этой информации. Он предпочел бы ничего не знать об этом человеке, мутаторе, который бывал на Мире Шкара и, возможно, работал на идиран. (При всем том, как ни странно, ему хотелось бы знать имя этого человека.)
Но если удача хоть немного улыбнется ему, этот мутатор окажется далеко или же Культура найдет Разум первой. Или же Дра'Азон признает, что его сотоварищ, Разум, попал в беду, и поможет ему, или… случится еще что‑нибудь.
Разум ждал в темноте.

Сотни этих планет были пусты; сотни миллионов башен, составленных из комнат, были на своем месте; маленькие комнаты, шкафы, ящики и карточки и место на бумаге для цифр и букв были на своем месте, вот только на них ничего не было написано, они – эти карточки – ничего не содержали… (Иногда Разуму нравилось представлять себе, как он перемещается по узким проходам между шкафов, как один из его дистанционных автономников плывет между берегов памяти, по тесным коридорам, из комнаты в комнату, с этажа на этаж, километр за километром, над скрытыми континентами комнат, заполненными океанами комнат, выровненными горными хребтами, поваленными лесами, укрытыми пустынями комнат.) Все эти системы темных планет, эти триллионы квадратных километров чистой бумаги являли собой будущее Разума; пространства, которые он заполнит в своей грядущей жизни.
Если эта жизнь у него будет.

7
ПАРТИЯ В УЩЕРБ

«Ущерб – игра, запрещенная повсеместно. Они соберутся сегодня в этом малопривлекательном здании под куполом на другой стороне площади – игроки Кануна Разрушения… избранная группа богатых психопатов человеческой галактики будет играть в игру, которая соотносится с реальной жизнью так же, как мыльная онера с высокой трагедией.
Мы находимся в городе двух портов Эваноте на орбиталище Вавач, том самом орбиталище Вавач, которое приблизительно через одиннадцать стандартных часов будет взорвано, разметано на атомы, так как в войне между идиранами и Культурой в этой части галактики, вблизи Сверкающего Берега и Сумрачного Залива, снова торжествует принцип «несмотря‑ни‑на‑что‑не‑поступлюсь‑принципами» и под натиском его снова отступает здравый смысл. Именно грядущее разрушение и привлекло сюда этих скатологических хищников, а вовсе не знаменитые мегакорабли или лазурно‑голубые технические чудеса Кругоморя. Нет, эти люди прибыли сюда, потому что все орбиталище обречено на скорое уничтожение, и они находят забавным играть в Ущерб – обычную карточную игру, слегка усовершенствованную, чтобы стать более привлекательной для людей с умственными отклонениями, – в местах, которые вот‑вот перестанут существовать.
Они играли на планетах накануне сильнейшего кометного или метеоритного дождя, на вулканических кальдерах перед извержением, в городах, ожидавших атомной бомбардировки в ходе ритуальных войн, на астероидах, направляющихся к центру звезды, перед подвижными массами льда или лавы, внутри таинственных инопланетных кораблей, пустых, заброшенных и летящих курсом на черные дыры, в огромных дворцах перед их разграблением толпой андроидов, и практически в любом месте, где вы бы не захотели оказаться сразу же после ухода игроков. Думаю, такой способ получать удовольствие кому‑то может показаться странным, но галактика велика, и кого в ней только не встретишь.
И вот они заявились, эти супербогачи, эти бездельники – в арендованных кораблях или на собственных крейсерах. Сейчас они трезвеют, проходят курс пластической хирургии или поведенческой терапии (или того и другого), чтобы выглядеть приемлемо, потому что даже в этих рафинированных кругах существует такое понятие, как «приличное общество», а выглядеть прилично ох как непросто после месяцев, проведенных в роскошных и невообразимых дебошах или извращениях, особенно для них, притягательных или модных сегодня. В то же самое время они сами или с помощью шестерок собирают все свои аоишские кредиты (только наличность, никаких долговых расписок) и прочесывают больницы, сумасшедшие дома и криохранилища в поисках новых Жизней.
Сюда же прибыли и прихлебатели – те, что околачиваются рядом с Ущербом, искатели удачи, когда‑то проигравшие и теперь отчаянно желающие взять реванш, если только удастся наскрести денег и Жизни… и человеческие подонки особого рода: эмоти, жертвы эмоциональных осадков игры; падальщики, которые живут, подъедая крошки с барского стола и терзания, срывающихся с губ их героев – Игроков в Ущерб.
Никому не известно, как все они узнают об игре и даже как добираются сюда вовремя, но слухи всегда доходят до тех, кому это по‑настоящему нужно или просто любопытно, и они появляются, как вампиры, готовые к игре и разрушению.
Первоначально в Ущерб играли при чрезвычайных обстоятельствах, потому что в местах, хотя бы отдаленно притязающих на принадлежность к цивилизованному галактическому сообществу (хотите верьте, хотите нет, но игроки считают себя его частью), в эту игру можно было играть лишь тогда, когда закон и мораль сходят на нет, только в условиях смятения и хаоса накануне грандиозных катастроф. Теперь возникновение новой звезды, взрыв планеты и прочие катаклизмы считаются своего рода метафизическим символом бренности всего сущего, и поскольку Жизни, занятые в Полной Игре, – это исключительно добровольцы, власти многих мест (как, например, старого доброго, толерантного Вавача, оплота гедонизма) дают официальное разрешение на проведение игры. Некоторые говорят, что прежде игра была другой, что теперь она стала чем‑то вроде рекламного хода, но я утверждаю, что она остается игрой для безумцев и дурных людей; богатых и беззаботных, но не безразличных, отвязанных… но и приземленных. Люди по‑прежнему умирают при игре в Ущерб, и не только Жизни или игроки.
Ущерб называют самой упадочнической игрой в истории. В его защиту можно сказать, пожалуй, только то, что кое‑кто из самых порочных людей в галактике посвящает свое время Ущербу, отвернувшись от реальности; одни боги знают, до чего бы они додумались, не будь этой игры. И если от нее есть какая‑то польза, кроме напоминания (словно мы нуждаемся в таком напоминании) о том, насколько могут обезуметь кислородпотребляющие двуногие углеводные формы, то польза эта в том, что игроки в Ущерб, случается, расстаются с жизнью и другие на какое‑то время с перепугу затихают. В эти безумные, как считается порой, времена любое уменьшение или отступление сумасшествия нужно приветствовать.
Вскоре я начну еще один репортаж – уже после начала игры, из аудиториума, если только смогу попасть туда. А пока до свидания и всего наилучшего. Это был Сарбл Глаз из города Эванот на Ваваче».
Изображение человека, стоящего под лучами солнца на площади, погасло на наручном экране; моложавое лицо в полумаске исчезло.
Хорза опустил рукав на свой экран. Индикатор медленно мигнул, отсчитывая секунды, оставшиеся до разрушения Вавача.
Сарбл Глаз, один из самых знаменитых независимых журналистов гуманоидной галактики – прославившийся, кроме прочего, умением попадать в те места, где его меньше всего ждали, – теперь, вероятно, пытался проникнуть в игровой зал, если только уже не пробрался туда; репортаж, который только что видел Хорза, был записан этим днем. Сарбл, конечно же, загримируется, а потому Хорза был рад, что заранее сунул на лапу кому надо и пробрался в зал до выхода в эфир этого репортажа: после выступления Сарбла охранники стали еще бдительнее, хотя и до того были настороже.
Хорза в обличье Крейклина выдавал себя за эмоти (одного из эмоциональных наркоманов, которые, следуя неверными и тайными путями, посещали основные игры на самых поразительных задворках цивилизации), обнаружившего, что все места, кроме самых дорогих, уже распроданы днем ранее. Пять десятых аоишского кредита, которые имелись у него утром, уменьшились до трех, хотя еще оставались кое‑какие деньги на двух приобретенных им кредитных карточках. Но по мере того, как приближалось уничтожение, реальная стоимость этих денег должна была падать.
Хорза, глубоко и удовлетворенно вздохнув, оглядел большую арену. Он заблаговременно забрался как можно выше по ступенькам, пандусам и мосткам, чтобы видеть зрелище целиком.
Купол над ареной был прозрачным, сквозь него виднелись звезды и яркая светящаяся линия – дальняя сторона орбиталища, на которой теперь был день. На небе прочерчивали огненные следы прибывающие и убывающие (в основном убывающие) шаттлы. Под куполом висела дымка, подсвеченная потрескивающими огоньками небольшого фейерверка. Воздух полнился хоровыми песнопениями – на дальней стороне аудиториума стоял хор чешуеконусников. Эти гуманоиды казались одинаковыми на лицо, различаясь по телосложению и по высоте звуков, выходивших из раздутой груди через длинное горло. Могло показаться, что именно они создают весь шумовой фон, но, приглядевшись к арене, Хорза разглядел в воздухе слабые алые кромки в тех местах, где действовали другие звуковые поля, – над небольшими сценами, где танцевали танцоры, пели певцы, стриптизировали стриптизеры, боксировали боксеры или просто стояли, разговаривая, люди.
Вокруг огромным роем вертелось все, что сопутствовало игре. Десять или даже двадцать тысяч разных существ, в основном гуманоиды, но также и представители совершенно других видов, включая несколько машин и автономников, сидели, лежали, прохаживались или стояли, наблюдая за представлениями магов, жонглеров, борцов, жертвоприносителей, загипнотизированных, совокупителей, актеров, ораторов и сотен других затейников, выступающих один за другим. На нескольких больших балконах были поставлены палатки, на других – ряды сидений и кушеток. Над небольшими сценами сиял свет, поднимался дым, сверкали голограммы и солиграммы. Хорза видел распростертый над несколькими балконами трехмерный лабиринт, наполненный трубками и угольниками: некоторые из них были прозрачными, некоторые – матовыми, некоторые двигались, некоторые оставались неподвижными. Внутри перемещались тени и силуэты.
Наверху на трапеции неторопливо демонстрировали свое искусство животные‑акробаты. Хорза узнал их: позднее представление перейдет в смертельную схватку.
Мимо Хорзы прошли несколько человек – высокие гуманоиды в сказочных одеяниях, сверкающих, как красочный ночной город, увиденный сверху. Они разговаривали на почти недоступных обычному уху высоких тонах, а из плетения тонких, окрашенных в золотой цвет трубочек, торчащих из их темно‑пурпурных лиц, выдувались крохотные облачка цветастого газа, окутывая их получешуйчатые шеи и обнаженные плечи и оставляя за ними нечеткий огненно‑оранжевый след. Хорза проводил людей взглядом. Их раздувавшиеся плащи – вряд ли тяжелее воздуха, сквозь который они шли, – сверкали изображением инопланетного лица. На каждом из плащей была лишь часть этого громадного изображения, словно сверху на группу идущих людей направили прожектор, проецировавший картинку. Оранжевый газ коснулся ноздрей Хорзы, и голова его на миг закружилась. Он позволил своим иммунным железам погасить действие наркотика и продолжил разглядывать арену.
Глаз шторма – тихая, неподвижная точка – был так мал, что его вполне можно было и не заметить, даже разглядывая аудиториум неспешно и методично. Глаз был смещен от центра к краю эллипсоида и находился на уровне земли (он же – самый низкий из видимых уровней арены). Там, под балдахинами все еще не зажженных осветительных приборов, стоял круглый стол, достаточно большой, чтобы вокруг него можно было поставить шестнадцать широких разностильных кресел, каждому из которых соответствовал определенный цветовой сектор на столешнице. Против кресел располагались вмонтированные в стол консоли: на них лежали ремни и другие приспособления, призванные ограничивать движения. За каждым из кресел находилось свободное пространство, на котором помещались небольшие сиденья – по двенадцать на кресло. Маленькая загородка отделяла их от больших кресел перед столом, а еще одна отгораживала двенадцать сидений от площадки сзади, где уже тихо ждали люди – главным образом эмоти.
Начало игры, похоже, откладывалось. Хорза сел на что‑то – то ли на какое‑то слишком уж вычурное сиденье, то ли на незамысловатую скульптуру. Он находился почти на самом высоком уровне балконов и отсюда мог хорошо видеть все, что происходит на арене. Рядом с Хорзой никого не было. Он залез глубоко под рубаху, отшелушил от живота немного искусственной кожи, скатал ее в шарик и бросил в большой горшок с маленьким деревцем – прямо за своим сиденьем. Потом проверил свой аоишский кредит, карту памяти на предъявителя, карманный терминал и легкий лазерный пистолет, спрятанный под складкой фальшивой кожи. Уголком глаза он увидел, что к нему приближается невысокий, одетый в темное человек. Тот остановился метрах в пяти, посмотрел на Хорзу, наклонив голову, потом подошел ближе.
– Эй, не хотите стать Жизнью?
– Нет. Всего хорошего, – сказал Хорза.
Человечек шмыгнул носом и отошел в сторону; он остановился немного дальше в проходе и заговорил с кем‑то, лежащим у края узкого балкона. Хорза присмотрелся и увидел там женщину; она пьяноватым движением подняла голову и медленно потрясла ею, ее растрепанные белые волосы при этом волнообразно заколыхались. Лицо женщины обрисовалось на мгновение в свете висящего наверху прожектора – она была красива, но казалась очень усталой. Человечек снова заговорил с ней, но она опять покачала головой и сделала жест рукой. Человечек пошел дальше.

Полет в бывшем шаттле Культуры прошел без особых приключений. После нескольких неудачных попыток Хорза сумел связаться с навигационной системой орбиталища, установил свое местонахождение относительно последних известных координат «Олмедреки» и отправился на поиски того, что осталось от мегакорабля. Он вышел на новостную службу, подкармливаясь неприкосновенным запасом Культуры, и в указателе нашел ссылку на «Олмедреку». На картинке виднелся корабль, шедший в окружении льдин по спокойному морю с небольшим креном на нос; первый километр его корпуса, похоже, был вмят в громадный столовый айсберг. Над этими гигантскими остатками кораблекрушения парили несколько шаттлов и небольшой самолет, словно мухи над телом динозавра. Комментарий, сопровождавший картинку, сообщал о таинственном втором ядерном взрыве на корабле. Сообщалось также, что прибывшая полиция никого на мегакорабле не нашла.
Услышав это, Хорза сразу же изменил курс шаттла и развернул его в сторону Эванота.
У Хорзы было три десятых аоишского кредита… Шаттл он продал за пять десятых. Это было до нелепости дешево, в особенности с учетом неизбежного уничтожения орбиталища, но Хорза торопился, а дилер, купивший шаттл, шел на риск – ясно, что машина была изделием Культуры, и не менее ясно – что ее мозг был расстрелян, а потому аппарат почти наверняка был украден. Культура приравняла бы уничтожение сознания машины к убийству.
За три часа Хорза продал шаттл, купил одежду, карточки, пистолет, два терминала и кое‑какую информацию. Все, кроме информации, досталось ему дешево.
Теперь Хорза знал, что существует некий летательный аппарат, подходящий под описание «Турбулентности чистого воздуха», что он находится на орбиталище – или скорее под ним, внутри принадлежавшего раньше Культуре всесистемного корабля под названием «Цели изобретения». Хорзе трудно было в это поверить, но никакого другого судна, похожего на «ТЧВ», не обнаружилось. В соответствии со сведениями, предоставленными информационным агентством, корабль, о котором шла речь, был доставлен на борт одним из кораблестроителей порта Эванот для ремонта гипердвигателей. Судно отбуксировали туда двумя днями ранее, и у него работали только ядерные двигатели. Однако ни его названия, ни точного местоположения Хорза так и не узнал.
Судя по всему, решил Хорза, Крейклин с помощью дистанционного управления вызвал «ТЧВ» для спасения оставшихся в живых. Корабль, видимо, перевалил за кольцевую стену, используя гипердвигатели, подобрал вольный отряд и быстро ретировался, но в ходе всего этого гипердвигатели оказались повреждены.
Хорзе не удалось также узнать, кто из членов отряда остался в живых, но он предполагал, что один из них – Крейклин: никто другой не смог бы привести «ТЧВ» к стене. Он надеялся встретить Крейклина на игре. Но в любом случае Хорза решил, что после этого отправится на «ТЧВ». Он все еще намеревался добраться до Мира Шкара, а наиболее подходящим средством для этого был «ТЧВ». Он надеялся, что Йелсон тоже спаслась. Еще он надеялся, что «Цели изобретения» и в самом деле полностью разоружены, а в пространстве вокруг Вавача нет кораблей Культуры. Он отдавал должное Разумам Культуры – те, должно быть, уже узнали, что «ТЧВ» находился в том же объеме пространства, что и «Длань Божья 137», когда последняя подверглась нападению, и сделали из этого соответствующие выводы.
Хорза сидел на своем сиденье – или скульптуре – и расслаблялся, выкидывая из головы и из тела образ эмоти. Ему нужно было снова начать мыслить по‑крейклиновски. Хорза закрыл глаза.
Несколько минут спустя до него донеслись звуки, свидетельствующие о том, что внизу, на арене, начали разворачиваться события. Хорза вернулся к реальности и оглянулся. Беловолосая женщина, лежавшая на балконе неподалеку, теперь была на ногах. Она нетвердым шагом спускалась на арену; длинное тяжелое платье волочилось по ступеням. Хорза тоже поднялся и последовал вниз, за ней, в шлейфе ее духов. Женщина даже не посмотрела на Хорзу, когда он обогнал ее. Она теребила свою сидящую набекрень тиару.
Над цветным столом, на котором должна была проводиться игра, зажегся свет. На одних площадках в аудиториуме представления прекратились, другие перестали освещаться. Люди постепенно стягивались к игровому столу, к креслам, предназначенным для игроков, и к стоячим местам. В сиянии света сверху медленно двигались высокие, облаченные в черное фигуры, проверявшие готовность игрового оборудования. То были судьи – ишлорсинами. Этот вид был известен полным отсутствием воображения и чувства юмора, ханжеством, честностью и неподкупностью – других таких в галактике было не сыскать, и они неизменно судили игры Ущерба, потому что никому другому доверить это было нельзя.
Хорза остановился у продовольственной палатки, чтобы запастись едой и питьем; пока выполняли его заказ, он смотрел на игровой стол и фигуры вокруг него. Беловолосая женщина в тяжелом платье прошла мимо него, продолжая спуск по лестнице. Тиара ее теперь сидела почти прямо, но длинное, свободное платье было помято. Проходя мимо Хорзы, она зевнула.
Хорза расплатился за заказ с помощью карточки, потом снова последовал за женщиной – туда, где росла толпа людей и машин, начавшая собираться на внешнем периметре игровой площадки. Женщина смерила Хорзу подозрительным взглядом, когда тот снова обогнал ее быстрым шагом, сбиваясь на бег.
Чтобы попасть на балкон получше, Хорза подкупил охранника. Он вытащил капюшон из воротника своей объемистой куртки и натянул его на голову, скрывая лицо. Он вовсе не хотел, чтобы настоящий Крейклин увидел его теперь. Выбранный им балкон нависал над нижними чуть под углом, предоставляя отличный вид как на стол внизу, так и на пространство вверху. Большинство огороженных участков вокруг игрового стола тоже были видны оттуда. Хорза уселся на мягкий диван неподалеку от шумной группы каких‑то трехногих, которые громко ухали и постоянно плевали в большой горшок, стоявший посередине между их слегка покачивающимися сиденьями.
Ишлорсинами, казалось, остались довольны и состоянием оборудования, и степенью его готовности. Они спустились по пандусу на эллипс арены. Несколько прожекторов погасли. Поле бесшумности медленно погасило звуки в остальной части аудиториума. Хорза мельком оглянулся. На нескольких подмостках все еще горели огни, но действо повсюду сворачивалось. Продолжалось медленное представление на звериной трапеции, но это происходило высоко в темноте, под звездным небом: огромные тяжеловесные животные раскачивались в воздухе, их сбруя посверкивала. Они совершали сальто и кружились, но теперь, оказываясь друг подле друга в воздухе, вытягивали свои когтистые лапы и вспарывали мех друг на дружке – неторопливо и беззвучно. Никто больше на них, похоже, не смотрел.
Хорза был удивлен, заметив, что женщина, которую он дважды обогнал на лестнице, снова прошла мимо него и картинно опустилась на свободное кресло, зарезервированное в первом ряду балкона. Ему почему‑то казалось, что она не настолько богата, чтобы позволить себе такую роскошь.
Без всяких фанфар или объявлений появились игроки Кануна Разрушения – они поднялись по пандусу на арену, ведомые одним из ишлорсинами. Хорза проверил свой терминал: до уничтожения орбиталища оставалось ровно восемь стандартных часов. Игроков приветствовали аплодисментами, выкриками и (по крайней мере, рядом с Хорзой) громким уханьем, хотя поля бесшумности и приглушали все эти звуки. Некоторые игроки, появившиеся на арене, ответили на приветствия публики, другие полностью проигнорировали их.
Хорза узнал кое‑кого из игроков. Тех, кто был ему известен в лицо (или хотя бы понаслышке), звали Галссел, Тенгайет Дой Суут, Уилгр и Нипорлакс. Галссел командовал Рейдерами Галл села, вероятно, одним из самых успешных вольных отрядов. Хорза слышал, как прибыл корабль с этими наемниками, с расстояния километров в одиннадцать, пока заключал сделку с дилершей, покупавшей шаттлы. Та на миг замерла, глаза ее остекленели. Хорза не стал спрашивать, о чем она подумала: о том, что Культура решила уничтожить орбиталище на несколько часов раньше срока, или о том, что ее пришли арестовывать за приобретение ворованного шаттла.
Галл сел был среднего роста, коренастого сложения и, значит, происходил с планеты, имеющей высокую гравитацию; от него, однако, не исходило ощущения внутренней силы, которой обычно обладают люди этого типа. Одет он был просто, а голова у него была выбрита наголо. Вероятно, только игра в Ущерб, где такие вещи были запрещены, могла заставить Галл села снять скафандр, который он носил всегда.
Тенгайет Дой Суут был высок, очень темнокож и одет тоже просто. Суут был чемпионом игры в Ущерб как по количеству выигрышей, так и по количеству кредитов. Он был уроженцем планеты, контакт с которой установили совсем недавно – двадцать лет назад, и у себя дома тоже был чемпионом в играх, требовавших умения блефовать и основанных на везении. Там‑то ему и удалили лицо, заменив его маской из нержавеющей стали, на которой живыми оставались только глаза – посаженные в отформованный металл мягкие бриллианты, лишенные всякого выражения. Маска имела матовую поверхность, чтобы противники не видели в ней отражения карт Суута.
Следующим шел Уилгр. Подниматься по пандусу ему помогали несколько рабов из его свиты. Глядя на этого облаченного в зеркальное одеяние голубого гиганта с Ожлеха, можно было подумать, что его закатывают наверх маленькие человечки, упираясь в него сзади, хотя полы его одеяния время от времени расходились, и тогда были видны четыре коротких неуклюжих ноги, поднимавшие его громадное тело вверх по пандусу. В одной руке он держал большое зеркало, а в другой – поводок в виде бича, к которому был привязан абсолютно белый, словно в наркотическом кошмаре, ослепленный рого‑туйр: четыре его лапы были инкрустированы драгоценными металлами, челюсти сжимал платиновый намордник, а вместо глаз посверкивали изумруды. Гигантская голова животного раскачивалась из стороны в сторону – таким образом его ультразвуковые сенсоры помогали ему ориентироваться в пространстве. На другом балконе, почти напротив Хорзы, отбросив в стороны свои одеяния и опираясь на локти и колени, все тридцать две наложницы Уилгра приветствовали своего господина. Он коротко махнул зеркалом в их сторону. Все увеличители и микрокамеры, тайно пронесенные в аудиториум, тоже повернулись в сторону тридцати двух тщательно отобранных женщин: считалось, что это лучший в галактике однополый гарем.
Нипорлакс являл собой полный контраст с Уилгром. Этот молодой человек был нескладен, высок, облачен в дешевую одежду, часто мигал в свете прожекторов и держал в руках мягкую игрушку. Парень этот был, возможно, вторым игроком в Ущерб во всей галактике, но всегда раздавал свои выигрыши, и портье среднего отеля с почасовой сдачей номеров дважды подумал бы, прежде чем впустить такого постояльца; Нипорлакс был альбиносом – больным, полуслепым, страдавшим недержанием. Голова его в напряженные моменты начинала непроизвольно трястись, но руки держали голографические карты так, что эти пластиковые штуковины казались вделанными в скалу. Ему тоже помогли подняться по пандусу – молодая девушка довела его до кресла, причесала и поцеловала в щечку, а потом отправилась на отгороженную площадку за двенадцатью сиденьями, относящимися к креслу Нипорлакса.
Уилгр поднял одну из своих пухлых синих рук и бросил в толпу за ограждением несколько сотых монеток. Люди бросились поднимать их. Уилгр всегда примешивал к сотым монеты более крупного достоинства. Несколькими годами ранее, во время игры на луне, летящей в черную дыру, он вместе с мелочью выкинул миллиард, одним движением руки обленив свой карман приблизительно на десятую долю процента своего состояния. В результате престарелый астероидный бродяга, которого только что отвергли в качестве Жизни – он был одноруким, – смог купить себе планету.
Остальные игроки тоже являли собой довольно цветастую компанию, но, за одним исключением, Хорзе они были незнакомы. Трое или четверо из остальных были встречены криками и фейерверками – можно было предположить, что они хорошо известны; остальных публика не знала либо не испытывала к ним симпатии.
Последним игроком, поднявшимся по пандусу, был Крейклин.
Хорза, улыбаясь, откинулся к спинке кресла. Вожак вольного отряда сделал себе временную пластическую операцию – возможно, подтяжку, – выкрасил волосы в каштановый цвет, начисто выбрился, но остался вполне узнаваемым. На нем был светлый костюм из цельного куска материи. Может быть, другие члены отряда и не узнали бы его, но Хорза изучил его довольно тщательно (узнавая теперь его осанку, походку, выражение лица), и мутатор мгновенно выделял Крейклина среди прочих, как булыжник среди морской гальки.
Когда все игроки расселись, их Жизни были выведены и посажены в секторах непосредственно за ними.
Все Жизни были гуманоидами и по большей части выглядели как покойники, хотя физически пребывали в полной целости. Одного за другим их сажали на сиденья, пристегивали, надевали на голову шлем. Легкие черные шлемы целиком закрывали их лица, оставляя только глаза. Большинство из них, как только оказались пристегнутыми, тут же повисли на ремнях. Несколько человек остались сидеть прямо, но никто не поднял глаз, чтобы оглядеться. У всех постоянных игроков был полный разрешенный набор Жизней; некоторые игроки готовили их специально, тогда как другие полагались в этом на своих агентов. У небогатых и малоизвестных игроков, вроде Крейклина, были подонки общества, набранные в тюрьмах и сумасшедших домах, и несколько жертв депрессии, которые завещали свой гонорар кому‑то другому. Нередко удавалось уговорить членов секты Унылых: они соглашались стать Жизнями либо без всякой оплаты, либо за взнос в пользу дела, которому они посвятили себя, но сегодня Хорза не видел их приметных многоярусных головных уборов и символов в виде кровоточащего глаза.
Крейклину удалось найти только три Жизни, и, судя по всему, он не должен был продержаться долго.
Беловолосая женщина, сидевшая на зарезервированном кресле в переднем ряду, потянулась и со скучающим лицом пошла прогуляться по балкону между креслами и диванами. Как только она поравнялась с креслом Хорзы, на балконе позади них возникло какое‑то волнение. Женщина остановилась и посмотрела туда. Хорза повернулся. Даже сквозь поле бесшумности до него донеслись человеческие крики. Похоже, там завязалась драка. Охранники пытались урезонить двоих, которые катались по полу, сцепившись между собой. Зрители с этого балкона собрались вокруг дерущихся в кружок и наблюдали за происходящим, деля свое внимание между подготовкой к игре и стычкой. Наконец дерущихся подняли с пола, но при этом скрутили не обоих, а лишь одного – моложавого человека, показавшегося Хорзе странно знакомым, хотя тот, видимо, и пытался скрыть свое истинное лицо, напялив светлый парик, который теперь наполовину слез с его головы.
Второй из участников драки вытащил из кармана какую‑то карточку и показал ее кричащему молодому человеку, после чего двое охранников в форме и тот, что демонстрировал карточку, увели молодого. Обладатель карточки вытащил что‑то маленькое из‑за уха схваченного, пока того волокли к туннелю. Беловолосая молодая женщина скрестила руки на груди и пошла вверх по балкону. Кружок людей на балконе наверху снова сомкнулся, как дыра в облаке.
Хорза увидел, как женщина прошла по балкону мимо кресел, потом сошла с него; тут Хорза потерял ее из виду. Он поднял голову. Животные продолжали свой поединок, с прыжками и разворотами, их белая кровь, казалось, сияла, покрывая косматые шкуры. Звери, безмолвно рыча, драли друг друга длинными, когтистыми передними лапами, но в их акробатических упражнениях и схватках уже не чувствовалось первоначального запала; вид у них становился все более усталым, движения неловкими. Хорза перевел взгляд на игровой стол: все уже были готовы, игра вот‑вот начнется.

Ущерб был причудливой карточной игрой, основанной частично на опыте, частично на везении и частично на умении блефовать. Интересной ее делали не только высокие ставки и даже не тот факт, что каждый раз, теряя жизнь, игрок терял Жизнь – живое, дышащее человеческое существо, – а сложные, изменяющие сознание, двусторонние электронные поля, создаваемые вокруг игрового стола.
С картами на руках игрок мог изменять эмоции другого игрока, а иногда и нескольких. Страх, ненависть, отчаяние, надежда, любовь, дружелюбие, сомнение, восторг, паранойя; любое эмоциональное состояние, свойственное человеку, могло быть спроецировано на любого из игроков и на самого себя. Если смотреть с достаточно большого расстояния – или с близкого, но находясь под защитой специальных экранов, – эта игра могла показаться времяпрепровождением для недоумков или простаков. Игрок с сильными картами на руках мог вдруг ни с того ни с сего сбросить их, а тот, кто не имел вообще ничего, мог поставить на кон все свое имущество; один игрок мог внезапно разрыдаться или неожиданно зайтись в хохоте, другой вдруг начинал признаваться в любви партнеру – своему злейшему врагу – или рвал удерживающие его ремни, чтобы вцепиться в глотку лучшему другу.
Они могли также покончить с собой. Игроки в Ущерб не имели возможности освободиться и встать со стульев (если бы такое случилось, то судья‑ишлорсинами оглушил бы этого игрока из тяжелого парализатора), но могли уничтожить себя. Напротив каждого играющего имелась игровая консоль: она излучала соответствующие эмоции, показывала количество оставшихся Жизней, на ней разыгрывались карты. И еще на консоли была небольшая кнопка, внутри которой пряталась иголка с ядом, готовая вонзиться в любой нажавший на кнопку палец.
Ущерб представлял собой одну из тех игр, в которой было неблагоразумно наживать слишком много врагов. Только игроки, обладавшие по‑настоящему сильной волей, могли подавить в себе позыв к самоубийству, передаваемый соединенными усилиями половины игроков за столом.
В конце каждой партии поставленные деньги забирались тем, кто набрал больше всего очков. Остальные игроки теряли свои ставки, а также по одной Жизни. У кого не оставалось Жизней, тот выходил из игры, так же как и тот, у кого кончались деньги. Согласно правилам, игра заканчивалась, когда Жизни оставались только у одного игрока; на практике же – когда оставшиеся игроки решали, что продолжение игры поставит под угрозу их собственные Жизни. Под конец игра могла становиться весьма интересной – в тот момент, когда уничтожение было уже на носу, партия продолжалась уже некоторое время и в банке скопились огромные деньги, а один или несколько игроков не соглашались закончить игру. Тогда возникало четкое разделение на игроков умудренных и тупоголовых, и игра в еще большей степени становилась противостоянием нервов. Довольно много лучших игроков в Ущерб погибли, пытаясь взять соперников на испуг, пересидеть друг друга в подобных обстоятельствах.
С точки зрения зрителя, особая привлекательность Ущерба состояла в том, что, чем ближе ты находился к генератору того или иного игрока, тем больше эмоций, испытываемых участниками, воздействовали на тебя. На эти эрзац‑чувства подсела целая субкультура людей, возникшая за несколько сотен лет после того, как Ущерб стал игрой для избранных, но в то же время популярной. Принадлежавшие к этой субкультуре назывались эмоти.
Существовали и другие компании, игравшие в Ущерб. Правда, игроки Кануна Разрушения были самыми знаменитыми и богатыми. Эмоти могли получать свой эмоциональный кайф в самых разных местах галактики, но самые острые ощущения можно было испытать только в полной игре, только на грани гибели, только с лучшими игроками (и с несколькими подающими надежды). Именно за одного из таких бедолаг и выдавал себя Хорза, когда обнаружил, что пропуск на игру стоит в два раза больше, чем он выручил за шаттл. Всучить взятку охраннику оказалось куда как дешевле.
Настоящие эмоти плотной толпой стояли за ограждением, отделяющим их от Жизней. Разделенные на шестнадцать группок потные, нервные с виду люди (в основном мужчины, как и сами игроки) толкались, напирали друг на друга, стараясь подойти как можно ближе к столу, как можно ближе к игрокам.
Хорза наблюдал за ними, а главный ишлорсинами тем временем сдавал карты. Эмоти подпрыгивали, пытаясь увидеть, что происходит, а охранники, одетые в непроницаемые для эмоциональных волн шлемы, патрулировали ограждение по периметру, тихонько постукивая себя по ладоням и ногам дубинками‑парализаторами и внимательно посматривая на эмоти.
– … Сарбл Глаз… – сказал кто‑то поблизости, и Хорза повернулся.
Человек с мертвенно‑бледным лицом возлежал на кресле слева от Хорзы и говорил с соседом, показывая на балкон, где несколько минут назад случилась стычка. По мере распространения новости Хорза еще несколько раз услышал с разных сторон слова «Сарбл» и «пойман». Он снова перевел взгляд на игровой стол – игроки изучали доставшиеся им при сдаче карты и начинали делать ставки. Хорза в душе посочувствовал пойманному репортеру, но это могло означать, что охранники немного расслабились, и вероятность того, что никто не спросит у него пропуска, возрастала.
Хорза сидел метрах в пятидесяти от ближайшего к нему игрока – женщины, чье имя объявили, но Хорза его забыл. Шла первая партия, и до сознания Хорзы доходили лишь слабые отзвуки чувств женщины – ее собственных или навязанных ей. Тем не менее это ощущение ему не понравилось, и он включил поле глушения на своем кресле – пульт управления находился в подлокотнике. При желании он мог бы отключить воздействие того игрока, за которым сидел, и подключиться к генератору эмоций любого из сидящих за столом. Интенсивность такого воздействия не шла ни в какое сравнение с тем, что чувствовали эмоти или Жизни, но определенно могла дать представление об ощущениях игроков. Большинство зрителей вокруг Хорзы, используя пульты в своих креслах, переключались с одного игрока на другого, чтобы попытаться оценить общий ход игры. Хорза намеревался позднее подключиться к эмоциям Крейклина, а пока что хотел просто войти в игру, получить представление о происходящем.
Крейклин быстро сбросил свои карты, не желая рисковать Жизнью, когда партия закончится. Поскольку Жизней у него было всего ничего, такая тактика была наиболее благоразумной: выжидать, пока на руках не окажутся сильные карты. Хорза, сидя в своем кресле и расслабляясь, внимательно наблюдал за Крейклином, чей генератор эмоций бездействовал. Крейклин облизнул губы и вытер пот со лба. Хорза решил при следующей сдаче подключиться к ощущениям Крейклина, чтобы понять, на что они похожи.
Первая партия закончилась победой Уилгра. Он махнул рукой, отвечая на радостные вопли болельщиков. Некоторые из эмоти уже отключились, поймав кайф; на другом конце эллипсовидной арены зарычал в своей клетке роготуйр. Пять игроков потеряли Жизни; пять человек, все еще охваченные безнадежностью и отчаянием под воздействием созданных генератором эмоций, вдруг обмякли на своих стульях, получив летальный нервный удар через специальное устройство в шлеме. Удар был такой силы, что оглушил Жизни, сидевшие рядом, а находившиеся вблизи эмоти и игроки, которым принадлежали эти Жизни, вздрогнули.
Ишлорсинами отвязали умерщвленные Жизни и унесли их вниз по пандусу. Оставшиеся Жизни понемногу очухались, но выглядели такими же вялыми, как и прежде. Ишлорсинами утверждали, что всегда проверяют, насколько добровольно Жизни участвуют в игре; что же до наркотиков, которыми тех накачивают перед игрой, то цель здесь одна – предупредить истерические проявления. Однако ходили слухи, что можно обойти процедуру проверки, и некоторым удавалось избавляться таким образом от своих врагов – их накачивали наркотиками или гипнотизировали, чтобы они «добровольно» согласились участвовать в игре.
Началась вторая партия, и Хорза переключился на эмоции Крейклина. Беловолосая женщина вернулась и заняла свое место перед Хорзой, в первом ряду балкона, опустившись в кресло с ленивой грацией, словно все это ей наскучило.
Хорза плохо разбирался в правилах игры и не очень понимал, что происходит за столом, хотя и мог читать эмоции, витающие над игроками, и после сброса пытался анализировать, какой набор карт достался каждому при сдаче. Первый сброс уже обсуждали ухающие трехноги рядом с ним – карты игроков после сброса отображались на внутренних трансляционных сетях арены. Но теперь Хорза обратился к чувствам Крейклина, пытаясь разобраться в них.
Капитан «Турбулентности чистого воздуха» подвергался воздействиям с разных сторон. Некоторые из его эмоций были противоречивыми, и Хорза сделал вывод, что согласованного воздействия на Крейклина пока нет; большинство игроков уделяли ему лишь периферийное внимание. Ощущался довольно сильный импульс вызвать симпатию к Уилгру – этот привлекательный голубой цвет… а с четырьмя маленькими смешными ножками он не может представлять сильную угрозу… Что‑то в нем есть шутовское, несмотря на все его деньги… У обнаженной до пояса женщины, сидящей справа от Крейклина, почти нет грудей, ножны для ритуального меча висят у нее на обнаженной спине; за ней нужен глаз да глаз… Но на самом деле все это вызывает только смех… Ничто не имеет значения, все – только шутка, жизнь – шутка, игра – шутка… Если приглядеться получше, то одна карта ничем не отличается от другой. Хоть возьми и выброси их все… Скоро уже его ход… Сначала эта плоскогрудая сука… ну, он ей покажет, у него на руках есть такая карта…
Хорза снова выключился. Он не был уверен, воспринимает он собственные чувства Крейклина по отношению к женщине или эти чувства кто‑то внушает Крей‑клину.
Он настроился на чувства Крейклина позднее, при сдаче, когда женщина уже вышла из игры и сидела с закрытыми глазами, откинувшись к спинке стула и расслабляясь. (Хорза метнул взгляд на беловолосую женщину в кресле перед ним: та явно следила за ходом игры, но одна ее нога свешивалась с кресла и раскачивалась туда‑сюда, словно мысли ее витали где‑то в другом месте.) Крейклин чувствовал себя хорошо. Во‑первых, эта сучка рядом с ним сбросила карты, и это, конечно, случилось благодаря его выверенным ходам, а еще он испытывает своего рода внутреннее возбуждение… Вот он сидит за этим столом, играя с лучшими игроками галактики. С Игроками. Он. Он… (неожиданная запретительная мысль заблокировала имя, которое он хотел было вызвать в памяти)… и дела у него идут довольно‑таки неплохо. Не хуже, чем у остальных. Да что там – не хуже: у него на руках отличная карта… Наконец‑то удача начала улыбаться ему… Он непременно что‑нибудь выиграет… Слишком многое прежде… там был этот… Думай о картах (вдруг). Думай о том, что происходит здесь и сейчас! Да, о картах… Посмотрим… Я могу шарахнуть по этому голубому простофиле… Хорза снова выключился.
Он начал потеть. Он не до конца оценил уровень обратной связи с мозгом игрока, на которого переключался. Он думал, что на зрителей проецируются одни эмоции, и даже не представлял себе, что окажется настолько внутри мозга Крейклина. Но это было лишь бледное подобие того, что Крейклин, а также эмоти и Жизни за его спиной испытывали в полную силу. Здесь была реальная обратная связь, правда контролируемая, чтобы она не стала эквивалентом воя в громкоговорителях, усиливающегося до разрушительной степени. Теперь мутатор понимал, чем привлекательна эта игра и почему некоторые, играя в нее, сходят с ума.
Хотя ему и не нравились испытываемые ощущения, Хорза почувствовал уважение к человеку, чье место он собирался занять и которого, по всей вероятности, ему придется убить.
Крейклин имел некоторое преимущество перед Жизнями и эмоти: мысли и эмоции, проецирующиеся на него, частично исходили из его собственной головы, тогда как Жизням и эмоти приходилось иметь дело с мощнейшим воздействием абсолютно чужих эмоций. И тем не менее, чтобы совладать с тем, что воздействовало и на Крейклина, нужно было обладать чрезвычайно сильным характером и пройти жесткую, очень серьезную подготовку. Хорза снова подключился к Крейклину и подумал: «Как эмоти такое выдерживают?» И: «Берегись! Может быть, так оно и начинается».

После этого Крейклин проиграл две партии подряд. Потерпел поражение и полуслепой альбинос Нипорлакс. Суут тем временем сгребал свой выигрыш; на его стальном лице отражался блеск аоишских кредитов, лежавших перед ним. Крейклин сидел на своем стуле, безвольно опустив плечи, и Хорза знал, что на душе у него тоска смертная. Волна некой безропотной, почти благодарственной агонии обдала Крейклина сзади, когда умерла его первая Жизнь, и Хорза тоже ощутил воздействие этой волны. Он и Крейклин одновременно поморщились.
Хорза отключился и посмотрел, сколько времени. С того момента, когда он внаглую прошел мимо охранников, стоявших перед входом на арену, прошло около часа. На низеньком столике перед его креслом стояло немного еды, но он все равно встал и направился по ближайшему проходу балкона туда, где располагались продовольственные киоски и бары.
Охранники проверяли пропуска. Хорза увидел, что они двигаются по балкону от одного зрителя к другому. Он не прятал лица, но стрелял глазами из стороны в сторону, следя за передвижениями охранников. Один из них шел в его сторону. Вот он наклонился к пожилой с виду женщине, лежавшей на надувном матраце, который обдувал ее обнаженные тонкие ноги ароматизированным воздухом. Женщина следила за игрой, широко улыбаясь, и не сразу обратила внимание на охранника. Хорза чуть ускорил шаг, чтобы, когда охранник выпрямится, оказаться за его спиной.
Пожилая дама показала свой пропуск и тут же перевела глаза на игроков. Охранник выставил руку, преграждая путь Хорзе:
– Позвольте увидеть ваш пропуск, господин? Хорза остановился и посмотрел в лицо охранника – молодой, дюжей женщины. Он перевел взгляд на кресло, с которого только что встал.
– Прошу прощения, я, кажется, оставил его там. Я вернусь через секунду. Тогда и покажу, ладно? Я очень тороплюсь. – Он переступил с ноги на ногу и чуть согнулся в поясе. – Я так увлекся последней партией. Слишком много выпил перед началом игры. Всегда одно и то же, ничему в этой жизни не учишься. Договорились?
Он выставил вперед руки, напустив на лицо глуповатое выражение, потом сделал вид, будто собирается похлопать охранницу по плечам, и снова переступил с ноги на ногу. Охранница посмотрела на то место, где Хорза якобы оставил свой пропуск.
– Хорошо, господин, я его проверю позже. А вам не советую оставлять его без присмотра. Больше не делайте этого.
– Хорошо! Хорошо! Спасибо!
Хорза рассмеялся и быстрой рысцой припустил по проходу в направлении туалета на тот случай, если охранница наблюдает за ним. Он вымыл лицо и руки, прислушался к пьяноватым женским вокализам, доносившимся из какого‑то смежного помещения, потом вышел в другую дверь и перешел на соседний балкон, где купил еще немного еды и питья. Он снова подкупил охранника и на сей раз попал на новый балкон, еще более дорогой, чем первый, потому что по соседству были наложницы Уилгра. Сзади и по бокам их балкона были воздвигнуты мягкие стены из отливающего черным материала, чтобы отвадить любопытствующие взоры, но дурманящие телесные запахи достигали того места, где оказался Хорза. Еще перед зачатием гены этих женщин настраивались на ошеломляющую для большинства гуманоидных видов красоту, к тому же наложницы гарема выделяли сильнейшие феромоны‑афродизиаки. Хорза даже понять не успел, что происходит, как у него случилась эрекция, и он снова начал потеть. Большинство мужчин и женщин вокруг него явно испытывали сексуальное возбуждение, и те, кто не переключился на игру с помощью какого‑нибудь особо сильного концентратора внимания, флиртовали или же совокуплялись. Хорза снова включил свои иммунные железы и, делая вид, что никого не замечает, подошел к перилам своего балкона, где пять диванов были уже свободны: двое мужчин и три женщины, разбросав там и сям свою одежду, катались по свободному пространству у ограждения. Хорза сел на один из освободившихся диванов. Из клубка катающихся тел высунулась женская голова с капельками пота на лбу; прежде чем снова исчезнуть, она успела произнести:
– Сидите‑сидите, я не против. А если есть желание, можете…
Тут глаза ее закатились, и она застонала.
Хорза потряс головой, ругнулся и вышел с балкона. Его попытка получить назад деньги у охранника была встречена сочувствующим смешком.
Закончилось все тем, что Хорза устроился на табуретке в баре, который был к тому же своего рода букмекерской. Он заказал наркочашу и сделал небольшую ставку на то, что Крейклин выиграет следующий кон; тем временем его организм постепенно освобождался от дурманящего воздействия феромонов. Частота пульса снизилась, дыхание стало ровным, капли пота перестали катиться со лба. Хорза прихлебывал из чаши и вдыхал пары, наблюдая за Крейклином, который проиграл одну, а затем и другую партию, хотя из первой он вышел достаточно рано, чтобы сохранить Жизнь. И все же теперь у него оставалась всего одна Жизнь. Игрок в Ущерб мог поставить на кон и свою собственную жизнь, если других у него не оставалось, но такое случалось редко. А в тех играх, где лучшие игроки встречались с подающими надежды (как, например, сейчас), ишлорсинами были склонны запрещать это.
Капитан «Турбулентности чистого воздуха» не рисковал. Он выходил из игры прежде, чем мог потерять Жизнь, явно дожидаясь такой карты, которую вряд ли мог побить кто‑нибудь из игроков, и в этом случае, вероятно, готов был поставить все, что у него есть, рискуя быть выбитым из игры. Хорза поел. Хорза выпил. Хорза подышал наркопарами. Иногда он бросал взгляд на тот, первый, балкон, где сидела женщина с усталым лицом, но из‑за освещения ничего толком не мог увидеть. Время от времени он поднимал глаза на животных, дерущихся на трапециях. Они уже успели устать и были покрыты ранами. Отточенная хореография движений пропала, и теперь они мрачно цеплялись за свои трапеции одной конечностью, а другой при каждом сближении с противником пытались нанести удар когтями. Капельки белой крови падали редкими снежинками и оседали на невидимом силовом поле в двадцати метрах под ними.
Жизни постепенно умирали. Игра продолжалась. Время – в зависимости от того, кем вы были, – тащилось или летело. По мере того как приближалось уничтожение, цены на питье, наркотики и еду возрастали. За все еще прозрачным куполом старой арены то и дело вспыхивали огни убывающих шаттлов. В баре завязалась драка между двумя посетителями. Хорза встал и пошел прочь, пока охранники не пришли разнимать драчунов.
Хорза посчитал остававшиеся у него деньги – две десятых аоишского кредита и еще немного денег на безымянных кредитках, использовать которые становилось все труднее, поскольку компьютеры финансовой системы орбиталища были отключены.
Он облокотился на перила кругового прохода, наблюдая сверху за игрой на столе. Вел в счете Уилгр. За ним шел Суут. Они потеряли одинаковое количество Жизней, но у голубого гиганта было больше денег. Двое из подававших надежды вышли из игры, один – после безуспешной попытки убедить ишлорсинами позволить ему поставить на кон собственную жизнь. Крейклин по‑прежнему оставался в игре. Но по крупному плану его лица, мелькнувшему на мониторе, когда Хорза сидел в баре, было видно, что Крейклину приходится туго.
Хорза перебирал в пальцах одну из десятых аоишского кредита, желая, чтобы игра поскорее закончилась или чтобы из нее вышибли Крейклина. Монетка замерла в его руке, и он посмотрел в нее. Это было все равно что смотреть в тоненькую бесконечную трубу, подсвеченную на дальнем конце. Поднося ее к одному прищуренному глазу и закрыв другой, вы начинали испытывать головокружение.
Аоиш были видом, специализирующимся в банковском деле, и кредиты стали их величайшим изобретением. Эти кредиты стали едва ли не единственным платежным средством, принятым повсеместно, и каждый из них давал владельцу право получить взамен либо известное количество любого устойчивого элемента, либо площадь на свободном орбиталище, либо компьютер с определенной скоростью работы и объемом памяти. Аоиш гарантировали такой обмен, и ни одного отказа пока что зарегистрировано не было; впрочем, обменный курс иногда мог выходить за официально допустимые пределы (как, например, во время войны идиран с Культурой). Но все равно, реальная и теоретическая стоимость этой валюты оставалась вполне предсказуемой и давала основательную, надежную гарантию на случай трудных времен; биржевых же спекулянтов кредиты не очень привлекали. По слухам (как и всегда, слишком противоречивым, чтобы вызывать доверие), самым большим количеством этих Монет в галактике владела Культура – именно то сообщество цивилизованного мира, которое категорически выступало против любых денег. Хорза не особенно верил этим слухам, считая, что их распускает сама Культура.
Он засунул монетку в карман куртки, увидев, что Крейклин потянулся к центру стола и добавил несколько монет к лежавшей там довольно большой груде. Внимательно следя за происходящим, мутатор направился в ближайшему бару‑обменнику, получил восемь сотенных за одну десятую (комиссия, даже по меркам Вавача, просто непомерная) и воспользовался мелочью, чтобы в очередной раз подкупить охранника и пройти на балкон, где имелись незанятые кресла. Там он сразу же подключился к мыслям Крейклина.
Кто ты? Этот вопрос обрушился на него, внедрился в него.

Он испытывал сильное головокружение, обескураживающее чувство в голове – многократно усиленный эквивалент потери ориентации, которая иногда влияет на глаза, если они рассматривают простой и симметричный рисунок, и мозг ошибочно оценивает расстояние до этого рисунка: ложная фокусировка словно вытягивает глаза, мышцы восстают против нервов, реальность – против предположений. Голова у него не поплыла: она, казалось, упала, расплавилась, хотя и пыталась сопротивляться.
Кто ты? (Кто я?) Кто ты? 
Бах, бах, бах: звук заградительного огня, звук хлопающих дверей, нападение и помещение в камеру, взрыв и схлопывание одновременно.
Маленькое происшествие. Небольшая ошибка. Что‑то вроде этого. Игра в Ущерб и высокотехнологичный импрессионист… неудачное сочетание. Два безобидных химических вещества, которые, будучи смешаны… Обратная связь; вой, похожий на боль; что‑то ломается…
Разум между зеркалами. Он тонул в своих собственных отражениях (что‑то ломается), падал в бесконечность. Одна его затухающая часть… та часть, которая не спала? Да? Нет? – доносился крик из глубокой, темной ямы, куда падало оно: Мутатор… Мутатор… Мутатор… Мутировать… (иии)… 

Звук стих, перешел в шепот, стал дуновением застоявшегося воздуха, стонущего среди стволов мертвых деревьев во время бесплодного полуночного солнцестояния, средезимье души в каком‑то спокойном, суровом месте.
Он знал…
(Начни сначала…) 
Кто‑то знал, что где‑то сидит человек – на своем месте, в большом зале, в городе, в… в обширном месте, которому грозит опасность; и этот человек играет… играет в игру (игру, которая убивает). И человек все еще здесь, живой и дышит… Но его глаза не видят, уши – не слышат. Теперь у него осталось одно чувство, вот это, здесь, внутри, прикрепленное… здесь внутри.
Шепот: Кто я? 
Произошел маленький инцидент (жизнь – последовательность таковых; эволюция, зависящая от искажений; весь прогресс – последовательность ошибок). 
Он (и забудь о том, кто «он» такой, просто прими безымянное название, пока это уравнение не решится само собой)… он человек на стуле в зале, в каком‑то обширном месте, упавший куда‑то внутрь себя самого, куда‑то внутрь… другой. Двойник, копия, кто‑то, прикидывающийся им.
… Но что‑то в этой теории не так…
(Начни сначала…) Построй свои силы. 
Нужны наводки, точки отсчета, что‑нибудь, за что можно держаться. 
Воспоминание о разделяющейся клетке, увиденное в промежутке времени, самое начало независимой жизни, хотя все еще зависимой. Запомни эту картинку. 
Слова (имена); нужны слова. 
Пока еще нет, но… что‑то готово вывернуться наизнанку; место… 
Что я ищу? 
Разум.
Чей?
(Молчание.) Чей? 
(Молчание.) Чей?… 
(Молчание.) (… Начни сначала…) 
Слушай. Это шок. Ты получил удар, сильный удар. Это просто разновидность шока, и ты придешь в себя. 
Ты – человек, играющий в игру (как и все мы)… И все же что‑то не так, хотя что‑то одновременно добавлено и отсутствует. Подумай об этих роковых ошибках, подумай об этой разделяющейся клетке, той же самой и не той, о месте, вывернутом наизнанку, о пучке клеток, выворачивающихся наизнанку, похожих на рассеченный мозг (недремлющий, движущийся). Послушай кого‑то, кто пытается говорить с тобой… 
(Молчание.)
(Это из самой глубины ночи; обнаженный в пустыне; холодный, стонущий ветер – его единственная одежда; один в ледяной темноте под небом студеного обсидиана.)
Кто это пытался говорить со мной? Разве я когда‑нибудь слушал? Разве я когда‑нибудь был кем‑то, кроме себя самого, разве я когда‑нибудь заботился о ком‑то, кроме себя самого? 
Личность есть плод ошибки, поэтому только процесс имеет ценность… Так кто же будет говорить от его имени? 
Вой ветра, лишенный смысла, мокрота теплоты, отстойник надежды, распределяющий угасающее тепло его тела по черным небесам, растворяющий соленое пламя его жизни, леденящий до самых глубин, иссушающий и замедляющий. Он чувствует, что снова падает, он знает, что на сей раз яма глубже – там тишина и холод абсолютны и ни один голос не вскричит оттуда, даже этот.
(Вой, словно вой ветра:) Кому это взбрело в голову говорить со мной? 
(Молчание.)
Кому это взбрело… 
(Молчание.)
Кому?… 
(Шепот:) Слушай: «Джинмоти с…»
… Бозлена‑два. 
Два. Кто‑то сказал однажды. Это он – мутатор, он – ошибка, он – несовершенная копия.
Он играл в другую игру, не похожую на ту (но все же намеревался взять жизнь). Он наблюдал, он чувствовал то, что чувствовал другой, но чувствовал сильнее.
Хорза. Крейклин.
Теперь он знал. Игра была… Ущерб. Место было… миром, в котором ленту изначальной идеи вывернули наизнанку… орбиталище: Вавач. Разум в Мире Шкара. Ксоралундра. Бальведа. Культура (и, найдя свою ненависть, он вбил ее в стену ямы, как вбивают гвоздь для веревки).
Пролом в стене камеры, врывается вода, освобождается свет, сияние… ведущее к возрождению.
Тяжесть и холод и яркий, яркий свет…
… Черт. Ублюдки. Выкинул все на ветер из‑за Бездны сомнения втройне… Волна унылой ярости затопила его, и что‑то умерло.

Хорза сорвал непрочный с виду шлемофон. Он лежал, вздрагивая, на кресле, веки его залило гноем, глаза жгло, он диким взглядом смотрел на огни аудиториума и двух белых дерущихся животных – теперь они, полудохлые, свисали со своих трапеций. Он с трудом смежил веки, потом снова открыл их, убегая от темноты.
Бездна сомнения. Крейклина поразили карты, заставив усомниться в их подлинности. По характеру Крейклиновых мыслей, воспринятых Хорзой перед тем, как он снял шлемофон, мутатор полагал, что Крейклин не слишком поражен воздействием на него, скорее просто дезориентирован. Атака выбила Крейклина из колеи ровно настолько, чтобы он сдал карты в этой партии, – а большего его противникам и не требовалось. Крейклина вышибли из игры.
Воздействие на него, на Хорзу, который пытался быть Крейклином, зная, что никакой он не Крейклин, оказалось куда как сильнее. Так оно и должно было быть. С любым мутатором случилось бы то же самое, наверняка…
Дрожь стала спадать. Он сел и скинул ноги с дивана. Пора двигаться. Уходит Крейклин – значит, нужно уходить и ему.
Соберись‑ка, старина, возьми себя в руки. 
Он посмотрел на игровой стол. Победу в партии одержала плоскогрудая женщина. Крейклин смотрел, как она сгребает выигрыш; его ремни были уже отстегнуты. На пути с арены Крейклин прошел мимо обмякшего, все еще теплого тела его последней Жизни, которую отвязывали от стула.
Он пнул мертвеца. Зрители неодобрительно засвистели.
Хорза встал, повернулся и уткнулся в чье‑то твердое, неподатливое тело.
– Теперь я могу увидеть ваш пропуск, господин? – сказала охранница, которую он обманул раньше.
Хорза нервно улыбнулся, чувствуя, что дрожь еще не прошла до конца. Глаза у него были красными, лицо покрылось потом. Охранница смотрела на него без всякого выражения. Некоторые зрители на балконе повернули к ним головы.
– П‑прошу прощения… – медленно сказал мутатор, трясущимися руками похлопывая себя по карманам.
Охранница вытянула руку и взяла его за левый локоть.
– Может быть, вам лучше…
– Послушайте, – сказал Хорза, наклоняясь к ней. – Я… нет у меня пропуска. Дайте я вам заплачу.
Он полез было в карман куртки за кредитами, но охранница ударила его коленкой в живот и выкрутила его левую руку, заведя ее за спину. Сделала она это с таким профессионализмом, что Хорза едва успел подпрыгнуть, чтобы смягчить удар в живот. Он отключил левый плечевой сустав и начал падать, но перед этим свободной рукой легонько царапнул лицо охранницы (и, падая, вдруг понял, что это движение было чисто инстинктивным, совсем необдуманным; по какой‑то причине ему это показалось забавным).
Охранница поймала другую руку Хорзы и зафиксировала обе у него за спиной с помощью замковых перчаток, затем вытерла кровь с лица. Хорза опустился на колени и издал стон – именно так реагировало бы большинство людей с вывихнутой или сломанной рукой.
– Все в порядке, господа, всего лишь маленькая проблема с пропуском. Прошу вас, продолжайте получать удовольствие, – сказала охранница и подняла руку.
Замковые перчатки потащили Хорзу вверх. Он вскрикнул от напускной боли, а потом, подталкиваемый сзади, пошел, опустив голову, вверх по ступенькам прохода.
– Семь три, семь три; мужчина, код зеленый, проход седьмой, – сказала охранница в микрофон на лацкане.
Хорза почувствовал, что она слабеет, как только они вышли в проход. Он пока еще не видел других охранников. Шаги женщины позади него замедлились, стали неуверенными. Хорза услышал, как она вздохнула; пара пьяниц, которые стояли, опершись на автобар, недоуменно посмотрели на них, один повернулся в их сторону на своей табуретке.
– Семь… тр… – начала было охранница, но тут ноги ее подкосились.
Падая, она увлекла за собой Хорзу – замковая перчатка крепко держала его, несмотря на то что тело женщины обмякло. Он вернул на место плечевой сустав, дернулся, поднапрягся. Силовые нити перчатки подались, оставив на его запястьях лишь лиловые синяки, которые тут же начали бледнеть. Охранница лежала навзничь в проходе, с закрытыми глазами, едва дыша. Хорзе показалось, что он царапнул ее ногтем с несмертельным ядом, но ждать и проверять времени не было. Наверняка охранницу скоро начнут искать, а он не мог позволить Крейклину намного опередить его. Собирался тот вернуться на корабль или досмотреть игру до конца, Хорза не знал, но хотел быть поблизости.
Во время падения капюшон свалился с его головы. Хорза снова натянул его, поднял женщину, подтащил ее к бару, где сидели двое пьянчужек, и водрузил на табуретку. Руки женщины он положил на стойку бара, одну поверх другой, и на них тут же упала ее голова.
Пьянчужки, видевшие, что случилось, посмеивались, глядя на Хорзу. Хорза попытался улыбнуться им в ответ.
– Присмотрите за ней, – сказал он, потом, заметив плащ на полу у табуретки, на которой сидел другой пьяница, поднял его и улыбнулся владельцу, который ничего не заметил, так как заказывал себе новую порцию выпивки. Хорза накинул плащ на плечи охранницы – так, чтобы ее форма не была видна. – Чтобы не замерзла, – сказал он первому пьянице, и тот кивнул в ответ.
Хорза тихонько пошел прочь. Другой пьяница, пока что не замечавший женщину, взял бокал со стойки перед собой и повернулся, чтобы продолжить разговор с приятелем. Только тут он увидел женщину, чья голова лежала на стойке. Он ткнул ее в бок и сказал:
– Эй, тебе нравится этот плащ, а? Хочешь, поставлю тебе стаканчик?
Прежде чем выйти из аудиториума, Хорза поднял голову. Животные наверху прекратили схватку. Под сверкающим ободом – дальней (ив данный момент дневной) стороной Вавача, в широкой, но мелкой луже молочной крови, высоко в воздухе, лежал один из зверей. Его громадное четырехлапое тело распростерлось крестом над ареной и игроками, темная шкура и тяжелая голова были искромсаны, повсюду на них сверкали белые пятна. Другое животное, слегка раскачиваясь и порой подергиваясь, свешивалось с трапеции; с него капала белая кровь. Зверь висел на одной лапе, крепко цепляясь когтями за трапецию: он был мертв, как и его упавший противник.
Хорза напряг память, но так и не вспомнил названия этих странных зверей. Покачав головой, он поспешил прочь.

Он нашел зону, выделенную для игроков. У двойных дверей в коридоре глубоко под ареной расположился ишлорсинами. Вокруг него образовалась небольшая толпа машин и людей, стоявших или сидевших. Некоторые засыпали безмолвного ишлорсинами вопросами, большинство разговаривали друг с другом. Хорза глубоко вздохнул, затем, помахивая одной из расчетных карточек на предъявителя – уже бесполезных, – протолкался сквозь толпу со словами: «Служба безопасности, расступитесь, дайте пройти. Служба безопасности!» Люди, хотя и не без возражений, посторонились. Хорза остановился перед ишлорсинами. С тонкого, сурового лица на Хорзу посмотрели непроницаемые глаза.
– Куда ушел этот игрок? Тот, в легком костюме, с каштановыми волосами. – (Высокий гуманоид пребывал в нерешительности.) – Да не тяните резину, дружище, я за этим фальшивомонетчиком через всю галактику несся. Не хочу его теперь упустить!
Ишлорсинами кивнул в сторону коридора, ведущего ко входу на главную арену.
– Он только что вышел. – Голос гуманоида звучал так, будто два куска разбитого стекла потерли друг о друга.
Хорза скорчил гримасу, но тут же кивнул в ответ и, протолкавшись назад через толпу, побежал по коридору.
В вестибюле игрового комплекса толпилось еще больше народа. Охранники, колесные автономники службы безопасности, частные телохранители, водители, пилоты шаттлов, полицейские; кто‑то отчаянно размахивал карточками на предъявителя; другие, включая и тех, кто покупал места на шаттлах и подвозках, бегом покидали площадь порта. Некоторые просто убивали время, ожидая, что еще случится, или околачивались в ожидании заказанных такси. Многие просто бродили туда‑сюда с потерянным видом, растрепанные, в разодранной одежде. Некоторые самоуверенно улыбались, держа объемистые сумки и саквояжи: таких нередко сопровождали наемные телохранители. Все роились в огромном, шумном пространстве между аудиториумом и открытой площадью, над которой сияли звезды и яркая линия дальней стороны орбиталища.
Натянув капюшон так, чтобы скрыть лицо, Хорза протолкался сквозь строй охранников. Похоже, они даже на этом позднем этапе игры, перед самым уничтожением, все еще старались не допустить людей внутрь, так что на Хорзу никто не обратил внимания. Он оглядел бурлящую толпу – головы, шляпы, шлемы, оголовники, украшения. Как ему здесь догнать или хотя бы увидеть Крейклина? Мимо прошли четырехноги в форме, тащившие на носилках какого‑то высокого сановника. Хорза все еще пребывал в растерянности, когда на ногу ему наехало пневматическое колесо разъездного бара, пытавшегося всучить всем подряд свой товар.
– Не хотите ли наркочашу, господин? – сказала машина.
– Пошел в жопу, – ответил ей Хорза и направился следом за четырехногими, торопившимися к двери.
– Конечно, господин. Сухой, средний или?…
Хорза протискивался через толпу вслед за носильщиками. Пристроившись за ними, он легко добрался до дверей.
Снаружи было на удивление холодно. Хорза посмотрел по сторонам в поисках Крейклина, но увидел лишь собственное морозное дыхание. Толпа за пределами арены была такой же плотной и шумной, как и внутри. Люди хватали товары, продавали билеты, бесцельно шатались, озирались, пытались выклянчить деньги у незнакомцев, залезали в чужие карманы, посматривали в небеса или разглядывали что‑то внизу, в широких промежутках между зданиями. Машины ярким непрекращающимся потоком двигались по улицам или ревели в небесах, порой останавливались и, подобрав пассажиров, срывались с места.
У Хорзы рябило в глазах. Он заметил громадного наемного телохранителя – трехметрового гиганта в объемистом скафандре: тот держал в руках большое ружье и оглядывался с отсутствующим выражением на широком, бледном лице. Из‑под шлема у него торчали клочья ярко‑рыжих волос.
– Свободен? – спросил у него Хорза, совершая что‑то вроде гребков, чтобы добраться до гиганта сквозь группу людей, наблюдающих за схваткой каких‑то насекомых.
Широколицый мрачно кивнул и подошел к Хорзе.
– Да, свободен, – прогрохотал гигант.
– Держи сотую, – быстро сказал Хорза, суя монету великану в перчатку: там она показалась совсем крошечной. – Посади меня к себе на плечи. Я тут ищу кое‑кого.
– Ладно, – ответил человек после секундной паузы.
Он медленно встал на одно колено, упер ружье прикладом в землю, чтобы сохранить равновесие, и Хорза уселся ему на шею. Человек, не дожидаясь приказа, встал, подняв Хорзу высоко над головами толпы. Мутатор снова натянул капюшон чуть ли не на самый нос и принялся отыскивать фигуру в светлом костюме, хотя и понимал, что Крейклин мог переодеться или вообще покинуть площадь. Хорза почувствовал, как все нутро у него холодеет от безнадежности и отчаяния. Он пытался убедить себя, что не так уж и важно, потерял он Крейклина или нет, что он и сам может попасть в зону порта, а оттуда на всесистемник, на котором находится «Турбулентность чистого воздуха», но его нутро отказывалось этому верить, словно атмосфера игры и возбуждение последних часов перед катастрофой, царившее на орбиталище, в городе, на арене, изменили химию его тела. Он мог бы сосредоточиться на этом и заставить себя расслабиться, но времени не было. Нужно было искать Крейклина.
Он обшаривал глазами пестрое собрание людей, ждущих за оцеплением прибытия шаттлов, потом вспомнил мысль Крейклина о выброшенной на ветер крупной сумме. Он повернулся в другую сторону, принявшись разглядывать толпу в этом месте.
И Хорза увидел его. Капитан «Турбулентности чистого воздуха» стоял, набросив на свой костюм серый плащ, сложив руки на груди и расставив ноги, стоял метрах в тридцати от Хорзы, в очереди тех, кто ждал такси или автобуса. Хорза наклонился вперед и изогнулся так, что теперь смотрел в лицо телохранителю, свесившись головой вниз.
– Спасибо. Можешь меня опустить.
– У меня нет сдачи, – прогрохотал человек, нагибаясь.
Вибрация его голоса пробежала по телу Хорзы.
– Не надо. Оставь себе.
Хорза спрыгнул с гиганта, который пожал плечами. Хорза бросился в толпу, расталкивая людей, пробираясь к тому месту, где стоял Крейклин.
Терминал, прикрепленный к рукаву, показывал время: минус два с половиной часа. Хорза проталкивался, пропихивался, извинялся, просил прощения и на пути видел множество людей, поглядывающих на часы, терминалы и экраны, слышал множество синтезированных голосов, пропискивающих время, слышал нервные человеческие голоса, повторяющие услышанное.
Он добрался до очереди. В ней, к удивлению Хорзы, царил порядок. Потом он понял: это дело рук тех же самых охранников, что распоряжались внутри аудиториума. Крейклин стоял в самом начале очереди, и автобус был почти полон. За автобусом шли автомобили, колесные и на воздушной подушке. Крейклин указал на один из них охраннику с электронной записной книжкой в руке.
Хорза посмотрел на стоящих в очереди людей – их было несколько сотен. Если он присоединится к ним, то потеряет Крейклина. Он быстро оглянулся, соображая, что еще можно предпринять.
Кто‑то врезался в него сзади, Хорза повернулся на голоса и крики – и увидел двух ярко одетых людей. Женщина в маске и в облегающем серебристом платье кричала, визжа, на маленького, недоумевающего длинноволосого человечка, облаченного лишь в замысловатые петли темно‑зеленых бечевок. Женщина что‑то неразборчиво кричала ему, лупила его ладонями, а он отступал, тряся головой. Люди наблюдали за этой сценой. Хорза проверил, не украли ли у него что‑нибудь, потом снова оглянулся – нет ли поблизости какого‑нибудь транспорта или левого таксера.
Над головами шумно пролетел самолет и сбросил листовки, написанные на неизвестном Хорзе языке.
– … Сарбл, – сказал человек с прозрачной кожей своему спутнику, когда они, протиснувшись сквозь толпу, проходили мимо Хорзы.
Человек пытался на ходу посмотреть на экран своего миниатюрного терминала. Хорза ухватил взглядом что‑то поразившее его. Он настроил свой терминал на тот же канал.
Там показывали нечто, похожее на происшествие, которое Хорза наблюдал в аудиториуме несколькими часами ранее: потасовку на балконе над ним, когда он услышал, что Сарбл а Глаза схватили охранники. Хорза нахмурился и поднес экран на своем рукаве поближе к глазам.
Это было тоже место, тоже происшествие, показанное почти точно с того места, под тем же углом и с того же расстояния, что видел Хорза. Он сморщился, глядя на экран и пытаясь сообразить, откуда снимался этот сюжет. Наконец потасовка закончилась, вместо нее пошли сделанные скрытой камерой съемки каких‑то эксцентричных существ, развлекающихся в аудиториуме, где все еще продолжалась игра.
«… Если бы я встал, – подумал Хорза, – и отошел чуть в сторону…»
Это была женщина.
Беловолосая женщина, на которую он обратил внимание раньше, – она стояла в самой высокой точке и поправляла на себе тиару, она была на этом самом балконе и стояла рядом с креслом Хорзы, когда происходила потасовка. Она и была Сарблом Глазом, а человек, которого схватили и увели, – обманкой, подсадной уткой.
Хорза щелкнул по экрану, улыбнулся, тряхнул головой, словно чтобы выкинуть из мыслей это небольшое бесполезное открытие. Ему нужен был какой‑нибудь транспорт.
Он стал быстро пробираться сквозь толпу, мимо людей, стоящих группами, рядами, ждущих в очередях, – он искал свободный транспорт, открытую дверь, ищущий взгляд левого перевозчика. Краем глаза он увидел очередь, в которой был Крейклин. Капитан «ТЧВ» стоял у дверей автомобиля, споря о чем‑то с водителем и двумя людьми из очереди.
Тошнота подступила Хорзе к горлу. Он начал потеть. Ему захотелось растолкать, разбросать всех, кто толпился вокруг него, раскидать их куда подальше. Он вернулся назад. Придется рискнуть и попытаться подкупить охранников, чтобы просочиться в начало очереди, ближе к Крейклину. Он был в пяти метрах от очереди, когда Крейклин и двое других прекратили спорить и сели в такси, которое тут же тронулось. Хорза проводил его взглядом, чувствуя, как внутри у него все опустилось, как сжались кулаки. Тут он снова увидел беловолосую женщину. На ней был синий плащ с капюшоном, но капюшон свалился с головы, когда женщина протискивалась из толпы на дорогу: там ее высокий спутник обнял ее за плечи и махнул рукой в сторону площади. Женщина снова накинула капюшон на голову.
Хорза сунул руку в карман, нащупал пистолет и подошел к этой паре. Из темноты вынырнул гладкий матово‑черный автомобиль на воздушной подушке и с шипением остановился перед ними. Хорза быстро шагнул вперед, когда боковая дверь АВП распахнулась и женщина, которая была Сарблом Глазом, нагнулась, чтобы войти внутрь.
Хорза постучал по плечу женщину, которая резко обернулась к нему. Ему навстречу бросился высокий, и Хорза, не вынимая руку из кармана, поднял ее и сунул вперед – так, чтобы пистолет уперся в бок высокого. Тот остановился, в неуверенности опустил голову, женщина замерла, поставив одну ногу на порог двери воздухоплана.
– Мне кажется, вам надо туда же, куда и мне, – быстро сказал Хорза. – Я знаю, кто вы. – Он кивнул женщине. – Знаю, что это у вас за штука на голове. Мне нужно только добраться до порта. Больше ничего. Никакого шума. – Он кивнул на охранников и на длинную очередь.
Женщина посмотрела на высокого, потом на Хорзу и медленно сделала шаг назад.
– Хорошо. После вас.
– Нет, сначала вы. – Хорза пошевелил рукой в кармане.
Женщина улыбнулась, пожала плечами и вошла внутрь. За ней последовали высокий и Хорза.
– Кто он такой?… – начала было водитель, свирепого вида лысая женщина.
– Гость, – сказала ей Сарбл. – Поехали. АВП тронулся с места.
– Прямо, – сказал Хорза. – И как можно скорее. Я ищу колесный автомобиль красного цвета.
Он вытащил пистолет из кармана и направил его в сторону Сарбла Глаза и высокого человека. АВП набрал скорость.
– Я же тебе говорил, что они выпустили в эфир этот репортаж слишком рано, – прошипел высокий хриплым, тонким голосом.
Сарбл пожала плечами. Хорза улыбался и время от времени поглядывал в окно на движущиеся вокруг транспортные средства, но краем глаза продолжал наблюдать за Сарблом и высоким.
– Просто не повезло, – сказала Сарбл. – Я с этим парнем и там, внутри, несколько раз сталкивалась.
– Так, значит, вы и в самом деле Сарбл? – спросил Хорза у женщины.
Та не повернулась к нему и не ответила.
– Слушайте, – сказал высокий, поворачиваясь к Хорзе, – мы отвезем вас в аэропорт, если ваш красный автомобиль направляется именно туда, но не вздумайте что‑нибудь предпринять. Если будет нужно, мы окажем сопротивление. Умереть я не боюсь.
Голос высокого звучал испуганно и в то же время рассерженно; его желтовато‑белое лицо было как у ребенка, готового заплакать.
– Вы меня убедили, – усмехнулся Хорза. – Только почему бы нам не поискать красную машину? Три колеса, четыре двери, водитель, трое пассажиров сзади. Мы его не упустим.
Высокий прикусил губу. Хорза сделал короткое движение пистолетом, приказывая высокому – смотри, мол, вперед.
– Этот, что ли? – спросила лысая женщина за рулем.
Хорза посмотрел на машину, на которую она показывала. Похоже, именно эта.
– Да. Следуйте за ним. Только не вплотную. АВП немного сбросил газ.
Они въехали в район порта. Вдалеке были видны прожектора на кранах и вышках, по обеим сторонам дороги стояли автомобили, АВП и даже световые шаттлы. Красная машина теперь была совсем близко – она сбросила скорость перед двумя автобусами на воздушной подушке, замешкавшимися на некрутом подъеме. Двигатель их АВП на подъеме тоже заработал с натугой.
Красная машина съехала с главной дороги на протяженный изогнутый съезд, по обеим сторонам которого поблескивала темная вода.
– Так вы и в самом деле Сарбл? – спросил Хорза у беловолосой женщины, которая так ни разу и не повернулась к нему. – Это вас я видел раньше у зала? Или нет? Может, Сарбл – это сразу несколько человек?
Пассажиры в машине ничего не ответили. Хорза улыбнулся, внимательно наблюдая за ними, – улыбался и кивал он почти незаметно, обращаясь к себе. В АВП воцарилось молчание. Слышались только завывания ветра.
Красная машина свернула с дороги и поехала вдоль огороженного бульвара, мимо высоких кранов и освещенных скоплений всевозможных машин, потом помчалась но дороге, по сторонам которой стояли темные здания складов. У небольшого причала она начала замедлять ход.
– Притормозите, – сказал Хорза.
Лысая женщина сбросила газ, в то время как автомобиль медленно направлялся к причалу под квадратными опорами портального крана.
Красная машина подрулила к ярко освещенному зданию. Вращавшийся наверху щит светился буквами на разных языках: «ВЪЕЗД НА СУБПЛОЩАДКУ 54».
– Отлично. Стоп, – сказал Хорза. АВП остановился, чуть осев на своей «юбке». – Спасибо.
Хорза вышел, не спуская глаз с высокого человека и беловолосой женщины.
– Вам повезло, что вы не сделали никаких глупостей, – сердито сказал высокий, тряхнув головой; глаза его заблестели.
– Знаю, – ответил Хорза. – Счастливо оставаться. Он подмигнул беловолосой. Та повернулась к нему, и ему показалось, что она сделала неприличный жест, выставив палец. АВП приподнялся, рванулся вперед, потом заложил вираж и унесся в обратном направлении. Хорза снова повернулся к субплощадке, на которой располагался освещенный вход в шахту. Рядом с ним хорошо были видны силуэты трех человек, вышедших из машины. Один из них, как показалось Хорзе, повернул голову и посмотрел на него. Хорза не был в этом точно уверен, но все же отпрянул назад и спрятался в тени портального крана.
Двое из троих вошли в большую трубу, которая вела внутрь, и исчезли. Третий – кажется, это и был Крейклин – направился к боковой стенке причала.
Хорза снова нащупал пистолет в кармане и поспешил следом за Крейклином, прячась в тени крана – теперь уже другого.
От причала донесся рев, вроде того, что издал, уносясь прочь, АВП Сарбла, только этот звучал гораздо громче и басовитей.
Морской терминал заполнили огни и брызги, когда огромное судно на воздушной подушке вошло туда из просторов черного океана. Подсвеченные сиянием звезд, мерцанием дневной стороны орбиталища и огнями самого судна, водяные брызги, молочно фосфоресцируя, вздыбились в воздух. Гигантский аппарат неуклюже притиснулся к стенке причала, и его двигатели взревели. В море за кораблем Хорза увидел еще пару облаков, также подсвеченных изнутри мигающими огнями. Первое судно, медленно подойдя к причалу, осветило его фейерверком с палубы. Хорза разглядел гигантские окна; внутри, похоже, танцевали. Он посмотрел вдоль стенки причала – тот, за кем он следовал, поднимался по ступеням мостка, перекинутого на другую сторону. Хорза бесшумно побежал за ним, петляя между опор кранов и перепрыгивая через бухты толстых тросов. Огни судна мерцали на фоне темной массы кранов; между бетонными стенами эхом отдавался рев двигателей и вой лопастей.
Словно для того чтобы подчеркнуть сравнительную примитивность этой сцены, вперед рванулся небольшой аппарат (темный, почти бесшумный, если не считать оглушительного хлопка на границе атмосферы): он резко набрал высоту и исчез в ночном небе, еще раз обозначившись темной точкой на фоне дневной стороны орбиталища. Хорза проводил аппарат взглядом и посмотрел на человека, который спешил по мостику, освещенному мигающими огнями судна на воздушной подушке: то все еще неторопливо подходило к месту стоянки. Второе судно маневрировало перед причалом.
Хорза подошел к ступенькам узкого висячего мостика. Человек в сером плаще с походкой Крейклина добрался примерно до его середины. Хорзе плохо было видно, что там, на другой стороне причала, но он подозревал, что вполне может упустить преследуемого, если позволит ему перебраться на ту сторону, прежде чем сам окажется наверху. Возможно, человек (Крейклин, если только это был он) догадался об этом. Хорза подозревал, что преследуемый знает о погоне, и побежал по мостику, который слегка раскачивался под его ногами. Почти прямо под собой он видел огни гигантского судна, слышал его рев; воздух был насыщен темными брызгами, вздымавшимися из мелководья причального ковша. Человек впереди не оглядывался на Хорзу, хотя, видимо, не мог не чувствовать шагов преследователя, раскачивающих мостик вместе с его собственными.
Преследуемый сошел с мостика, и Хорза, потеряв его из виду, припустил бегом, держа перед собой пистолет. Судно на воздушной подушке внизу гнало во все стороны напитанный влагой воздух, отчего Хорза изрядно промок. Оттуда доносилась громкая музыка, которую не мог заглушить даже рев двигателей. Хорза скользнул, преодолевая последние метры мостика, и стал быстро спускаться по винтовой лестнице к стенке причала.
Под ступеньками из темноты выплыло что‑то и ударило его в лицо. За этим сразу же последовал удар по спине и затылку. Хорза упал на что‑то жесткое, недоумевая, что случилось, а тем временем над ним вспыхнул свет, воздух ревел и ревел в ушах, где‑то играла музыка. Яркий свет бил Хорзе прямо в глаза. С его головы сорвали капюшон.
Он услышал изумленный вскрик человека, который сорвал капюшон, и увидел, что на него смотрит его же собственное лицо. (Кто ты?) Если так оно и было на самом деле, то человек в этот момент был уязвим, оцепенев на несколько секунд (Кто я?)… У Хорзы хватило сил, чтобы нанести резкий удар ногой, одновременно выбросив вперед руки и ухватив того, другого, за одежду.
Голень его при этом уткнулась в пах противника, и тот стал переваливаться через плечи Хорзы к краю причала. Потом Хорза почувствовал, как его ухватили за плечи, и, когда противник упал на землю рядом с ним, Хорзу потащило…
Его потащило вдоль причала; человек приземлился прямо на ограждение и свалился вниз, увлекая за собой Хорзу. Оба падали.
Он видел огни, потом тень, он цеплялся за плащ или костюм человека одной рукой и чувствовал его руку на своем плече. Они падали; какая глубина у причальной стенки? Шум ветра. Прислушайся к звуку…
Он почувствовал двойной удар. Он ударился об воду, потом обо что‑то более жесткое, в оглушительном столкновении жидкости и тела. Вода была холодная, шею ломило. Он молотил руками по воде, не понимая, где верх, где низ, еще не очухавшись от ударов по голове. Потом что‑то потащило его. Он нанес удар, попал во что‑то мягкое, потом потянулся вверх и обнаружил, что стоит по пояс в воде, шатаясь, едва не падая вперед. Невыносимые шум и свет, воздух, наполненный брызгами, – настоящий ад; и к тому же кто‑то повис на нем.
Хорза снова ударил наугад. Брызги на мгновение рассеялись, и он увидел справа, метрах в двух, стенку причала, а прямо перед собой, всего метрах в пяти‑шести, – медленно удаляющуюся корму гигантского судна. Мощная струя горячего маслянистого воздуха сбила Хорзу с ног, и он снова упал, подняв тучу брызг. Рука, державшая его, разжалась, и он продолжил падать, погрузившись на сей раз под воду.
Хорза успел подняться вовремя, чтобы увидеть, как его противник удаляется сквозь туман брызг следом за медленно двигающимся судном. Он тоже попытался бежать, но вода была слишком глубока, и он изо всех сил переставлял ноги, но продвигался вперед еле‑еле – не бег, а кошмар. Тогда он наклонился вперед, чтобы его собственный вес способствовал движению. Нелепо раскачиваясь из стороны в сторону, он шагал за человеком в сером плаще, загребая ладонями, как веслами, чтобы ускориться. Голова у него кружилась, спина, лицо и шея сильно болели, перед глазами плыл туман, но он тем не менее продолжал преследование. Человек, которого он пытался догнать, казалось, был больше настроен улизнуть, чем остановиться и дать бой.
Выхлопные газы продолжавшего двигаться судна с бубнящим звуком пробили еще одну дыру в туче брызг. Обнажилась часть кормы над луковицей кожуха, на три метра выступавшего из воды. Сначала человек перед Хорзой, а потом и он сам были отброшены назад горячей струей душных паров. Становилось мельче. Хорза обнаружил, что теперь может поднимать ноги выше над водой и идти быстрее. Шум и брызги снова обдали его, и на мгновение Хорза потерял преследуемого из вида; потом все рассеялось, и он увидел, что огромное судно на воздушной подушке висит над сухим бетоном. Стенки причала высоко поднимались по обеим сторонам, но воды и брызг почти уже не было. Человек впереди пробирался к коротенькому пандусу, который вел из воды (доходившей здесь до колена) на сухой бетон. Он чуть не упал, споткнувшись, потом трусцой припустил за судном, которое над бетоном двигалось быстрее.
Наконец Хорза выбрался из воды и побежал за человеком, за влажным серым плащом, развевающимся на бегу.
Человек споткнулся, упал и перевернулся. Когда он начал вставать, Хорза набросился на него и ударил в лицо, но помешал свет, бивший Хорзе в глаза: он промахнулся. Человек лягнул Хорзу и вновь попытался вырваться. Хорза бросился на землю и, ухватив противника за ноги, повалил его. Мокрый плащ накрыл лицо преследуемого. Хорза на всех четырех метнулся вперед и перевернул упавшего с живота на спину. Да, это был Крейклин. Хорза занес руку для удара. Бледное выбритое лицо под ним – плохо освещенное, так как свет от огней закрывала спина Хорзы, – было искажено ужасом. Сзади вновь раздался оглушительный рев, и Крейклин закричал, глядя не на человека с его собственным лицом, а на что‑то за ним и над ним. Хорза резко развернулся.
На него наезжала черная масса, извергающая фонтан брызг; наверху мигали огни. Завывала сирена. Потом сокрушительная громада оказалась над Хорзой, ударила его, расплющила, барабанные перепонки чуть не лопались от невыносимого шума и давления, давления, давления… Хорза услышал булькающий звук: его впечатало в грудь Крейклина, их обоих терло о бетон, словно кто‑то пытался раздавить насекомое огромным большим пальцем.
Это было второе судно, двигавшееся вслед за первым.
И вдруг резко – тело при этом с головы до пят пронзила боль – словно какой‑то гигант попытался вымести его с пола огромной жесткой метлой; давление прекратилось. Вместо него пришли полная темнота, шум, от которого грозил лопнуть череп, и давление вихревого, сокрушительного потока воздуха.
Они оказались под «юбкой» огромного судна, которое находилось прямо над ними и то ли медленно двигалось вперед (понять это из‑за темноты было невозможно), то ли застыло над бетонным полом, видимо готовясь опуститься, что неминуемо привело бы к гибели обоих.
Удар, который словно входил составной частью в затянувшуюся на Хорзе удавку боли, пришелся в ухо и отшвырнул мутатора в сторону. Он перекатился по шершавой поверхности бетона, развернулся на локте со всей быстротой, на какую был способен, уперся одной ногой, а другой нанес ответный удар туда, откуда получил по уху. Левая нога его попала во что‑то податливое.
Он вскочил на ноги, пригибаясь и уворачиваясь от вращающихся лопаток над головой. В вихрях и потоках горячего маслянистого воздуха он чувствовал себя, как лодчонка, попавшая в шторм, как марионетка, управляемая пьяницей. Он нетвердо поплелся вперед и выставил руки, саданув при этом Крейклина. Оба снова начали падать, и тогда Хорза, чуть отпрянув назад, изо всех сил нанес удар туда, где, по идее, должна была быть голова противника. Кулак встретил на своем пути кость, но куда пришелся удар, Хорза не понял. Он откинулся назад – на тот случай, если последует ответ. Уши у него трещали, голова раскалывалась, глаза вибрировали в глазницах. Хорзе показалось, что он оглох, но при этом он ощущал биение в груди и горле, отчего легкие словно отключились; он начал задыхаться, глотая ртом воздух. Наконец он различил вокруг едва видимую полоску света, словно они находились под средней частью корпуса судна на воздушной подушке. Хорза увидел что‑то – темный участок в полоске света – и нырнул туда, заведя ноги чуть вверх. Он снова упал, и темный участок исчез.
Его сбила с ног мощная, направленная вниз струя воздуха, и он сильно ударился о бетон, споткнувшись о Крейклина, который лежал там, где его настиг последний удар Хорзы. Еще один тычок пришелся Хорзе по голове, но оказался слабым и почти безболезненным. Хорза вытянул руку, нащупал голову Крейклина, приподнял ее и шарахнул о бетонный пол, потом еще раз. Крейклин пытался сопротивляться, руки его бессильно молотили Хорзу по груди и плечам. Полоса света, обводившая неясные темные очертания на земле, расширялась и делалась ближе. Хорза ударил Крейклина головой о бетон еще раз, а йотом распростерся на земле. Задняя кромка кожуха процарапала ему спину; ребра стонали, на голове словно кто‑то стоял. Потом все кончилось, и они снова оказались на открытом воздухе.
Огромное судно с ревом поплыло дальше, оставляя после себя ниспадающие брызги. В пятидесяти метрах от причала было еще одно, и оно приближалось.
Крейклин неподвижно лежал на бетонном дне, метрах в двух от Хорзы.
Хорза встал на четвереньки, подполз к своему противнику и заглянул ему в глаза – те слегка шевельнулись.
– Я Хорза! Хорза! – прокричал он, но сам не услышал своего голоса.
Он потряс головой и с гримасой разочарования на лице (с гримасой, которая даже не принадлежала ему и стала последним, что видел настоящий Крейклин) ухватил голову лежащего на бетоне человека и резко крутанул ее, сломав Крейклину шею точно так же, как сломал шею Заллину.
Он успел оттащить тело к стенке причала как раз вовремя, чтобы убраться с пути третьего и последнего судна. Высокая «юбка» прошла в двух метрах от того места, где он полулежал, полусидел, привалившись спиной к холодной влажной стенке, исходя потом и тяжело дыша. Рот его был открыт, сердце бешено колотилось.
Он раздел Крейклина, снял с него плащ и светлый комбинезон, потом стянул с себя собственную продранную куртку и окровавленные штаны и надел те, что были на убитом. Сняв кольцо с мизинца на правой руке Крейклина, он надорвал себе кожу в том месте, где запястье переходит в ладонь. Кожа сошла чисто, отслоившись с его руки от запястья до кончиков пальцев. Куском влажной материи Хорза протер безжизненную бледную ладонь на правой руке Крейклина, приложил к ней снятую кожу, сильно прижал, потом аккуратно отделил и вернул на свою собственную руку. То же самое он проделал с левой рукой.
Было холодно, и Хорзе показалось, что на эту операцию у него ушло немало времени и сил. Наконец, когда три громадных судна на воздушной подушке остановились приблизительно в полукилометре от Хорзы и начали высаживать пассажиров, он поднялся наверх по металлическим ступеням в стенке причала. Руки и ноги у него дрожали.
Он полежал немного, потом встал, вскарабкался по винтовой лестнице, перебрался по мостику на другую сторону ковша и вошел в круглое здание‑накопитель. Ярко одетые, возбужденные люди – недавние пассажиры, еще дышавшие компанейской атмосферой путешествия, – притихли, увидев Хорзу у дверей лифта, который должен был, опустившись на полкилометра, доставить их в космопорт. Хорза плохо слышал, но видел их встревоженные взгляды, ощущал то чувство неловкости, которое они испытывали, глядя на его побитое, окровавленное лицо и драную, мокрую одежду.
Наконец лифт прибыл. Пассажиры вошли внутрь, а вместе с ними, держась за стену, ввалился и Хорза. Кто‑то помог ему, поддержал под руку; он благодарно кивнул. Люди сказали что‑то, но Хорза услышал лишь нечто вроде отдаленного грохота, попытался улыбнуться и снова кивнул. Лифт полетел вниз.
Нижняя сторона приветствовала их простором, который сперва показался Хорзе звездным небом. Но вскоре он понял, что это усеянная точками огней поверхность космического корабля громадных размеров. Хорза мало того что не видел таких кораблей прежде – он и не слышал о них. Судя по всему, это был демилитаризованный корабль Культуры «Цели изобретения». Хорзу мало волновало название: главное – чтобы здесь он смог найти «ТЧВ» и попасть на его борт.
Кабина лифта остановилась в прозрачной трубе над сферической площадкой, висевшей в вакууме в сотне метров под основанием орбиталища; через нее попадали в другие помещения космопорта. От этой сферы во всех направлениях расходились мостки и трубчатые туннели, ведущие к трапам и открытым и закрытым причалам порта. Все двери на закрытые причалы – где можно было совершать работы на поверхности кораблей в условиях атмосферы, – были распахнуты. Открытые причалы (с доступом через шлюзовые камеры), где корабли только швартовались, сейчас были пусты. Вместо множества судов прямо под сферической площадкой расположился бывший всесистемный корабль Культуры «Цели изобретения», по размерам примерно равный всему порту. С широкой, плоской верхушкой, он уходил во все стороны на многие километры, почти полностью закрывая вид звездного неба. Но зато его поверхность посверкивала собственными огоньками в тех местах, где корабль трапами и туннелями был соединен с портом.
У Хорзы опять закружилась голова, на сей раз от безмерной громадности корабля. Он никогда в жизни еще не видел всесистемника и уж конечно не бывал внутри него. Он знал об их существовании и назначении, но только теперь по‑настоящему оценил их создателей. Теоретически этот корабль больше уже не был частью Культуры; Хорза знал, что корабль демилитаризован, лишен большей части оборудования и Разума или Разумов, которые обычно им управляли. Но и одного корпуса было достаточно, чтобы произвести на смотрящего неизгладимое впечатление.
Всесистемные корабли были чем‑то вроде замкнутых миров. Они представляли собой нечто большее, чем просто громадные корабли, и были обиталищами, университетами, фабриками, музеями, доками, библиотеками, даже передвижными выставочными центрами. Они представляли Культуру – они были Культурой. Практически все, что можно было делать где‑либо в пределах Культуры, можно было делать на всесистемном корабле. На них могло производиться все, что производилось в Культуре, они вмещали все знания, накопленные Культурой за все время ее существования, несли на себе или могли создавать любое вообразимое оборудование для любого мыслимого сооружения и непрерывно изготовляли корабли меньших размеров. Обычно они служили экспедиционными кораблями Контакта, а теперь были превращены в боевые суда. Личный состав всесистемных кораблей исчислялся миллионами человек, а создаваемые на их борту корабли комплектовались за счет естественного прироста экипажа всесистемников. Автономные, самодостаточные, высокопроизводительные и – по крайней мере, в мирное время, – постоянно обменивающиеся информацией, они были посланцами Культуры, ее самыми заметными гражданами, ее технологическими и интеллектуальными витринами. Чтобы впечатлиться и поразиться ошеломляющим масштабом и необыкновенной мощью Культуры, не было нужды тащиться с задворков галактики на какую‑нибудь далекую планету‑прародину: всю Культуру прямо к вашим дверям мог доставить один всесистемный корабль…
Хорза последовал за ярко одетой толпой через приемную площадку, кишащую людьми. Там было несколько человек в форме, но они никого не останавливали. Хорза словно пребывал в трансе, чувствуя себя пассажиром в собственном теле, а пьяный кукловод, в чьих руках он, казалось, находился раньше, немного протрезвел и вел его сквозь толпу к дверям другого лифта. Хорза тряхнул головой, пытаясь прогнать из нее туман, но это движение отдалось болью. Слух возвращался к нему очень медленно.
Он посмотрел на свои руки и, решив содрать с ладоней дактилокожу, стал тереть их о лацканы своего костюма, пока кожа не скаталась и не упала на пол коридора.
Пассажиры второго лифта, выйдя из кабины, оказались прямо в космическом корабле. Люди разошлись по широким, выкрашенным в пастельные цвета коридорам с высокими потолками. Хорза посмотрел в одну сторону, затем в другую, а лифт тем временем направился назад к приемной площадке. К нему подплыл маленький автономник, размером и формой напоминающий стандартный скафандровый ранец, и Хорза, смерив его оценивающим взглядом, спросил себя: это машина Культуры или нет?
– Прошу прощения, с вами все в порядке? – спросила машина.
Голос у нее был равнодушный, но не враждебный – Хорза слышал это.
– Я потерялся, – сказал Хорза слишком громко. – Потерялся, – повторил он потише, но почти не услышал себя.
Он понимал, что его слегка качает. Вода просачивалась в ботинки и капала с мокрой одежды на мягкую абсорбирующую поверхность под его ногами.
– И куда вам нужно? – спросил автономник.
– На корабль, который называется… – Хорза закрыл глаза в усталом отчаянии. Он не хотел сообщать настоящее название. – «Блеф нищего».
Автономник помолчал с секунду, потом сказал:
– Боюсь, что такого корабля на борту нет. Может быть, он на площадке порта, а не на «Целях».
– Это старый хронийский штурмовик, – устало сказал Хорза, высматривая, куда бы сесть.
Он увидел несколько сидений, выступавших из стены в нескольких метрах от него, и направился туда. Автономник последовал за ним, опустившись немного – так, чтобы быть на уровне глаз Хорзы.
– Метров сто длиной, – продолжал мутатор, уже не заботясь о том, правду он говорит или нет. – Его ремонтировали местные докеры. Там были какие‑то повреждения гипердвигателя.
– Вот как. Кажется, я знаю, что вам нужно. Это приблизительно по прямой отсюда. У меня нет сведений о его названии, но, похоже, это то, что вам нужно. Вы доберетесь туда сами или вас проводить?
– Не уверен, что доберусь сам, – откровенно признался Хорза.
– Постойте‑ка. – Автономник несколько мгновений молча парил перед Хорзой, потом сказал: – Тогда идите за мной. Тут есть транспортная труба палубой ниже.
Машина отплыла назад, указывая, куда им нужно направляться, при помощи дымчатого поля, выдвинутого из корпуса. Хорза поднялся и пошел следом за ней.
Они вошли в небольшую открытую антигравитационную шахту, потом пересекли широкий открытый участок, где стояли несколько колесных транспортных средств, использовавшихся на орбиталище; всего несколько образцов, сохраненных для будущих поколений, объяснил автономник. На борту «Целей» уже был один мегакорабль, причаленный в одной из общих бухт внизу, в днище всесистемного, тринадцатью километрами ниже. Хорза не знал, верить или нет.
В дальней стороне ангара оказался еще один коридор, через который они попали в цилиндр диаметром метра три и длиной – около шести. Дверь цилиндра закрылась, сам он сместился вбок, и его тут же затянуло в темный туннель. Внутри цилиндра горел приглушенный свет. Автономник объяснил, что окна затемнены, потому что если пассажир не привык, то движение кабины по всесистемнику может вызвать у него неприятные ощущения – из‑за высокой скорости, а также и из‑за резких смен направления, видимых для глаза, но не воспринимаемых телом. Хорза Тяжело опустился на одно из откидных сидений в середине цилиндра, но всего на несколько секунд.
– Вот мы и прибыли. Малая парковочная бухта номер двадцать семь четыреста девяносто два – на случай, если она вам опять понадобится. Внутренний уровень эс‑десять правый. До свидания.
Дверь цилиндра поехала вниз, открываясь. Хорза кивнул автономнику и вышел в коридор с прямыми прозрачными стенами. Дверь закрылась, машина исчезла из вида. У Хорзы возникло ощущение, что она пронеслась мимо него, но это произошло так быстро, что он вполне мог ошибиться. К тому же перед глазами у него все еще стоял туман.
Он посмотрел направо. За стенами коридора был чистый воздух – на километры вокруг. Высоко наверху виднелось что‑то вроде крыши с легким намеком на клочковатые облака. В воздухе двигалось несколько небольших кораблей. На одном уровне с Хорзой, но довольно далеко – отчего они просматривались словно сквозь дымку и казались огромными – располагались ангары: один за другим, один за другим, один за другим. Бухты, парковки, ангары – не важно, как их называть – разместились на пространстве в десятки квадратных километров, отчего у Хорзы закружилась голова: он был поражен гигантскими размерами корабля. Его мозг произвел повторную оценку; Хорза моргнул и тряхнул головой, но видение не рассеялось. Корабли двигались, огни мигали, слой облаков далеко внизу еще больше затуманивал вид, если смотреть в ту сторону, а рядом с коридором, в котором стоял Хорза, что‑то промелькнуло со свистом – то был корабль длиной метров в триста. Корабль пролетел по уровню, на котором находился Хорза, где‑то вдалеке сделал левый поворот, изящно лег на борт и исчез в другом коридоре, ярко освещенном и обширном, который, похоже, располагался под прямым углом к тому, из которого смотрел Хорза. В другой стороне (там, откуда появился корабль) виднелась стена, поначалу показавшаяся Хорзе голой. Он присмотрелся и протер глаза. Теперь было видно, что стена равномерно испещрена точками света: тысячи и тысячи окон, огней и балконов. Небольшие корабли курсировали перед стеной, транспортные кабины носились во всех направлениях.
Хорза не мог больше этого выносить. Он посмотрел налево и увидел ровный пандус, ведущий под трубу, в которой двигалась кабина. Он поплелся туда – в приветливое, уютное пространство малой бухты, имевшей всего двести метров в длину.

Хорза готов был расплакаться. Старый корабль стоял на трех коротких ногах ровно посреди бухты, вокруг был разбросан какой‑то инструмент. Никого в бухте Хорза не видел – одно оборудование. «ТЧВ» выглядел старым и побитым, но был цел и невредим. Ремонт то ли еще не начался, то ли уже закончился. Главный лифт трюма был опущен и стоял на ровной белой поверхности палубы. Хорза подошел к нему и увидел легкую лестницу, ведущую в ярко освещенный трюм. На его запястье вдруг село какое‑то маленькое насекомое. Хорза хлопнул по нему ладонью, но оно улетело. Как это негигиенично со стороны Культуры, рассеянно подумал он, – пускают всякую живность на борт своих безупречно чистых кораблей. Но, по крайней мере официально, «Цели» больше уже не были кораблем Культуры. Хорза устало поднялся по лестнице. Мокрый плащ тянул его назад, ботинки отвратительно хлюпали.
В трюме стоял знакомый запах, но без шаттла здесь возникало ощущение непривычного простора. Никого не увидев, Хорза поднялся в жилой отсек. Идя по коридору к столовой, он спрашивал себя, кто остался в живых, а кто погиб, что изменилось – если изменилось, конечно. Он покинул «ТЧВ» всего три дня назад, а казалось, что прошло три года. Он уже был почти у каюты Йелсон, когда ее дверь резко открылась.
Изнутри высунулась светловолосая голова Йелсон, на лице у нее стало изображаться удивление, даже радость. Хорза остановился.
– Хо… – Йелсон оборвала свою речь на полуслове, потом нахмурилась, оглядев его, покачала головой и, пробормотав что‑то, исчезла в своей каюте.
Хорза стоял у дверей и радовался тому, что она жива, сознавая в то же время, что походка у него неправильная, не крейклиновская, а шаги звучат, как шаги Хорзы. Из двери Йелсон появилась рука – она натягивала на себя легкий халатик. Потом она вышла и, уперев руки в бока, встала в коридоре, глядя на человека, которого считала Крейклином. Ее худое, строгое лицо выражало озабоченность, но главным образом – настороженность. Хорза спрятал за спину руку с отсутствующим пальцем.
– Что с тобой приключилось, черт возьми? – сказала она.
– Драка. А что – неважно выгляжу? – Он настроил свой голос на нужный тембр.
Они стояли, разглядывая друг друга.
– Если тебе нужна помощь… – начала было она, но Хорза помотал головой:
– Сам.
Йелсон кивнула, на лице ее появилась полуулыбка, она оглядела его с ног до головы.
– Ну, ладно, все в порядке. Ты сам. – Она показала большим пальцем себе за спину в направлении столовой. – Твой новый рекрут только что принес на борт свои шмотки. Она ждет тебя в столовой, хотя, если ты пойдешь к ней в таком виде, она может и передумать.
Хорза кивнул. Йелсон пожала плечами, повернулась и пошла по коридору через столовую на капитанский мостик. Хорза последовал за ней.
– Наш замечательный капитан, – сказала она кому‑то в столовой, проходя дальше.
Хорза помедлил у дверей каюты Крейклина, потом прошел вперед и просунул голову в дверь столовой.
У дальнего от него конца стола сидела женщина, положив скрещенные ноги на стул. Над ней был включен экран: казалось, она только что смотрела, как сотни небольших буксиров, сгрудившихся под мегакораблем и вокруг него, поднимают его из воды. В них сразу узнавались древние машины Культуры. Когда Хорза просунул голову в дверь, женщина уже отвернулась от картинки и смотрела в сторону Хорзы.
Она была стройной, высокой и бледной. Вид у нее был спортивный, глаза черными; лицо ее при виде помятого человека, смотревшего на нее от дверей, стало принимать удивленное выражение. На женщине был легкий скафандр, шлем от которого лежал на столе. Голова, ниже линии коротко подстриженных волос, была обвязана красной банданой.
– Капитан Крейклин, – сказал она, скидывая ноги со стула и наклоняясь вперед; она посмотрела на него потрясенным и сочувственным взглядом. – Что случилось?
Хорза попытался было ответить, но в горле у него пересохло. Он не мог поверить своим глазам. Губы у него дрогнули, и он облизнул их сухим языком. Женщина начала вставать со стула, но он вытянул вперед руку, жестом предложив ей оставаться на месте. Она села обратно, и ему удалось выдавить из себя:
– Со мной все в порядке. Мы поговорим попозже. А вы… вы оставайтесь пока здесь.
Сказав это, он потащился по коридору к каюте Крейклина и приложил кольцо к замку. Дверь распахнулась. Он вошел в каюту, едва не падая.
В каком‑то полуобморочном состоянии Хорза закрыл дверь, замер, глядя на переборку, потом медленно сел на пол.
Он знал, что оглушен, что перед глазами у него по‑прежнему туман и со слухом нелады. Он знал, что это невозможно, а если возможно, то ничего хорошего не будет, но сомнений у него не было, ни малейших. Как не было у него сомнений и относительно Крейклина, когда тот поднялся на арену по пандусу, ведущему к столу игры в Ущерб.
Будто ему мало было потрясений сегодняшнего вечера, а тут еще эта женщина, сидящая в столовой; это зрелище окончательно вывело его из равновесия, и мозг просто отказывался работать. Что ему теперь делать? Никаких мыслей на этот счет у него не было. Пережитое им потрясение все еще блокировало умственную деятельность. То, что он увидел в столовой, словно впечаталось в его память.
За столом сидела Перостек Бальведа.

8
«ЦЕЛИ ИЗОБРЕТЕНИЯ»

«Может, она клон, – думал Хорза. – Может, это совпадение». Он сидел на полу крейклиновской – теперь его – каюты, уставясь на дверь шкафчика на самой дальней от него стене. Он понимал, что должен что‑то сделать, только не мог понять – что. Его мозг был неспособен распутать все узлы, в которые завязалась реальность. Ему нужно было немного посидеть и подумать.
Он попытался сказать себе, что ошибся, что на самом деле это не она, что он устал и плохо соображает, что у него поехала крыша, начались галлюцинации. Но он понимал: это Бальведа, хотя и значительно изменившаяся, так что узнать ее мог только близкий друг или мутатор, но определенно она, живая и здоровая и, возможно, вооруженная до зубов…
Он машинально встал, продолжая смотреть перед собой невидящим взглядом, снял с себя мокрую одежду и вышел из каюты, направившись к душевым. Там он вымылся и оставил одежду сушиться. Вернувшись в каюту, он нашел халат, надел его, принялся обследовать помещение и наконец нашел небольшой диктофон. Отмотав запись назад, Хорза включил его.
«… гм‑м… включая… гм‑м‑м… Йелсон, – раздался из небольшого динамика голос Крейклина, – которая, как я догадываюсь, гм‑м‑м… находилась в отношениях с… гм‑м‑м… Хорзой Гобучулом. Она… была довольно груба, и, я думаю, на ее поддержку мне рассчитывать не стоит, а ее… а поддержка мне нужна… Я поговорю с ней, если так пойдет и дальше, но… гм‑м‑м… пока, во время ремонта и всего такого… в этом, похоже, нет смысла… Я не откладываю на потом… гм‑м… я просто думаю, нужно посмотреть, как она будет себя вести после взрыва орбиталища, когда мы ляжем на наш курс.
Теперь эта новая женщина… гм‑м‑м… Гравант… с ней нет проблем. У меня создалось впечатление, что она может… гм… может, ей нужно преподать урок, чтобы знала порядок, дисциплину… но не думаю, что она будет с кем‑то конфликтовать. В особенности с Йелсон, которая вызывает у меня беспокойство, но я не думаю. Думаю, все будет в порядке. Но с женщинами никогда не знаешь… гм‑м… конечно, поэтому… но она мне нравится… мне кажется, в ней есть шик, и может… Не знаю… Она вполне могла бы стать вторым номером, если придет в норму.
Нужно пополнить экипаж… Дела в последнее время шли не так хорошо, как хотелось бы, но я думаю, что был… меня подставили. Конечно, Джандралигели… и я не знаю. Нужно посмотреть, удастся ли с ним что сделать, потому что… он в самом деле был… гм‑м‑м… он предал меня. Вот как я думаю; все согласятся. Так что, может, стоит поговорить с Галсселом за игрой, если он появится… не думаю, что этот тип отвечает требованиям, и именно так я и скажу Галсселу, потому что мы оба… в одном и том же… гм‑м‑м… бизнесе, и я… я знаю, что он слышал… во всяком случае, он выслушает меня, потому что знает об ответственности, которая лежит на командире и… точно так же… как и я.
Как бы там ни было, после игры я наберу еще людей, а после старта всесистемника будет еще время… у нас еще будет время, пока тут стоим, а я пущу информацию. Наверняка найдется… немало людей, которые захотят… Да, не забыть бы завтра о шаттле. Думаю, мне удастся сбить цену. И у меня, конечно, есть шанс выиграть в Ущерб, – тихий голос в динамике рассмеялся, едва слышный отзвук, – и стать невероятно богатым и… – снова раздался искаженный смех, – и тогда мне будет насрать на все эти дела… дерьмо собачье… ха… отдам к чертям этот "ТЧВ"… ну, продам его… и уйду на покой… Ладно, посмотрим…»
Голос смолк, настала тишина. Хорза выключил аппарат, положил его туда, где нашел, и потер кольцо на мизинце правой руки. Потом он снял халат и надел свой – свой! – скафандр. Тот заговорил с ним, и Хорза велел скафандру замолчать.
Он посмотрел на себя в реверсивном поле дверей шкафчика, подтянулся, проверил, включен ли плазменный пистолет, пристегнутый к бедру, прогнал болячки и усталость на задний план своих ощущений и, выйдя из каюты, направился в столовую.
Йелсон и женщина, которая была Бальведой, разговаривали, сидя за столом – в его дальнем углу, под выключенным экраном. Он вошел, и обе подняли на него глаза. Хорза приблизился к ним и сел в двух стульях от Йелсон, которая, посмотрев на его скафандр, спросила:
– Мы куда‑то собираемся?
– Может быть, – сказал Хорза, метнув на нее взгляд, потом, взглянув на другую женщину, на Бальведу, улыбнулся и сказал: – Прошу прощения, госпожа Гравант, но я пересмотрел свое решение. Вынужден вам отказать. Мне очень жаль, но на «ТЧВ» для вас нет места. Надеюсь, вы меня поймете.
Он положил сцепленные руки на стол и снова усмехнулся. У Бальведы – а чем больше он на нее смотрел, тем сильнее укреплялся в мысли, что это она – лицо огорченно скривилось. Рот ее приоткрылся, она перевела взгляд с Хорзы на Йелсон, потом опять на Хорзу. Йелсон нахмурилась.
– Но… – начала было Бальведа.
– Что это за ахинею ты несешь, – напустилась на него Йелсон. – Ты не можешь так вот…
– Понимаешь, – сказал Хорза, улыбаясь, – я решил, что мы должны сократить число членов экипажа, и…
– Что? – взорвалась Йелсон, стукая по столу ладонью. – Нас осталось только шестеро! Что мы можем вшестером, черт побери?… – Голос ее вдруг замер, потом вдруг стал ниже и медленнее, голова наклонилась, глаза сощурились и впились в него. – Или, может, нам просто повезло в… Удача нам улыбнулась, и мы больше не хотим шляться по Вселенной, разве что сильно припрет?
Хорза снова метнул взгляд на Йелсон, улыбнулся и сказал:
– Нет, просто дело в том, что я снова принял одного из наших прежних людей, а это несколько меняет планы… Место, которое сначала готовил для госпожи Гра‑вант, теперь занято.
– Ты вернул Джандралигели? После того разноса, который ему устроил?. – рассмеялась Йелсон, вытягиваясь на стуле.
Хорза покачал головой.
– Нет, моя дорогая, – сказал он. – Если бы ты меня не перебивала, я бы давно уже тебе сообщил, что встретил в Эваноте нашего друга господина Гобучула, и он подумывает вернуться к нам.
– Хорзу?
Йелсон, казалось, слегка вздрогнула, голос ее чуть не сорвался – Хорза видел, как она пытается взять себя в руки. «О боги, – услышал он собственный внутренний голос, – почему же это так больно?» Наконец Йелсон сказала:
– Так он жив? Ты уверен, что это был он? Крейклин, ты уверен?
Хорза быстро переводил взгляд с одной женщины на другую. Йелсон наклонилась над столом, глаза ее блестели, пальцы сжались в кулаки. Ее стройное тело, казалось, было напряжено, золотой пушок на темной коже отливал матовым блеском. У Бальведы вид был неуверенный и смущенный. Хорза увидел, как она вдруг начала покусывать губу, потом перестала.
– Я бы не стал шутить на эту тему, Йелсон, – заверил ее Хорза. – Хорза жив и здоров, и он недалеко отсюда. – Хорза посмотрел на экран ретранслятора, встроенного в обшлаг его скафандра: он показывал время. – Вообще‑то я должен встретиться с ним на одной из приемных сфер порта через… перед стартом всесистемника. Он сказал, что ему сначала нужно уладить кой‑какие дела в городе, и просил передать… гм‑м… он надеется, что ты все еще ставишь на него… – Он пожал плечами. – Что‑то в этом роде.
– Ты не шутишь? – сказала Йелсон, и лицо ее озарилось улыбкой. Она тряхнула головой, провела рукой по волосам, пару раз легонько хлопнула по столу ладонью. – Ну и ну… – Откинувшись к спинке стула, она посмотрела на женщину, потом на мужчину и молча пожала плечами.
– Так что, как видите, госпожа Гравант, пока что для вас места нет, – сказал Хорза Бальведе.
Агент Культуры открыла было рот, но вместо нее заговорила Йелсон. Быстро откашлявшись, она сказала:
– Позволь ей остаться, Крейклин. Какая тебе разница?
– Разница есть, Йелсон, – сказал Хорза, подбирая слова и изо всех сил пытаясь выглядеть Крейклином, – и она в том, что капитан корабля – я.
Йелсон, похоже, хотела что‑то сказать, но лишь повернулась к Бальведе и беспомощно развела руками. Она уселась поплотнее, одной рукой ухватилась за край столешницы и опустила глаза. На лице ее блуждала непроизвольная улыбка, которую Йелсон пыталась прогнать.
– Ну что ж, капитан, – сказала Бальведа, поднимаясь со своего места, – вам виднее. Пойду соберу вещи.
Она быстро вышла из столовой. Ее шаги смешались с чьими‑то другими, и до Хорзы и Йелсон донеслись приглушенные голоса. Через мгновение в столовую один за другим вошли в цветастых одеждах Доролоу, Вабслин и Авигер. Вид у них был сияющий и довольный; старик шел, обнимая маленькую, пухленькую Доролоу.
– Наш капитан! – прокричал Авигер.
Доролоу задержала его руку у себя на плече и улыбнулась. Вабслин с отсутствующим видом приветственно махнул рукой; коренастый инженер, видимо, был пьян.
– Так‑так, уже успел повоевать, – продолжал Авигер, глядя на лицо Хорзы, еще хранившее следы драки, несмотря на его попытки силами организма минимизировать полученные травмы.
– А что сделала эта Гравант? – пропищала Доролоу.
Она, казалось, тоже пребывала в веселом расположении духа, и голос ее звучал выше, чем обычно.
– Ничего, – сказал Хорза, улыбаясь трем наемникам. – Но к нам из мертвых вернулся Хорза Гобучул, и я решил, что она нам не нужна.
– Хорза? – сказал Вабслин, и его широкий рот открылся, выражая изумление, граничащее с неверием.
Доролоу с улыбкой посмотрела через голову Хорзы на Йелсон, спрашивая ее взглядом: «Это и в самом деле так?» Йелсон пожала плечами и со счастливым, исполненным надежды видом, но все еще не без подозрений посмотрела на человека, которого считала Крейклином.
– Он появится незадолго до старта «Целей», – сказал Хорза. – У него какие‑то дела в городе. Может, что‑то темное.
Хорза снисходительно – как это иногда делал Крейклин – улыбнулся.
– Слушайте, – сказал Вабслин, неуверенно поглядывая на Авигера над спиной наклонившейся Доролоу, – может, этот тип искал Хорзу. Может, его нужно предупредить.
– Какой еще тип? Где? – спросил Хорза.
– У него галлюцинации. Перебрал печеночного винишка.
– Ерунда! – громко сказал Вабслин, переводя взгляд с Авигера на Хорзу и кивая. – И еще автономник. – Он вытянул перед собой сжатые руки, потом развел на четверть метра: – Вот такусенький. Не больше.
– Где это было? – Хорза покачал головой. – С чего ты решил, что кто‑то ищет Хорзу?
– Да там, под транспортной трубой, – сказал Ави‑гер, а Вабслин добавил:
– Он так вышел из этой кабины, будто ждал, что на него вот сейчас кто‑нибудь нападет и… Ну да, точно могу сказать… этот тип был… полицейский или что‑нибудь такое…
– А что насчет Миппа? – спросила Доролоу. Хорза помолчал несколько мгновений и нахмурился, не имея в виду никого и ничего.
– Хорза ничего не говорил о Миппе? – спросила его Доролоу.
– Мипп? – сказал он, посмотрев на Доролоу. – Нет. – Он покачал головой. – Миппа больше нет.
– Как жалко, – сказала Доролоу.
– Слушайте, – сказал Хорза, глядя на Авигера и Вабслина, – вы, значит, считаете, что кто‑то ищет одного из наших?
– Человек, – медленно кивнул в ответ Вабслин, – и маленький, крохотный автономник, уж такой злобный на вид.
Хорза подавил в себе дрожь, вспомнив насекомое, которое на миг уселось ему на запястье, – снаружи, в малой бухте, перед тем как он поднялся на борт «ТЧВ». Он знал, что у Культуры есть машины – искусственные жучки – такого размера.
– Так‑так, – сказал Хорза, складывая губы трубочкой. Он кивнул себе и посмотрел на Йелсон. – Сходи и посмотри, чтобы Гравант сошла с корабля, ладно?
Он встал и освободил проход для Йелсон, которая пошла по коридору к каютам. Хорза посмотрел на Вабслина и движением глаз направил его к пилотской кабине.
– Вы двое оставайтесь здесь, – тихо сказал он Авигеру и Доролоу.
Те медленно расцепились и сели. Хорза пошел в кабину.
Он указал Вабслину на кресло инженера, а сам сел на место пилота. Вабслин тяжело вздохнул. Хорза закрыл дверь и быстро восстановил в памяти все, что узнал о порядке действий пилота за первые недели пребывания на борту «ТЧВ». Он потянулся было к кнопке, открывающей каналы коммуникатора, когда что‑то шевельнулось под консолью. Он замер. Вабслин уставился вниз, потом не без труда наклонился и опустил голову между колен. Хорза почувствовал запах алкоголя.
– Ну что, ты уже закончил? – раздался приглушенный голос Вабслина.
– Меня брали на другую работу. Я только что вернулся, – пропищал тихий и тонкий искусственный голосок.
Хорза откинулся к спинке и заглянул под консоль. Из клубка тонких проводов, выступающих из открытого смотрового лючка, выпутывался автономник – примерно на треть меньше того, что провожал Хорзу до «ТЧВ».
– Это что еще такое? – спросил Хорза.
– Так это ведь тот же самый, что уже был здесь, – рыгнув, устало сказал Вабслин. – Ты что, не помнишь? – Эй, – обратился Вабслин к машине, – капитан хочет проверить коммуникатор.
– Послушайте, – в синтетическом голосе машины слышалось раздражение, – я только что закончил. Я теперь привожу тут все в порядок.
– Ну давай‑давай, заканчивай, – сказал Вабслин, вытащил голову из‑под консоли и виновато посмотрел на Хорзу. – Извини, Крейклин.
– Ладно, ладно. – Хорза махнул рукой и включил коммуникатор. – Да… – Он посмотрел на Вабслина. – Кто тут контролирует перемещения? Я забыл, у кого спрашивать. Что, если мне нужно будет открыть ворота бухты?
– Перемещения? Открыть ворота? – Вабслин недоуменно посмотрел на Хорзу, потом пожал плечами и сказал: – У диспетчерской, наверно, как тогда, когда мы здесь парковались.
– Да, конечно, – сказал Хорза. Он щелкнул выключателем на консоли и сказал: – Диспетчерская, это… – Голос его затих.
Он понятия не имел, какое название корабля Крейклин сообщил диспетчерской вместо настоящего. В той информации, что купил Хорза, таких сведений не содержалось, и он среди прочего намеревался выяснить и это, но сначала должен был выполнить самую насущную задачу – выпроводить с корабля Бальведу и, если удастся, направить ее по ложному пути. Но его выбило из колеи известие о том, что кто‑то – не важно, кто, – возможно, ищет его в этой парковочной бухте. После некоторой паузы он сказал:
– Это корабль со стоянки двадцать семь четыреста девяносто два. Мне нужно немедленное разрешение покинуть стоянку и всесистемный. Мы стартуем с орбиталища самостоятельно.
Вабслин уставился на Хорзу.
– Говорит диспетчерская порта Эванот, временное отделение на всесистемном. Минуточку, стоянка двадцать семь четыреста девяносто два, – послышалось в наушниках Хорзы и Вабслина.
Хорза повернулся к Вабслину, выключив функцию передачи:
– Мы готовы к полету, а?
– Что? К полету? – На лице Вабслина появилось тревожное выражение. Он поскреб грудь, посмотрел на автономника, который все еще заталкивал провода под консоль. – Наверно, да, но…
– Отлично.
Хорза принялся переводить все переключатели в рабочее положение, в том числе стартеры двигателей. Он обратил внимание, что на информационных мониторах мигают в том числе строчки с данными о состоянии носового лазера. По крайней мере, хоть это Крейклин отремонтировал.
– Ты говоришь – к полету? – повторил Вабслин, снова почесал грудь и повернулся к Хорзе. – Ты сказал «к полету»?
– Да, мы улетаем.
Руки Хорзы нажимали на кнопки и сенсорные выключатели, настраивая системы и оживляя корабль так, словно он делал это не один год.
– Нам понадобится буксир… – сказал Вабслин. Хорза знал, что инженер прав. Антигравитационная система «ТЧВ» была слабой и обеспечивала лишь внутреннее поле; гипердвигатели взорвутся, если их завести, находясь столь близко к такой громадной массе, как «Цели» (фактически – внутри ее), а запускать ядерные двигатели в закрытом пространстве вряд ли было благоразумно.
– Мы его получим. Я скажу, что у нас чрезвычайная ситуация. Бомба на борту или что‑нибудь в этом роде.
Хорза увидел, как загорелся главный экран, заполнив пустую до этого переборку перед ним и Вабслином: на нем появилось изображение стоянки.
Вабслин вывел на свой монитор какую‑то сложную схему, и Хорза понял, что это карта уровня, на котором они находятся. Сперва он бросил на монитор Вабслина лишь беглый взгляд, но затем отвлекся от главного экрана и принялся внимательно разглядывать карту. После этого он вывел на главный экран голографическую схему всего корабля, быстро запоминая все, что удавалось запомнить.
– А как… – Вабслин помолчал, снова рыгнул, потер живот через одежду и сказал: – А как насчет Хорзы?
– Мы подберем его позднее, – сказал Хорза, продолжая изучать схему всесистемника. – У нас с ним есть договоренность на тот случай, если я не смогу его встретить там, где обещал. – Хорза включил функцию передачи. – Диспетчерская, диспетчерская, это парковка двадцать семь четыреста девяносто два. Мне нужно срочное разрешение на вылет. Повторяю: срочное разрешение и буксир. У меня неисправности в ядерном генераторе, мне не удается его заглушить. Повторяю, поломка ядерного генератора. Ситуация критическая.
– Что? – раздался писклявый голосок. Что‑то стукнуло Хорзу по коленке, и автономник, работавший под консолью, тут же возник в поле зрения, весь увешанный проводами, словно в маскарадном костюме из лент. – Что вы сказали?
– Заткнись и уматывай отсюда. Мигом! – сказал Хорза машине, включая усилитель в схеме приемника. Кабина наполнился шипящим шумом.
– С удовольствием! – сказал автономник и встряхнулся, избавляясь от опутавших его проводов. – Как и всегда, мне последнему сообщают, что происходит, но я наверняка знаю, что не хочу быть поблизости, когда… – бормотал он, между тем как на стоянке погасло освещение.
Поначалу Хорза решил, что это неисправность экрана, но, переключившись на волну другой длины, снова увидел смутные очертания бухты в инфракрасном освещении.
– Эй, – сказал автономник, поворачиваясь сначала к экрану, а потом к Хорзе. – А за стоянку‑то вы заплатили?
– Загнулась, – объявил Вабслин. Автономник избавился от последних проводов. Хорза внимательно посмотрел на инженера.
– Что?
Вабслин кивнул на пульт управления приемопередатчиком.
– Загнулась связь. Кто‑то отключил нас от диспетчерской.
По кораблю словно прошла дрожь. Мигнул свет – значит, автоматически сработал лифт в корабельном ангаре.
По пилотской кабине потянуло сквознячком, потом воздух успокоился. На консоли замигали новые огоньки.
– Черт, – сказал Хорза. – Что еще?
– Прощайте, друзья, – торопливо произнес автономник, стрелой пролетел мимо них, открыл дверь, присосавшись к ней, и, когда та распахнулась, метнулся в коридор – к лестнице ангара.
– Давление упало? – сказал себе под нос Вабслин, почесывая на сей раз не грудь, а голову и выгибая брови; при этом он не сводил глаз с экранов перед собой.
– Крейклин! – раздался громкий голос Йелсон из наушников кресла. Свет на консоли говорил о том, что Йелсон находится в ангаре.
– Что? – резко сказал Хорза.
– Что, черт побери, происходит? – прокричала Йелсон. – Мы чуть не разбились. С парковки откачивают воздух, а лифт ангара сработал в аварийном режиме и чуть нас не пришиб! Что происходит?
– Сейчас объясню, – сказал Хорза. Во рту у него пересохло, и чувствовал он себя так, будто в желудке оказался кусок льда. – Госпожа Гравант все еще с тобой?
– Конечно со мной, черт тебя раздери!
– Хорошо. Обе быстро ко мне. В столовую.
– Крейклин… – начала было Йелсон, но тут вмешался другой голос, прозвучавший сначала издалека, но с каждым звуком приближавшийся к микрофону.
– Закрыто? Закрыто? Почему закрыта дверь лифта? Да что происходит на этом корабле? Эй, в пилотской? Капитан? – Из наушников раздался резкий стук, и синтезированный голос продолжал: – Почему меня игнорируют? Выпустите меня с этого корабля…
– Убирайся к чертям, идиот! – раздался голос Йелсон, а потом: – Опять этот кретинский автономник.
– Ты и Гравант, быстро сюда, – повторил Хорза. – Быстро! – Хорза выключил связь с ангаром, выкатился из своего сиденья и похлопал Вабслина по плечу: – Пристегивайся. Готовимся к старту. Полная готовность.
Сказав это, он устремился в открытую дверь. В коридоре оказался Авигер, направлявшийся из столовой в кабину пилотов. Он открыл рот, собираясь заговорить, но Хорза быстро проскочил мимо.
– Не сейчас, Авигер.
Он приложил правую перчатку к замку на двери оружейной камеры. Дверь открылась. Хорза заглянул внутрь.
– Я только хотел спросить…
– … что, черт возьми, происходит? – завершил за старика предложение Хорза, поднимая самый большой попавшийся ему на глаза пистолет‑парализатор.
Потом он захлопнул дверь оружейной камеры и быстро пошел по коридору, через столовую, где дремала, сидя на стуле, Доролоу, а оттуда – в коридор жилого отсека. Он включил пистолет, перевел регулятор мощности на максимум, потом сунул оружие себе за спину.
Первым появился автономник – он взлетел по ступенькам и поднялся на уровень головы человека.
– Капитан! Я должен заявить проте…
Хорза пинком распахнул дверь, ухватил автономник, когда тот подлетел вплотную, за скошенный передок и швырнул в каюту, после чего захлопнул дверь. Из ангара по ступенькам поднимались люди; слышались их голоса. Хорза удерживал ручку двери. Автономник изо всех сил дергал за нее, потом ударил в дверь.
– Это возмутительно! – раздался издалека тоненький голосок.
– Крейклин. – Голова Йелсон показалась над верхней ступенькой.
Хорза улыбнулся, держа наготове пистолет за спиной. В дверь снова ударили, ручка сотряслась.
– Выпустите меня!
– Крейклин, что происходит? – сказала Йелсон, приближаясь к нему по коридору.
Бальведа почти добралась до верхней ступени; на плече у нее висела сумка.
– Еще немного, и я потеряю терпение! – Дверь снова сотряслась.
Вой, высокий и нетерпеливый, раздался из‑за спины Йелсон – он доносился из сумки Бальведы. Потом послышался треск, как при разряде статического электричества. Йелсон не слышала высокого воя – сигнала тревоги. А Хорза каким‑то периферийным зрением чувствовал, как где‑то за его спиной в столовой двигается Доролоу. Когда, словно взрыв, затрещало электричество – на самом деле то было какое‑то сильно сжатое сообщение или сигнал, – Йелсон начала поворачиваться к Бальведе. В тот же момент Хорза прыгнул вперед, отпуская ручку двери и наводя парализатор прямо на Бальведу. Агент Культуры уже роняла свою сумку, а ее рука метнулась к бедру с такой скоростью, что Хорза едва уследил за этим движением. Сам Хорза бросился между Йелсон и переборкой коридора, отшвыривая наемницу в сторону. Одновременно он нажал на спусковой крючок пистолета, направленного прямо в лицо Бальведы. Оружие загудело в его руке, а он продолжал падать вперед и вниз. Все это время он пытался держать под прицелом голову Бальведы. Хорза коснулся пола за мгновение до того, как туда же рухнуло обмякшее тело агента Культуры.
Йелсон только‑только пыталась восстановить равновесие, после того как Хорза отбросил ее к переборке. Хорза лежал на палубе; несколько секунд он смотрел на ноги Бальведы, потом быстро вскочил, увидев, что она совершает какие‑то неверные движения: ее рыжие волосы веером легли на поверхность палубы, темные глаза мигали. Хорза снова нажал на крючок и долго не отпускал его, целясь женщине в голову. Несколько секунд она спазматически подергивалась, в уголке рта появилась слюна; потом ее тело окончательно обмякло. Красная бандана свалилась с головы.
– Ты с ума сошел?! – воскликнула Йелсон.
– Ее зовут вовсе не Гравант, – повернулся к ней Хорза. – Это Перостек Бальведа, и она агент Культуры, из Особых Обстоятельств. Такое невинное название носит их военная разведка, если ты не в курсе, – сказал он.
Йелсон отбросило чуть ли не к двери столовой, глаза ее раскрылись от ужаса, руки уперлись в переборки по обеим сторонам коридора. Хорза подошел к ней. Йелсон отпрянула, и Хорза почувствовал, что она готова ударить его. Он остановился прямо перед женщиной, взял пистолет за ствол и протянул Йелсон.
– Если ты мне не веришь… нам всем, может быть, кранты, – сказал он, продолжая всовывать ей в руку пистолет. Наконец Йелсон взяла оружие. – Я вполне серьезно, – сказал Хорза. – Обыщи ее, а потом приволоки в столовую и привяжи к сиденью. Свяжи ей ноги и руки. А потом пристегнись сама. Мы стартуем. Все объясню потом. – Он пошел по коридору, затем остановился и заглянул ей в глаза. – Да, и продолжай время от времени оглушать ее на полной мощности. В Особых Обстоятельствах ребята – ух какие крепкие.
Он повернулся и пошел к столовой. Сзади раздался щелчок пистолета.
– Крейклин! – раздался голос Йелсон.
Он остановился и снова повернулся к ней. Держа парализатор двумя руками, Йелсон целилась в него – прямо в глаза. Хорза вздохнул и покачал головой.
– Не надо, – сказал он.
– Что с Хорзой?
– Он жив и здоров. Клянусь тебе. Но он погибнет, если мы сейчас же не выберемся отсюда. И – если она придет в себя.
Хорза кивнул в сторону длинного неподвижного тела Бальведы, снова повернулся и пошел в столовую, затылком и шеей чувствуя направленный на него пистолет.
Но ничего не случилось. Доролоу, увидев проходящего мимо Хорзу, подняла голову:
– Что это был за шум?
– Какой еще шум? – бросил Хорза и прошел в пилотскую кабину.
Йелсон смотрела в спину Крейклина, проходящего по столовой. Он сказал что‑то Доролоу и исчез в кабине. Йелсон медленно опустила пистолет, держа его теперь одной рукой, потом задумчиво посмотрела на оружие и тихо сказала себе:
– Йелсон, детка, бывают моменты, когда ты слишком уж идешь у него на поводу.
Она снова подняла пистолет, когда дверь каюты чуть приоткрылась и тоненький голос спросил:
– Ну как, тут уже безопасно?
На лице Йелсон появилась гримаса. Она распахнула дверь и посмотрела на автономника, который отступил поглубже в каюту. Йелсон наклонила голову со словами:
– Выходи оттуда и помоги мне с этим телом, глупая ты машина.

– Проснись! – Хорза, садясь в свое кресло, пнул Вабслина в ногу.
На третьем кресле в пилотской кабине сидел Авигер, с тревогой глядя на экраны и приборы. Вабслин, вскочив, посмотрел вокруг туманным взором.
– Ты что? – сказал он. – Я просто дал отдохнуть глазам.
Хорза извлек из ниши в консоли пульт ручного управления «Турбулентностью». Авигер понимающе посмотрел на него.
– Ты как – сильно башкой стукнулся? – спросил он у Хорзы.
Хорза холодно улыбнулся в ответ. Он пробежал взглядом экраны, извлек предохранители из ядерных двигателей корабля и попытался снова связаться с диспетчерской. На стоянке по‑прежнему было темно. Наружный манометр показывал нуль. Вабслин, проверяя контрольные системы корабля, бормотал что‑то себе под нос.
– Авигер, – сказал Хорза, не глядя на старика. – Тебе лучше бы пристегнуться.
– Зачем? – размеренно, тихо произнес Авигер. Мы же никуда не можем выйти. Мы с места не можем тронуться. Мы будем здесь торчать, пока не придет буксир. Разве нет?
– Конечно, – сказал Хорза, настраивая приборы управления ядерными двигателями и переводя управление опорами корабля в автоматический режим. Он повернулся к Авигеру: – Вот что я тебе скажу. Пойди‑ка, возьми сумку нашей новенькой, отнеси ее в ангар и спусти в вакуум‑провод.
– Что‑что? – И без того сморщенное лицо Авигера избороздили новые морщины, когда он нахмурил лоб.
Я думал, она уходит от нас.
– Она собиралась, но тот, кто пытается задержать нас здесь, откачал воздух с парковки, прежде чем она успела сойти. И теперь я прошу тебя взять ее сумку и вообще собрать все ее шмотки, какие найдешь, и бросить все в вакуум‑провод. Понял? 
Авигер медленно встал, напряженно и испуганно глядя на Хорзу.
– Понял. – Он пошел было прочь из кабины, но затем остановился и посмотрел на Хорзу. – Крейклин, а зачем выкидывать ее сумку?
– Потому что в ней почти наверняка мощная бомба, вот почему. А теперь иди и сделай, как я сказал.
Авигер кивнул и вышел с еще более несчастным видом. Хорза повернулся к пульту управления. Корабль был почти готов. Вабслин все бормотал что‑то себе под нос; он так и не пристегнулся толком, но обязанности свои исполнял, кажется, довольно исправно, хотя при этом часто рыгал и отрывался от пульта, чтобы почесать голову и грудь. Хорза до последнего откладывал очередное действие, но теперь оно стало необходимостью. Он нажал на идентификационную кнопку.
– Это Крейклин, – сказал Хорза и откашлялся.
– Идентификация завершена, – услышал он в ответ.
Хорзе хотелось закричать или, по крайней мере, облегченно откинуться к спинке кресла, но на это не было времени, к тому же Вабслину это наверняка показалось бы странным. Да и компьютеру корабля тоже: некоторые машины были запрограммированы на фиксацию признаков радости или облегчения по окончании формальной идентификации. Так что Хорза ничем не выдал своих чувств, а только довел стартеры ядерных двигателей до рабочей температуры.
– Капитан! – В кабину опрометью влетел маленький автономник и резко остановился между Вабслином и Хорзой. – Вы немедленно выпустите меня с борта и сообщите о нарушениях порядка на борту, или…
– Или что? – сказала Хорза, глядя, как растет температура в ядерных двигателях «ТЧВ». – Если ты полагаешь, что можешь покинуть борт – бога ради, попробуй. Скорее всего, агенты Культуры тут же тебя уничтожат.
– Агенты Культуры? – сказала машина с усмешкой в голосе. – Капитан, к вашему сведению, этот всесистемный корабль демилитаризован. Это гражданское судно, подчиняющееся ЦУПРу Вавача в точном соответствии с условиями, определенными Договором о ведении войны между Культурой и идиранами, заключенным вскоре после начала военных действий. Каким образом…
– Кто же тогда выключил освещение и откачал воздух, идиот? – спросил Хорза, метнув взгляд на машину.
Он снова повернулся к консоли, наводя носовой радар на максимальную высоту и считывая показания, которые отображались на голой стене в задней части стоянки.
– Я не знаю, – сказал автономник, – но сильно сомневаюсь, что это сделали агенты Культуры. Что или кого ищут, по‑вашему, эти агенты Культуры? Вас?
– А если и так?
Хорза еще раз посмотрел на голограмму внутреннего устройства всесистемника. На несколько секунд он увеличил изображение пространства вокруг стоянки 27492, а потом выключил экран на своей консоли. Автономник помолчал, потом метнулся назад к двери.
– Ну, дела! Я заперт на древней развалине, которой управляет спятивший параноик. Пожалуй, нужно поискать место побезопаснее.
– Ищи‑ищи! – крикнул ему вслед Хорза. Он снова включил связь с ангаром. – Авигер! – сказал он в микрофон.
– Готово, – ответил старик.
– Отлично. Возвращайся в столовую и пристегивайся. – Хорза отключил связь.
– Слушай, – сказал Вабслин, откидываясь к спинке кресла и почесывая голову; он смотрел на ряды экранов перед собой, на колонки цифр и графики. – Я не знаю, что у тебя на уме, Крейклин, но что бы ты ни задумал, мы сейчас как никогда готовы сделать это.
Коренастый инженер посмотрел на Хорзу, приподнялся и накинул на себя ремни безопасности. Хорза ухмыльнулся, глядя на него и стараясь выглядеть как можно увереннее. Ремни его кресла были устроены немного сложнее: пришлось привести в действие подушки безопасности подлокотников и инерционные поля. Он нахлобучил на голову откинутый шлем и услышал, как тот прошипел, защелкнувшись.
– Бог ты мой, – сказал Вабслин, медленно переводя взгляд с Хорзы на почти однообразную поверхность стены парковки, выведенную на главный экран. – Черт возьми, я надеюсь, ты не собираешься сделать то, о чем я подумал.
Хорза не ответил и нажал кнопку связи со столовой.
– Все в порядке?
– Почти, Крейклин, только… – ответила Йелсон; Хорза отключил связь.
Он облизнул губы, взялся руками в перчатках за штурвал, вдохнул в грудь побольше воздуха и нажал кнопки пуска трех ядерных двигателей «ТЧВ». Перед тем как двигатели заревели, Вабслин успел сказать:
– Боже мой, ты…
Экран мигнул, потемнел, снова мигнул. Задняя стена парковки освещалась тремя потоками плазмы, выбрасываемыми из‑под корабля. Пилотская кабина заполнилась грохотом, напоминающим раскаты грома; он пошел отдаваться по всему кораблю. Два внешних двигателя, сопла которых были направлены вниз, создавали основную тягу; они извергали огонь на палубу стоянки, выбрасывая оттуда машины и оборудование, швыряя их об стены и подкидывая к крыше. Ослепляющие потоки пламени под кораблем постепенно стали ровными. Носовой двигатель, использовавшийся только для подъема, поначалу произвел несколько хаотичных выхлопов, но потом заработал устойчиво, прожигая дыру в тонком слое сверхплотного материала, покрывавшего пол стоянки. «Турбулентность чистого воздуха» шевельнулась, как просыпающееся животное. Корабль застонал, затрещал, поднимая собственную массу. На экране было видно, как по стене и крыше мечется огромная тень – это вырывалось адское пламя из сопла носового ядерного двигателя. Видимость на стоянке стала ухудшаться из‑за клубящихся облаков газа, которые поднимались от горящего оборудования. Хорза удивился тому, что стены выдержали. Он включил носовой лазер и одновременно увеличил тяговую мощность.
Экран вспыхнул ярким светом. Стена впереди раскрылась, как цветок, снятый в режиме замедленной съемки; огромные лепестки упали на корабль, на нос посыпались миллионы осколков, принесенные ударной волной от разрушения дальней части стены. И в этот же миг «Турбулентность чистого воздуха» стала подниматься. На приборе, показывающем нагрузку на опору, возникли нули, а потом его экран почернел – опоры, раскалившиеся добела от жары, убрались внутрь. С воем включились системы экстренного охлаждения. Корабль начал ложиться на бок, сотрясаясь от работы собственных двигателей и от ударов о корпус всевозможных обломков. Видимость впереди улучшилась.
Хорза выровнял корабль, потом включил на полный газ задние двигатели, направляя часть мощности выхлопа назад, в сторону дверей стоянки. На экране заднего обзора было видно, что двери раскалены добела. Хорзе очень хотелось направиться туда, но развернуться и пробить эти двери – для корабля подобный маневр вполне мог стать самоубийственным, и к тому же разворот в таком небольшом пространстве был просто невозможен. Даже двигаться по прямой было невероятно трудно…
Дыра была недостаточно велика. Хорза видел, как она надвигается на него, и сразу принял решение. Он нажал трясущимся пальцем на кнопку управления лазерным лучом в штурвале, довел диаметр луча до максимума и опять нажал кнопку «выстрел». Экран снова затопило светом по всему периметру дыры. Нос корабля, а потом и весь корпус просунулись сквозь отверстие, и «ТЧВ» оказалась на другой стоянке. Хорза ждал, не ударит ли что‑нибудь по сторонам крыши вокруг расплавленной дыры, но ничего такого не случилось. Они прошли мимо на своих трех огненных столбах, разбрасывая перед собой свет, обломки и облака дыма. Темные волны ударили по шаттлам: парковка, через которую они теперь медленно двигались, была заставлена шаттлами всех форм и размеров. Корабль проплыл над аппаратами, разбивая и расплавляя их.
Хорза ощущал присутствие Вабслина на соседнем кресле: тот сидел, вперившись в экран, показывающий вид впереди, и вытянув ноги далеко вперед – так, что его колени упирались в консоль снизу. Руки Вабслина образовали что‑то вроде замка над его головой, и пальцы одной руки вцепились в бицепсы другой. Когда Хорза повернул голову и, ухмыльнувшись, посмотрел в сторону Вабслина, то увидел на его лице маску страха и недоумения. Вабслин в ужасе показывал на главный экран.
– Смотри! – крикнул он, перекрывая шум.
«ТЧВ» дрожала и раскачивалась под воздействием сверхразогретого вещества, извергающегося из ее корпуса. Теперь, когда вокруг был воздух, двигатели использовали атмосферу для генерирования плазмы, и в замкнутом объеме парковки создаваемой турбулентности было достаточно, чтобы сотрясать корабль.
Впереди показалась другая стена, надвигающаяся на них быстрее, чем хотелось бы Хорзе. Они снова чуть легли на бок, Хорза опять уменьшил диаметр луча и выстрелил, одновременно выравнивая корабль. Стена засветилась по краям лазерного луча; потолок и пол парковки засверкали петлями пламени в тех местах, куда попал лазер, и десятки припаркованных перед кораблем шаттлов запульсировали от света и жара.
Стена впереди стала медленно падать назад, но «ТЧВ» двигалась быстрее, чем разрушалась стена. У Хорзы перехватило дыхание, он попытался сбросить тягу. Он слышал, как заскулил Вабслин, когда нос корабля ударил в середину стены, пока еще целую. Когда корабль начал таранить стену, изображение на главном экране стало наклонным. Потом нос все же пробил препятствие, «ТЧВ» задрожала, как животное, стряхивающее воду со своей шкуры, и они с трудом протиснулись на еще одну стоянку, которая была абсолютно пуста. Хорза чуть форсировал двигатели, нажал пару раз на кнопку лазера, направив его на следующую стену, и с удивлением увидел, что эта стена, в отличие от предыдущих, падает не от них, а на них. Словно громадный разводной мост, ведущий к воротам замка, стена, охваченная огнем, целиком рухнула на пол пустой стоянки. В вихрях пара и газа над верхушкой падающей стены возникла гора воды и гигантской волной хлынула на приближающийся корабль.
Хорза услышал собственный крик. Он дал полный газ и до упора нажал на кнопку лазера.
«ТЧВ» рванулась вперед. Корабль скользнул поверх набегающей на него воды, а жара плазмы, встретившейся с жидкостью, оказалось достаточно, чтобы наполнить кипящим туманом все парковки, ставшие единым пространством после таранов корабля. Вода продолжала прибывать, «ТЧВ» скрежетала над ней, а воздух вокруг корабля наполнялся невероятно горячим паром. Показания датчика наружного давления скакали вверх с такой скоростью, что глаз не успевал их отслеживать; лазер превращал в пар все больше и больше воды перед кораблем, и наконец с грохотом, достойным конца света, рухнула следующая стена, подточенная действием лазера и опрокинутая давлением пара. «Турбулентность чистого воздуха» покинула туннель из нескольких парковок, созданный ею, как пуля – ружейный ствол.
Двигатели извергали пламя. Промчавшись сквозь облако газа и пара, которое быстро осталось позади, корабль с ревом ворвался в заполненный воздухом каньон – пространство между высокими стенами дверей парковочной зоны и уже вскрытыми отсеками. Он освещал стены и облака на несколько километров, ревя тремя огненными глотками, и, казалось, волочил за собой волну воды и тучу пара, газа и дыма, словно извергнутую вулканом. Вода падала, монолит ее разбился на несколько тяжелых бурунов, потом превратился в брызги, и наконец – в дождь и водяные пары, которые ринулись вслед за громадными дверями стоянки: те обрушились, точно пара карт, и перевернулись в воздухе. «ТЧВ» протискивалась вперед, вкручиваясь, ввинчиваясь в воздух, чтобы прорваться к дальней стене парковочных дверей на другом конце гигантского каньона. И тут двигатели задрожали и заглохли. «Турбулентность чистого воздуха» начала падать.
Хорза жал на все кнопки, но ядерные двигатели не отзывались. На экране была видна стена дверей, ведущих на другие парковки, с одной стороны, потом воздух и облака, потом стена дверей вдоль другой стороны. Они вошли в спин. Хорза, сражаясь с пультом управления, бросил взгляд на Вабслина. Инженер смотрел на главный экран с безумным лицом.
– Вабслин! – выкрикнул Хорза.
Ядерные двигатели по‑прежнему не отзывались.
– Ааа! – Вабслин словно проснулся и только теперь понял, что они теряют управление. – Попробуй режим полета! – прокричал он. – А я сейчас попробую стартеры! Наверно, двигатели заглохли от избытка давления.
Хорза насиловал рукоятки, а Вабслин пытался заново запустить двигатели. На экране в бешеной пляске крутились стены, облака под кораблем быстро приближались. Под кораблем. В самом деле, под кораблем – неподвижный, плоский слой облаков. Хорза продолжал возиться с пультом.
И вот носовой двигатель вернулся к жизни; он дико взвыл, бросив вращающийся корабль к одной из сторон искусственного ущелья со стенами и дверями парковок в ней. Хорза отключил тягу, пытаясь выровнять корабль при помощи не двигателя, а оперения, потом нацелил его вниз и снова нажал на кнопки лазера. Облака, несущиеся навстречу кораблю, замерцали. Хорза закрыл глаза, продолжив работать лазером.
«Цели изобретений» были громадным кораблем, имевшим три практически не сообщавшихся между собой уровня. Каждый имел в глубину более трех километров, на каждом поддерживалось одинаковое атмосферное давление, потому что иначе перепад давления между низом и верхом гигантского корабля был бы таким же, как на стандартной планете – между побережьем моря и вершинами высочайших гор. И все равно, на «Целях» между основанием и верхом каждого атмосферного уровня существовала разница в три с половиной тысячи метров, что делало резкие перемещения на транспортной трубе от крыши к основанию нежелательными. В гигантской открытой пещере, которую представляла полая середина всесистемного корабля, уровни давления определялись не чем‑то материальным, а силовыми полями, чтобы суда могли перемещаться с одного на другой, не покидая корабля. Как раз в направлении одной из этих границ, отмеченных облаком, падала «Турбулентность чистого воздуха».
Стрельба из лазера не принесла никакой пользы, хотя Хорзе это было еще неизвестно. Отверстие в силовом поле открыл, пропуская падающий корабль, компьютер Вавача, которому Разумы Культуры передали контроль за ситуацией внутри всесистемника. Компьютер сделал это исходя из ошибочного предположения, что, пропустив взбесившийся корабль и не допустив его столкновения с силовым полем, он тем самым минимизирует ущерб, причиненный «Целям изобретений».
В середине неожиданно образовавшегося урагана облаков и воздуха, окруженная собственным маленьким вихрем, «ТЧВ» прорвалась из плотной атмосферы в нижней части одного уровня в разреженную – то была верхняя часть уровня, расположенного ниже. Следом за кораблем туда же засосало воронку воздуха с клочьями облаков, похожую на направленный внутрь взрыв. Хорза снова открыл глаза и с облегчением увидел, что вдалеке показалось дно всесистемника, а показатели тяги ядерных двигателей на экране растут. Он снова увеличил тягу, не тронув на сей раз носовой двигатель. Два основных прибавили обороты, и Хорзу слегка отбросило назад; он повис на силовых полях системы безопасности. Он задрал нос корабля, и дно вдалеке постепенно исчезло из вида, а вместо него появилась очередная стена с открытыми дверями парковок. Эти двери были гораздо больше, чем на предыдущем уровне, и за ними в громадных ангарах Хорза видел большие космические корабли, теряющиеся в освещенных пространствах или возникающие из них.
Хорза смотрел на экран, ведя «Турбулентность чистого воздуха», как самолет. Они быстро двигались по громадному – больше километра в ширину – коридору. Сверху, километрах в полутора, висел слой облаков. В том же пространстве вместе с ними медленно двигались космические корабли, некоторые на собственных антигравитационных полях, но большинство – при помощи легких буксиров. Все перемещались медленно, без суеты, и только «ТЧВ» нарушала спокойствие внутри гигантского всесистемника, несясь в воздухе на двух мечах сверкающего пламени, которое вырывалось из раскаленных добела сопел. Впереди были еще одни, огромные, как утес, двери ангара. Хорза посмотрел на кривую на главном экране и начал пологий левый поворот, одновременно чуть нырнув, чтобы перейти на более низкий уровень этого каньона, еще более широкого, чем прежний. Они обогнали клипер, медленно буксируемый к открытому главному причалу вдалеке; оставшийся позади корабль покачивался в перегретом воздухе. Стена с дверьми и открытыми проемами наклонилась в их сторону, когда Хорза заложил вираж покруче. Впереди Хорза увидел что‑то, напоминающее рой насекомых: сотни крохотных черных точек, парящих в воздухе.
За ними, в пяти, а то и в шести километрах, располагалась черная плоскость в тысячу квадратных метров, на границах которой виднелись неторопливо мигающие полосы приглушенного белого света. То был выход из «Цели изобретений», и он лежал прямо по курсу.
Хорза вздохнул и почувствовал, как все его тело расслабилось. Если только их не перехватят, они прорвались. Еще немного везения, можно будет убраться с самого орбиталища. Он дал газу, направляя корабль к чернильному квадрату вдалеке.
Вабслин, преодолевая силу ускорения, внезапно подался вперед и нажал несколько кнопок. Экран на его консоли увеличил изображение в центральной части главного экрана, демонстрируя то, что находится впереди.
– Это люди! – закричал он.
Хорза посмотрел на него и нахмурился.
– Что?
– Люди! Это люди! Наверно, на антигравах! Мы движемся прямо на них.
Хорза метнул взгляд на экран Вабслина. И правда: черное облако, почти целиком заполнявшее экран, состояло из людей, медленно двигающихся в воздухе, одетых в скафандры или обычные одежды. Тысячи людей. Хорза видел их в километре перед собой; корабль быстро приближался к ним. Вабслин впился в экран взглядом, махая людям рукой.
– Уходите! Уходите! – кричал он.
Хорза не знал, как обойти летящих людей – ни сверху, ни снизу не было достаточно места. То ли они играли в какую‑то странную игру, связанную с парением в воздухе, то ли просто развлекались. В любом случае, их было слишком много, они занимали слишком большое пространство, и расстояние между ними и кораблем сокращалось.
– Черт! – сказал Хорза.
Он приготовился заглушить задние плазменные двигатели, прежде чем «Турбулентность чистого воздуха» врежется в это человеческое облако. Если повезет, они пройдут сквозь него на инерции, после чего он снова включит двигатели – тогда сожженных будет гораздо меньше.
– Нет! – закричал Вабслин.
Он скинул ремни безопасности, прыгнул к Хорзе и вцепился в штурвал. Хорза попытался отшвырнуть коренастого инженера в сторону, но ему это не удалось. Штурвал оказался вырванным из рук Хорзы, изображение на главном экране заплясало перед ним: нос корабля уклонился в сторону от черного квадрата выхода, в сторону от огромного облака летящих людей и нацеливался теперь на стену, где ярко горели входы в главную причальную стоянку. Хорза шарахнул Вабслина локтем по голове, и тот, оглушенный, свалился на пол. Хорза выхватил штурвал из мигом ослабевших пальцев инженера, но поворачивать было уже слишком поздно. Хорза выровнял машину и прицелился. «Турбулентность чистого воздуха» рванулась к открытой главной стоянке, промчалась через распахнутые ворота и пронеслась над остовом перестраиваемого космического корабля. Пламя из сопел «ТЧВ» везде вызывало пожары, опаляло волосы, прожигало одежды и ослепляло незащищенные глаза.
Краем глаза Хорза видел Вабслина, который лежал без сознания на полу и чуть покачивался в такт неровному движению «ТЧВ» вдоль полукилометровой главной стоянки. Двери следующих стоянок были открыты. Они летели по двухкилометровому туннелю над перевезенными сюда ремонтными доками одного из эванотских кораблестроителей. Хорза не знал, что их ждет в дальнем конце, но видел, что, прежде чем они доберутся туда, им придется пролететь над большим космическим кораблем, который занимал чуть ли не всю третью стоянку. Хорза направил сопла вверх, отчего корабль стал замедлять ход. Две струи огня мелькали по обе стороны главного экрана – ядерная мощь двигателей тащила корабль вперед. Незакрепленное тело Вабслина каталось по полу, наконец его заклинило между консолью инженера и его сиденьем. Мутатор задрал нос «ТЧВ», когда увидел, как на них надвигается туповатая морда космического корабля, припаркованного внизу.
«Турбулентность чистого воздуха» приблизилась к крыше, пройдя между ней и верхом корабля, перевалилась на другую сторону туннеля, хотя и продолжая замедляться, потом проскочила вдоль оставшейся части стоянки и оказалась в еще одном коридоре, заполненном воздухом. Коридор был слишком узким. Хорза снова заставил корабль нырнуть, увидел надвигающееся дно и нажал на пусковую кнопку лазера. «ТЧВ», сотрясаясь, проломилась через поднимающееся облако сверкающих обломков. Плотный Вабслин выкатился из‑под консоли и снова покатился к задней двери мостика.
Поначалу Хорза решил, что они наконец‑то выбрались, но ошибся: они оказались в зоне, которая в Культуре называется Общим причалом.
«ТЧВ» завалилась еще раз, потом выровнялась. Корабль вырвался в пространство, которое на вид было обширнее, чем основное внутреннее помещение всесистемника. Теперь они летели над причалом, куда поместили мегакорабль – тот самый мегакорабль, который Хорза видел на экране в столовой, когда его поднимала из воды сотня древних подъемников Культуры.
У Хорзы появилось время осмотреться. Тут было много места, много помещений и много времени. Мегакорабль покоился на палубе гигантского причала, напоминая собой небольшой город, построенный на громадной металлической плите. «Турбулентность чистого воздуха» пролетела над кормой мегакорабля, мимо туннелей с винтами диаметром в десятки метров, над стороной заднего утлегаря, к которому был причален прогулочный катер, ожидающий возвращения на воду, над башнями и шпилями надстройки, потом над носом. Хорза посмотрел вперед. Ворота, если только это были ворота, находились впереди, в двух километрах. Такое же расстояние отделяло «ТЧВ» от днища и крыши; до стен было километра четыре. Хорза пожал плечами и снова проверил лазер. Он понял, что уже едва ли не наслаждается происходящим. «Какого черта?» – подумал он.
Лазеры проделали дыру в стене перед «ТЧВ» и медленно расширяли пролом, в который и направлял корабль Хорза. Вокруг отверстия начал образовываться воздушный вихрь; приблизившись, корабль попал в небольшой горизонтальный циклон, и его слегка закрутило. Наконец он прошел сквозь пролом и оказался в космосе.

Окруженная быстро исчезающим пузырем из воздуха и кристаллов льда, «ТЧВ» рванулась прочь от корпуса всесистемника, устремляясь наконец в вакуум и размытую сверканием звезд черноту. Позади них силовое поле затянуло дыру, которую проделал корабль, прорываясь через ворота общего причала. Хорза чувствовал, как дают сбои плазменные двигатели по мере выработки запаса наружного воздуха; потом включилась подача из внутренней емкости, и двигатели заработали ровно. Он собирался уже вырубить их и постепенно переходить на гипердвигатели, когда в его наушниках раздался треск.
– Говорит полиция порта Эванот. Слушай внимательно, сукин сын: не меняя курса, сбрось скорость. Полиция порта Эванот приказывает сбежавшему кораблю: остановиться, не меняя курса. Не…
Хорза потянул на себя штурвал, выводя «ТЧВ» на широкую кривую ускорения над кормой всесистемника. Корабль выбрался из зоны выхода площадью в квадратный километр. Вабслин застонал, в очередной раз проехав по полу мостика, когда «ТЧВ» задрал нос вверх, направляясь к лабиринту заброшенных причалов и кранов порта Эванот. Корабль на ходу повернулся, все еще слегка подрагивая от вращения, приданного ему вихрем воздуха, который вырвался из пространства главной стоянки. Хорза остановил вращение, только приблизившись к верхушке петли; портовые сооружения быстро приближались, а потом, когда корабль выровнялся, замелькали под его брюхом.
– Сбежавший корабль! Это последнее предупреждение! – взревели наушники. – Немедленно остановитесь, или от вас мокрого места… Бог мой, он направляется к…
Наушники замолчали. Хорза усмехнулся про себя. Он и в самом деле направлялся в узкое пространство между нижней частью порта и верхушкой всесистемника. «Турбулентность чистого воздуха» пронеслась между соединениями транспортных труб, лифтовых шахт, чуть не задевая за портальные краны, транзитные площадки, прибывающие шаттлы. На извергающих пламя ядерных двигателях, выведенных на максимум, Хорза бросил свой маленький корабль в те самые несколько сотен метров плотно набитого пространства между орбиталищем и всесистемником. Задний радар пискнул, принимая отраженные сигналы.
Две башни, висевшие под орбиталищем наподобие перевернутых небоскребов, между которыми Хорза направлял «ТЧВ», внезапно вспыхнули светом, рассыпаясь на куски. Хорза вжался в свое кресло, ввинчивая корабль в пространство между двумя тучами обломков.
– Это было предупреждение, – снова затрещал голос в наушниках. – В следующий раз тебя прихлопнут, гонщик. Понял?
«ТЧВ» пронеслась над унылой, серой, пологой равниной: то был нос «Целей», самое его начало. Хорза развернул корабль и направил его вниз, вдоль серого склона. Сигнал заднего радара замолк на короткое время, потом запищал снова.
Хорза снова перевернул корабль. Вабслин, чьи руки и ноги чуть подрагивали, упал на потолок кабины и застрял там, напоминая муху, а Хорза тем временем выписывал часть наружной петли.
«ТЧВ» на всех парах несся прочь от порта орбиталища и громады всесистемника, направляясь в космос. Хорза вспомнил о вещах Бальведы и тут же потянулся к консоли, включив систему опорожнения вакуум‑провода. Экран показал, что все его содержимое выброшено наружу. На экране заднего вида между двумя перьями плазменного огня появилось какое‑то пламя. Задний радар настойчиво пищал.
– Адью, недоумок! – раздался голос в наушниках, и Хорза резко бросил корабль в сторону.
Экран заднего вида побелел, потом почернел. Главный экран пульсировал всеми цветами, по нему скакали ломаные линии. Наушники в шлеме Хорзы, как и наушники, вделанные в кресло, надрывались воем. Все приборы на консоли мигали, изображение на них плясало.
Хорзе на мгновение даже показалось, что их сбили, но двигатели продолжали работать, изображение на главном экране стало проясняться, приходили в себя и другие приборы. Измерители радиации мигали и бикали. Монитор повреждений указывал, что датчики были выведены из строя сильнейшей волной излучения.
Хорза начал понимать, что случилось, когда задний радар возобновил работу, но больше не пищал. Хорза откинул голову и расхохотался.
В сумке Бальведы и в самом деле была бомба. Взорвалась она потому, что попала в плазменный след «ТЧВ», или потому, что кто‑то (скорее всего, тот, кто пытался не выпустить корабль со всесистемника) взорвал ее дистанционно – когда «ТЧВ» достаточно удалилась от «Целей», чтобы не вызвать больших разрушений? Хорза не знал. Как бы там ни было, но этот взрыв, похоже, уничтожил преследовавшие их полицейские корабли.
Громко смеясь, Хорза гнал «ТЧВ» подальше от огромного кольца ярко освещенного орбиталища, направляясь к звездам и готовя к включению гипердвигатели – вместо плазменных. Вабслин снова лежал на полу. Одна его нога зацепилась за подлокотник его же кресла, и он слабо постанывал.
– Мамочка моя, – сказал он. – Мамочка, скажи, что мне это только снится…
Хорза засмеялся еще громче.

– Ты псих, – выдохнула Йелсон, тряхнув головой. Глаза ее были широко раскрыты. – Я еще не видела, чтобы ты такое выдавал. Ты свихнулся, Крейклин. Я ухожу с корабля. Немедленно. Черт! Жаль, что я не ушла вместе с Джандралигели. К Галсселу… Можешь высадить меня при первом же заходе куда‑нибудь.
Хорза устало сидел во главе стола в столовой. Йелсон сидела на другом его конце, под экраном, который показывал то же, что и главный экран пилотской кабины. Гипердвигатели «ТЧВ» работали на полную мощность, и корабль был уже в двух часах пути от Вавача. После гибели полицейских кораблей новой погони за ними не снарядили, и теперь «ТЧВ» постепенно ложился на курс, выбранный Хорзой, – к зоне военных действий, к кромке Сверкающего Берега, к Миру Шкара.
Доролоу и Авигер никак не могли прийти в себя. Оба, женщина и старик, смотрели на Хорзу так, будто он держал их под прицелом. Рты у них были раскрыты, глаза остекленели. По другую сторону от Йелсон в кресле, повиснув на ремнях и уронив голову на грудь, сидела Перостек Бальведа.
В столовой царил кавардак. «ТЧВ» не подготовили к резкому маневрированию, ни один предмет не был закреплен. Тарелки и контейнеры, пара ботинок, перчатка, наполовину размотанные катушки с пленкой, всевозможный инструмент и всякая мелочь валялись в беспорядке здесь и там. Йелсон получила удар по голове, по лбу у нее стекала струйка крови. В последние два часа Хорза никому не позволял никуда уходить, разве что в туалет – ненадолго. Он приказал всем оставаться там, где им положено быть по расписанию, пока «ТЧВ», маневрируя и резко меняя направление, уходил подальше от Вавача. Плазменные двигатели и лазерную пушку Хорза держал наготове, но их больше никто не преследовал. Наконец он решил, что они отошли уже достаточно далеко и могут двигаться на гипердвигателях по прямой.
Он оставил Вабслина в кабине – приводить, насколько это возможно, в порядок пострадавшие системы «Турбулентности чистого воздуха». Инженер извинился за то, что пытался перехватить штурвал, и вел себя тише воды ниже травы. Стараясь не встречаться с Хорзой взглядом, он разложил по своим местам то, что валялось на полу, затолкал назад торчавшие из‑под консоли провода. Хорза сообщил Вабслину, что тот чуть не убил их всех, но, с другой стороны, и сам он тоже был близок к этому, так что на сей раз лучше обо всем этом забыть. Главное, что они остались живы. Вабслин кивнул и сказал, что не понимает, как им это удалось. Он не мог поверить, что корабль не получил серьезных повреждений. Сам Вабслин так легко не отделался – все его тело было покрыто синяками.
Хорза сел, закинул ноги на соседнее сиденье и сказал Йелсон:
– Боюсь, первый порт, куда мы попадем, будет довольно мрачным и практически безлюдным. Не думаю, что тебе захочется там остаться.
Йелсон положила тяжелый пистолет‑парализатор на столешницу.
– И куда же это мы направляемся, черт тебя возьми? Что тут происходит, Крейклин? Что это за безумные скачки на всесистемнике ты устроил? Что здесь делает она? При чем тут Культура?
Йелсон кивнула на Бальведу; закончив говорить, она стала ждать ответа, а Хорза сидел, не сводя глаз с агента Культуры. Авигер и Доролоу, как и Йелсон, вопросительно смотрели на Хорзу.
Прежде чем Хорза успел ответить, из коридора, ведущего в жилой отсек, появился маленький автономник.
Он вплыл в помещение, оглядел столовую и водрузился на столе, в самом его центре.
– Мне показалось, тут говорят, что настало время для объяснений, – сказал он и обратился лицевой стороной к Хорзе.
Хорза отвел взгляд от Бальведы, посмотрел на Авигера и Доролоу, потом на Йелсон и автономника.
– Ну что ж, вы все теперь можете узнать, что мы направляемся на планету, которая называется Мир Шкара. Это Планета Мертвых.
Йелсон смотрела на него недоумевающим взглядом. Авигер сказал:
– Я слышал о таких планетах. Но нас туда не пропустят.
– Вы только усугубляете ситуацию, – сказал автономник. – На вашем месте, капитан Крейклин, я бы вернулся на «Цели изобретений» и сдался. Я не сомневаюсь, что суд будет справедливым.
Хорза не обратил на его слова внимания. Он вздохнул, обвел взглядом столовую, вытянул ноги и зевнул.
– Мне жаль, что вы, возможно, будете доставлены туда против вашей воли, но я должен попасть на Мир Шкара и не смогу никуда зайти, чтобы высадить вас. Вам всем придется лететь туда со мной.
– Как это – придется? Как это? – забеспокоился маленький автономник.
– Да, – поглядел на него Хорза. – Боюсь, что так.
– Но мы и близко подойти к тому месту не сможем, – возразил Авигер. – Они туда никого не пускают. Вокруг планеты есть какая‑то зона, куда не впускают людей.
– Доберемся – посмотрим, – улыбнулся Хорза.
– Ты не отвечаешь на мои вопросы? – сказала Йелсон. Она снова посмотрела на Бальведу, потом на пистолет, лежащий на столе. – Я отключала эту бедолагу каждый раз, когда она приоткрывала глаза, и хочу знать, для чего я это делала.
– Чтобы это объяснить, потребуется некоторое время, но в конечном счете все сводится к тому, что на Мире Шкара есть кое‑что, необходимое и идиранам, и Культуре. У меня с идиранами… договор, соглашение: я обязался добраться туда и найти эту вещь.
– Вы и в самом деле псих, – недоуменно сказал автономник. Он приподнялся над столом и оглянулся, чтобы видеть остальных. – Он и в самом деле сумасшедший!
– Идиране наняли нас – тебя, – чтобы заполучить какую‑то вещь? – недоверчиво спросила Йелсон.
Хорза посмотрел на нее и улыбнулся.
– И ты хочешь сказать, что эта женщина, – Доролоу показала на Бальведу, – была послана Культурой, чтобы присоединиться… проникнуть к нам… Ты это серьезно?
– Серьезно. Бальведа искала меня. А еще Хорзу Гобучула. Она хотела попасть на Мир Шкара или не допустить туда нас. – Хорза посмотрел на Авигера. – Кстати, в ее вещах и в самом деле была бомба; она взорвалась, как только я опорожнил вакуум‑проводы. Эта бомба и уничтожила полицейские корабли. Мы все получили дозу радиации, но ничего смертельного.
– А что насчет Хорзы? – спросила Йелсон, мрачно глядя на него. – Ты соврал про него или в самом деле с ним встречался?
– Он жив, как и все мы.
Из дверей, ведущих в кабину, появился Вабслин; извиняющееся выражение все еще не сходило с его лица. Он кивнул Хорзе и сел рядом с ним.
– Похоже, все в порядке, Крейклин.
– Хорошо, – сказал Хорза. – А я тут всем только что говорил о нашем путешествии на Мир Шкара.
– Ого, – сказал Вабслин. – Да. – Он пожал плечами, поглядев на остальных.
– Крейклин, – сказала Йелсон, наклоняясь над столом и внимательно глядя на Хорзу, – ты, черт тебя подери, чуть нас всех не укокошил хер знает сколько раз. И видимо, ты угробил‑таки несколько человек во время этих своих… акробатических упражнений в замкнутом пространстве. Ты всучил нам какого‑то секретного агента Культуры. Ты практически берешь нас в заложники, направляясь на планету, которая находится в самой гуще военных действий, и собираешься искать там кое‑что, крайне интересующее обе стороны… Так вот, если идиране обращаются за помощью к жалкой горстке второсортных наемников, то положение их, видно, отчаянное. А если попытка задержать нас на стоянке – это происки Культуры, то там, должно быть, до смерти перепуганы: рискнули нейтралитетом «Целей» и нарушили собственные же драгоценные правила ведения войны. Может, тебе известно, что происходит, и ты считаешь – риск того стоит, а я не знаю ничего, и мне не нравится, когда меня заставляют играть втемную. Давай посмотрим правде в глаза: что бы ты ни затевал в последнее время, все шло прахом. Хочешь рисковать собственной жизнью – бога ради, но ты не имеешь никакого права рисковать еще и нашими. Хватит. Может, мы все вовсе не хотим становиться на сторону идиран, но даже если бы мы и предпочитали их Культуре, никто из нас не нанимался в самый разгар войны вот так вдруг сражаться за них. Черт тебя побери, Крейклин, мы не… вооружены и не подготовлены для драки с этими ребятами.
– Я это знаю, – сказал Хорза. – Но мы не собираемся участвовать в военных действиях. Барьер Тишины вокруг Мира Шкара достаточно велик, и вести наблюдение на всей его протяженности просто невозможно.
Мы зайдем в случайно выбранном направлении, и к тому времени, когда нас обнаружат, будем уже вне пределов досягаемости, какие бы корабли у них ни были. Даже весь Главный флот не сможет нас задержать. То же самое случится и на выходе.
– Ну да, – сказала Йелсон, откидываясь к спинке своего кресла, – ты хочешь сказать, что это будет легкая прогулка.
– Может, и хочу, – рассмеялся Хорза.
– Эй, – сказал вдруг Вабслин, глядя на экран терминала, который он только что вытащил из кармана. – Уже почти время!
Он встал и исчез в дверях, ведущих в пилотскую кабину. Через несколько минут изображение на экране столовой изменилось, поплыло и замерло, и наконец появился Вавач. Громадное орбиталище висело в воздухе, темное и сверкающее одновременно, полное ночи и дня, голубизны, белизны и черноты. Взгляды всех были прикованы к экрану.
Вабслин вернулся и снова сел на свое место. Хорза почувствовал приступ усталости. Его тело жаждало отдыха, долгого отдыха. Мозг все еще трещал от напряжения и количества адреналина, которое потребовалось, чтобы провести «ТЧВ» по «Целям изобретения». Но пока что Хорза не мог позволить себе отдохнуть. Он не мог решить, как лучше поступить в сложившейся ситуации. Сказать им, кто он такой, сказать им правду – что он мутатор, что он убил Крейклина? Насколько они преданы вожаку, которого все еще считают живым? Больше всех, наверно, Йелсон, но она точно будет рада тому, что он, Хорза, жив… И в то же время именно она сказала, что члены отряда, возможно, вовсе не солидарны с идиранами… Она никогда не демонстрировала особых симпатий к Культуре, но, может, теперь ее взгляды переменились.
Он мог бы даже мутировать в обратную сторону. Им предстоял довольно долгий перелет: за это время он вполне успеет трансформироваться в Хорзу и, может быть, с помощью Вабслина перепрограммировать идентификатор компьютера. Но следует ли говорить им… следует ли посвящать их в его историю? А Бальведа – что делать с ней? У него прежде были кое‑какие соображения на ее счет – ее можно было использовать как заложницу, поторговаться с Культурой, – но теперь они, похоже, выкарабкались, и следующая остановка будет на Мире Шкара, где Бальведа в лучшем случае станет обузой. Следовало бы убить ее теперь, но он знал, что, во‑первых, остальные воспримут это плохо, особенно Йелсон. А во‑вторых, он знал (хотя и не желал себе признаваться), что лично для него убийство этого агента Культуры стало бы тяжелым испытанием. Они были врагами, оба нередко ходили на волосок от смерти и даже и пальцем не шевельнули бы, чтобы помочь друг другу, но убийство – это совсем другое дело.
А может, он только хотел делать вид, что это совсем другое дело; может, он сделает это и глазом не моргнув, и все эти дурацкие разговоры о товариществе между людьми, делающими одну работу, пусть и по разные стороны баррикад, не стоят выеденного яйца. Он открыл было рот, чтобы попросить Йелсон еще раз оглушить агента Культуры, но тут Вабслин сказал:
– Началось.
И орбиталище Вавач стало распадаться у них на глазах.
Изображение на экране столовой представляло собой компенсированную версию для гиперпространства. Поэтому, уже находясь вне системы Вавач, они наблюдали за происходящим практически в реальном времени. Точно в назначенный час невидимый, неназванный и в полной мере подготовленный к войне всесистемный корабль, находившийся где‑то вблизи планетной системы Вавача, начал бомбардировку. Это наверняка был всесистемник класса «океан», тот самый, что несколько дней назад рассылал сообщение, которое они видели на экране в столовой, направляясь на Вавач. А значит, этот корабль был гораздо меньше гиганта «Цели изобретений», который с военной точки зрения давно устарел. Корабль класса «океан» вполне мог разместиться на общем причале «Целей», но если на большем корабле (который сейчас находился уже в часе пути от орбиталища) было полно людей, то корабли класса «океан» были начинены другими кораблями и различным оружием.
На орбиталище обрушилась гиперсеточная интрузия. Хорза замер перед экраном, который вдруг ослепительно вспыхнул. Вся его поверхность превратилась в одно светлое пятно, но наконец датчики справились с внезапно возросшей яркостью. Хорза почему‑то думал, что Культура рассечет орбиталище гиперсеточным огнем, а потом рассеет остатки, взорвав их с помощью антивещества. Но Культура поступила иначе. По всей ширине дневной стороны орбиталища прошла одна‑единственная линия ослепительного белого света – тонкий огненный клинок, орудие беззвучного уничтожения. Вокруг нее сразу же образовались чуть более темные, но все же очень белые облака. Эта световая линия была частью координатной гиперсетки, нитью чистой энергии, являвшейся подложкой для всей вселенной, энергии, отделявшей эту вселенную от более молодой, чуть меньшей вселенной внизу, состоявшей из антивещества. Культура, как и идиране, с некоторых пор могла отчасти использовать эту чудовищную энергию, нить которой, выхваченная из ниоткуда и наброшенная на трехмерную вселенную, появилась здесь, на орбиталище, и внутри его. Она раскаляла воду в Кругоморе, расплавляла двухтысячекилометровую прозрачную стену, превращала в ничто весь материал основания толщиной в тридцать пять тысяч километров.
Вавач, этот обруч в четырнадцать миллионов километров по окружности, начал разматываться, превращаясь в разрезанную цепь.
Ничто больше не держало Вавач. Его собственное вращение, источник его ночного/дневного цикла и искусственной гравитации, теперь стало той самой силой, которая разрывала орбиталище на части. Вавач устремлялся в пространство со скоростью около ста тридцати километров в секунду, раскручиваясь, как отпущенная пружина.
Снова появилась багровая линия огня, потом еще, еще и еще раз, методично прокладывая себе путь вокруг орбиталища с того места, куда пришелся первый удар, аккуратно рассекая все орбиталище на квадраты со стороной в тридцать пять тысяч километров. Каждый из них представлял собой сэндвич из триллионов и триллионов тонн сверхплотного материала основания, воды, земли и воздуха.
Вавач раскалялся добела. Сначала огонь, пробежав по координатной гиперсетке, испарил воду, превратившуюся в тучи, потом воздух поднялся над каждым из громадных плоских квадратов, как тяжелый дым от кухонного стола, и водяные пары обратились в лед. Сам океан, не удерживаемый более центростремительной силой, начал смещаться, бесконечно медленно переливаясь через кромку каждой из плит, превращаясь в лед и уносясь в космическое пространство.
Точно направленная сверкающая линия продвигалась все дальше, шла назад, крутясь в обратную сторону, аккуратно рассекала все еще округлые и вращающиеся секции орбиталища неожиданными убийственными вспышками света – света, рожденного за пределами обычной материи.
Хорза вспомнил, как назвал это Джандралигели, когда Ленипобра восторженно говорил о предстоящем разрушении.
«Оружие конца света» – так сказал мондлидицианин. Хорза смотрел на экран, понимая теперь, что тот имел в виду.
Уничтожалось все. Все до последнего. Останки «Олмедреки», столовый айсберг, с которым столкнулся мегакорабль, обломки шаттла с «ТЧВ», тела Миппа и Ленипобры, то, что осталось от тел Фви‑Сонга и господина Первого, живые тела остальных Едоков, если только их не спасли… игровая арена Ущерба, причалы, мертвое тело Крейклина, суда на воздушной подушке… животные и рыбы, птицы, микробы – всё‑всё; всё либо сгорало, либо превращалось в лед, внезапно обретало невесомость, вихрем уносилось в космическое пространство, улетало, умирало.
Неутомимая огненная нить завершила прохождение по кругу орбиталища и вернулась почти к тому месту, с которого начала. Теперь орбиталище представляло собой розетку из белых плоских квадратов, медленно расползавшихся в разные стороны, к звездам. Четыре сотни отдельных плит быстро замерзающей воды, ила, земли и материала основания разлетались прочь над плоскостью планет системы или под ней, словно некие квадратные миры.
Потом наступил миг упокоения – Вавач умер в одиночестве своего воссиявшего великолепия. Потом в его темном центре возникла еще одна сияющая звезда, раскалившаяся добела, – это колоссальная энергия, сокрушившая орбиталище, ударила по ЦУПРу.
Вавач сверкнул напоследок, как пораженная мишень.
Хорза уже решил было, что Культура удовлетворится этим, но тут экран осветился снова. Все плоские квадраты и ЦУПР взорванного орбиталища вспыхнули ледяным, искрящимся сиянием, словно в каждом из обломков прорезались миллионы крохотных белых звездочек.
Свет погас, и четыре сотни плоских миров с ЦУПРом провалились в небытие, а вместо них возникла сеть кубических форм, удаляющихся друг от друга и от остальной части распадающегося орбиталища.
Эти куски тоже вспыхнули, медленно загорелись миллиардами световых точек, а когда они погасли, остались только малые осколки, разглядеть которые было уже невозможно.
Теперь Вавач представлял собой вспухший и закрученный в спираль диск, состоявший из сверкающих, мерцающих обломков: они медленно разлетались к далеким звездам, напоминая кольцо яркой пыли. Сияющий, вспыхивающий центр кольца делал все вместе похожим на какой‑то громадный, лишенный век, немигающий глаз.
Экран мигнул в последний раз, но теперь разглядеть отдельные световые точки стало нельзя. Весь расколотый кольцеобразный мир – теперь нечеткий, разбегающийся в стороны – засветился внутренним жаром, исторгнув из себя торообразное облако, гало белого света с гаснущим зрачком посредине. А потом представление закончилось, и только солнце подсвечивало медленно расцветающий нимб – уничтоженный мир.
Возможно, на других частотах можно было увидеть еще много чего, но экран в столовой был настроен на оптический диапазон. Только Разумы, только звездные корабли могли увидеть полностью всю картину разрушения, только они могли в полной мере оценить происходящее. Из всего диапазона электромагнитного спектра невооруженный человеческий глаз мог видеть чуть больше одного процента: одну октаву излучения из всей громадной клавиатуры тонов. Датчики звездных кораблей воспринимали все происходящее в пределах гораздо большего спектра и при намного более медленной кажущейся скорости. Общая картина разрушения орбиталища, несмотря на всю ее грандиозность с человеческой точки зрения, для животного глаза была фактически потеряна. Представление для машин, подумал Хорза, и ничего другого. Интермедия для машин, черт бы их подрал.
– Чицел… – сказала Доролоу.
Вабслин громко выдохнул и тряхнул головой. Йелсон повернулась и посмотрела на Хорзу. Авигер не мог оторваться от экрана.
– Удивительно, чего можно добиться, если приложить мозги, правда… Хорза?
Сначала он сдуру подумал, что это сказала Йелсон. Но это, конечно же, была Бальведа.
Она медленно подняла голову. Ее глубоко посаженные черные глаза были открыты, но взгляд оставался мутноватым, а тело все еще было привязано ремнями безопасности. Однако голос прозвучал чисто и ровно.
Хорза увидел, что Йелсон потянулась к парализатору на столе. Она дотянулась до пистолета и пододвинула его к себе, но так и не взяла, подозрительно поглядывая на агента Культуры. Авигер, Доролоу и Вабслин тоже смотрели на Бальведу.
– А что, у этого пистолета сели аккумуляторы? – сказал Вабслин.
Йелсон, прищурившись, смотрела на Бальведу.
– У тебя в голове все немного перепуталось, Гравант, или как уж тебя там, – сказала Йелсон. – Это Крейклин.
Бальведа улыбнулась Хорзе. Он сделал непроницаемое лицо. Он не знал, что ему делать. Он чувствовал невыносимую усталость. Любое усилие сейчас было ему не по плечу. Что будет, то будет. Хватит – на сегодня он напринимал достаточно решений.
– Ну как, ты сам им скажешь или это сделаю я? – поинтересовалась Бальведа.
Хорза ничего не ответил – он смотрел Бальведе в лицо. Женщина набрала в грудь воздуха и сказала:
– Ну хорошо, я сама скажу. – Она повернулась к Йелсон. – Его зовут Бора Хорза Гобучул, и он выдает себя за Крейклина. Хорза – мутатор с Хейбора, он работает на идиран вот уже шесть лет. Он мутировал, чтобы стать Крейклином. Полагаю, что ваш настоящий вожак мертв. Хорза, видимо, убил его или просто оставил где‑то в Эваноте. Мне очень жаль, – она обвела взглядом остальных, включая маленького автономника, – но если я не ошибаюсь, нам предстоит маленькое путешествие в одно местечко, называемое Мир Шкара. По крайней мере – вам. У меня такое чувство, что мое путешествие может оказаться гораздо короче… и бесконечно дольше. – Бальведа иронически улыбнулась Хорзе.
– Их уже двое? – сказал автономник на столе, не обращаясь ни к кому конкретно. – Я оказался в каком‑то древнем музейном экспонате с двумя психами?
– Вранье, – сказала Йелсон, не обращая внимания на машину и впившись взглядом в Хорзу. – Никакой ты не Хорза, да? Она врет?
Вабслин повернул голову и посмотрел на него. Авигер и Доролоу обменялись взглядами. Хорза вздохнул, скинул ноги со стола и сел чуть прямее, потом наклонился вперед и, положив локти на стол, упер подбородок в ладони. Он наблюдал за людьми, прощупывал их, пытался понять их настроение. Он чувствовал их отчужденность, замечал напряженность их поз, прикидывал, сколько времени потребуется, чтобы вытащить плазменный пистолет, закрепленный на его правом бедре. Потом он поднял голову и, обведя всех взглядом, остановился наконец на Йелсон.
– Нет, – сказал он. – Она не врет. Я – Хорза.
В столовой воцарилось молчание. Хорза ждал какой‑нибудь реакции, но услышал только звук открывающейся двери в коридоре жилого отсека. Все посмотрели в ту сторону.
В дверях появился Нейсин в одних грязных, заляпанных шортах. Он смотрел на них глазами‑щелочками, волосы у него торчали во все стороны, кожа местами была сухой, местами мокрой, а лицо – бледным. По столовой медленно распространился запах алкоголя. Нейсин оглядел помещение, кивнул всем, зевнул, указал нетвердой рукой на вещи, все еще разбросанные по полу, и сказал:
– Тут почти такой же кавардак, как в моей каюте. Похоже, мы резко маневрировали или что‑нибудь такое. Прошу прощения. Я думал, уже время поесть. Если нет, пойду еще посплю.
Он снова зевнул и вышел. Дверь закрылась.
Бальведа беззвучно смеялась. Хорза видел слезы у нее в глазах. У остальных был смущенный вид. Автономник сказал:
– Ну вот, похоже, господин Наблюдательный – единственный человек с неповрежденными мозгами в этом передвижном сумасшедшем доме. – Машина повернулась лицевой стороной к Хорзе, оставив на столе царапину. – Хотите сказать, что вы и в самом деле один из этих легендарных людей‑превращенцев? – спросил он с издевкой в голосе.
Хорза посмотрел сначала на стол, потом во внимательные, настороженные глаза Йелсон.
– Именно так.
– Они вымерли, – сказал Авигер, тряхнув головой.
– Совсем не вымерли, – сказала им Бальведа, и ее тонкая, точеная голова на мгновение повернулась к старику. – А сейчас они попали в сферу влияния идиран, оказались поглощены ими. Некоторые из них всегда поддерживали идиран, остальные либо ушли в тень, либо согласились связать свою судьбу с Идиром. Хорза принадлежит к первым. Он на дух не переносит Культуру. Он ведет вас на Мир Шкара, чтобы похитить для своих хозяев‑идиран потерпевший крушение Разум. Разум Культуры. Чтобы галактика освободилась от человеческого влияния и идиране могли безраздельно…
– Хватит, Бальведа, – сказал Хорза. Она пожала плечами.
– Так ты – Хорза, – сказала Йелсон, указывая на него пальцем. Он кивнул. Она покачала головой. – Я не верю. Я думаю, этот автономник прав: вы оба – психи. Ты, Крейклин, получил сильный удар по голове, а у вас, дама, – она посмотрела на Бальведу, – мозги повредились от этой штуки. – Йелсон подняла пистолет‑парализатор и тут же положила его обратно.
– Не знаю, – сказал Вабслин, поскребывая голову и глядя на Хорзу, словно на выставочный экспонат. – Мне показалось, что капитан ведет себя странновато. Я и представить не мог, что он сделает то, что сделал во всесистемнике.
– И что же ты сделал, Хорза? – спросила Бальведа. – Похоже, я что‑то пропустила. Как тебе удалось выбраться?
– Прорвался, Бальведа. С помощью ядерных двигателей и лазера.
– Неужели? – Бальведа снова засмеялась, закинув назад голову. Смех ее не прекращался, но был преувеличенно громким, а в глазах слишком быстро появлялись слезы. – Ха‑ха. Ты меня просто поразил. Я уж думала, ты у нас в руках.
– Когда ты узнала? – тихо спросил он у нее. Бальведа шмыгнула носом и попыталась вытереть его о плечо.
– О чем? О том, что ты – не Крейклин? – Она облизнула верхнюю губу. – Перед тем, как ты поднялся на борт. У нас был микроавтономник, замаскированный под муху. Он был запрограммирован так, чтобы садиться на любого, кто приближался к стоящему на этой парковке кораблю, и брать пробы кожи или волос. Мы идентифицировали тебя по твоим собственным хромосомам. Снаружи работал еще один агент. Он, видимо, воспользовался своим эффектором и запер «ТЧВ» на стоянке, когда понял, что ты готовишься к старту. Я должна была… сделать, что получится, в случае твоего появления. Убить тебя, взять в плен, вывести из строя корабль – что угодно. Но меня ввели в курс дела, когда было уже слишком поздно. Они знали, что, предупреждая меня, могут быть подслушаны. А сейчас они, наверно, уже начали беспокоиться.
– Ты ведь слышала этот шум из ее сумки, – сказал Хорза, повернувшись к Йелсон. – Перед тем, как я ее вырубил. – Он снова обратился к Бальведе. – Да, кстати, я выкинул твое снаряжение. В вакуум‑провод. Твоя бомба взорвалась.
Бальведа, казалось, чуть сильнее обмякла на своем сиденье. Хорза понял: женщина надеялась, что ее снаряжение все еще на борту. В худшем случае она могла надеяться, что бомбу все еще можно взорвать, и даже если она погибнет, то погибнет не одна и не без пользы.
– О да, – сказала Бальведа, уперев взгляд в столешницу. – В вакуум‑провод.
– А что с Крейклином?
– Он мертв, – сказал Хорза. – Я его убил.
– Так‑так, – неодобрительно пробормотала Йелсон, барабаня пальцами по столешнице. – Значит, убил. Не знаю, то ли вы оба психи, то ли и в самом деле говорите правду, но в обоих случаях все это ужасно. – Она перевела взгляд с Бальведы на Хорзу, подняла бровь и сказала: – Кстати, если ты и в самом деле Хорза, то твое возвращение вызывает у меня гораздо менее приятные чувства, чем я ожидала.
– Очень жаль, – сказал ей Хорза. Йелсон отвернулась от него.
– Я все же думаю, что лучше всего вернуться на «Цели изобретения» и предстать перед властями, – сказал автономник, чуть приподнявшись над столешницей и оглядев всех присутствующих.
Хорза подался вперед и постучал автономника по корпусу. Тот повернулся к нему лицевой стороной.
– Машина, – сказал Хорза, – мы летим на Мир Шкара. Если ты хочешь вернуться на всесистемник, то я с удовольствием спущу тебя в вакуум‑провод – можешь добираться туда, как хочешь. Но если ты хоть еще раз скажешь о том, что мы должны вернуться и предстать перед справедливым судом, я вышибу к херам твои синтетические мозги. Понял?
– Как вы смеете так со мной говорить? – завопил автономник. – Сообщаю вам, что я – зарегистрированный свободный конструкт, сертифицированный в качестве разумного согласно Закону о свободной воле, принятому Объединенной администрацией нравственных стандартов Большого Вавача, и получивший полное гражданство от вавачской Гетерократии. Я почти отработал свою обязательную программу и скоро буду совершенно свободен, и меня уже приняли на курс прикладной паратеологии в университет…
– Заткни свой поганый… передатчик и слушай, что тебе говорят, – закричал Хорза, прерывая бесконечный монолог машины. – Мы тут не на Ваваче, и мне плевать, какой ты умный и сколько у тебя специализаций. Ты на корабле и будешь подчиняться мне. Или хочешь выйти? Тогда выходи и лети к херам на то, что осталось от твоего драгоценного орбиталища. Но если ты остаешься, то будешь выполнять мои приказы. Или отправишься в металлолом.
– И это весь выбор?
– Да. Воспользуйся своей сертифицированной свободной волей и решай немедленно.
– Я… – Автономник приподнялся над столом, потом снова опустился. – Гмм‑м, – сказал он, – хорошо, я остаюсь.
– И буду подчиняться всем приказам.
– И буду подчиняться всем приказам…
– Отлично…
– … в пределах разумного.
– Машина… – сказал Хорза, потянувшись к своему плазменному пистолету.
– Эй‑эй, приятель! – завопил автономник. – Чего вы хотите? Я ведь не робот. – В голосе его послышалась издевка. – У меня нет кнопки отключения мыслительной функции. Я не могу выбрать опцию «не иметь свободной воли». Я легко могу поклясться, что буду выполнять любые приказы, ‑невзирая на последствия. Я мог бы даже присягнуть, что пожертвую жизнью, если вы попросите, но это было бы ложью ради собственного спасения. Я клянусь, что буду послушен и предан вам, как любой из членов вашей команды… как самые послушные и преданные из них. Бога ради, приятель, да пораскиньте вы мозгами – что еще можно требовать?
«Хитрый, мерзавец», – подумал Хорза.
– Ладно, – сказал он. – Полагаю, этого достаточно. А теперь…
– Но я должен предупредить вас, что, согласно условиям моего Ретроспективного конструкт‑соглашения, Соглашения о программе обязательной отработки и моего Контракта найма, насильственное изъятие меня с места работы делает вас субъектом обязательной отработки до моего возвращения, а кроме того, вы рискуете быть подвергнутым гражданскому и уголовному преследованию…
– Черт тебя подери, автономник, – прервала его Йелсон. – Ты же не законодательство собирался изучать.
– Машина, я беру на себя всю ответственность, – сказал Хорза. – А теперь – затк…
– Надеюсь, вы надлежащим образом застрахованы, – пробормотал автономник.
– … нись!
– Хорза? – обратилась к нему Бальведа; он повернулся к ней, испытывая чувство облегчения. Глаза ее сверкали. Она снова облизнула верхнюю губу, потом опустила взгляд на столешницу. – А как насчет меня?
– Понимаешь, – медленно сказал он, – мне приходила в голову мысль и тебя спустить в вакуум‑провод…
Он увидел, как Бальведа напряглась. Йелсон напряглась тоже, повернувшись на своем кресле лицом к нему; пальцы ее сжались в кулаки, рот приоткрылся. Хорза продолжил:
– Но от тебя еще может быть кое‑какая польза. Ну и… можешь называть это сентиментальностью. – Он улыбнулся. – Но тебе придется быть паинькой.
Бальведа подняла на него глаза: в них была надежда, но также и боль, свойственная тем, кто не хочет слишком быстро проникаться надеждой.
– Надеюсь, ты поступишь так, как говоришь, – тихо сказала она. Хорза кивнул.
– Поступлю. В любом случае, я не могу просто так избавиться от тебя, прежде чем узнаю, как, черт возьми, тебе удалось спастись с «Длани Божьей».
Бальведа расслабилась и глубоко вздохнула. Когда она рассмеялась, смех прозвучал мягко. Йелсон ревниво смотрела на Хорзу, продолжая барабанить пальцами по столу.
– Йелсон, – сказал Хорза, – я прошу тебя и Доролоу увести Бальведу и… раздеть ее. Возьмите ее скафандр и все остальное. – Он знал, что все смотрят на него. Брови Бальведы взметнулись вверх в наигранном недоумении. Хорза продолжал: – Я прошу вас взять медицинские приборы и сделать ей все возможные тесты, пока она будет раздетой. И обязательно убедитесь, что у нее на коже нет никаких потайных клапанов, имплантов или протезов. Используйте ультразвук, рентген, ядерно‑магнитные резонаторы и все, что у нас есть. Когда закончите, найдите ей какую‑нибудь одежду. А ее скафандр сбросьте в вакуум‑провод вместе с любыми драгоценностями и другими личными вещами любого вида и размера, какими бы невинными они вам ни казались.
– Может, ты еще хочешь, чтобы мы ее вымыли, умастили, одели в белые ризы и посадили на каменный алтарь? – язвительно спросила Йелсон.
Хорза покачал головой.
– Я хочу, чтобы у нее ничего не осталось – ничего, что может являться оружием или превратиться в него. Последнее изобретение Культуры для Особых Обстоятельств включает штуковину, которая называется мнемоформа: она может выглядеть как значок или медальон… – Он улыбнулся и посмотрел на Бальведу, которая сухо кивнула ему в ответ. – Или что‑нибудь в этом роде. Но стоит что‑нибудь с ними сделать – прикоснуться в нужной точке, намочить, сказать определенное слово – и они превращаются в коммуникатор, пистолет или бомбу. Я не хочу рисковать и иметь на борту что‑нибудь опаснее самой госпожи Бальведы.
– А что будет, когда мы доберемся до Мира Шкара? – спросила Бальведа.
– Мы дадим вам какую‑нибудь теплую одежду. Если вы хорошо закутаетесь, то ничего с вами не случится. Но никаких скафандров, никакого оружия.
– А что с остальными? – спросил Авигер. – Что мы будем делать, когда ты доберешься до места? Если исходить из того, что тебя туда впустят, в чем я сомневаюсь.
– Еще не знаю, – откровенно сказал Хорза. – Может, вам придется высадиться со мной. Посмотрим, что будет с идентификаторами корабля. Может, вы останетесь на борту, а может, вместе со мной спуститесь на землю. Однако там есть и другие мутаторы, люди вроде меня, но не работающие на идиран. Они смогут присмотреть за вами, если меня долго не будет. Конечно, – сказал он, глядя на Йелсон, – если кто‑то из вас захочет спуститься со мной, то я уверен, что мы сможем отнестись к этому как к нормальной операции с последующим дележом доходов и тому подобным. Когда «ТЧВ» мне больше не будет нужна, может быть, кто‑то из вас пожелает взять корабль себе, хозяйничать на нем или продать его – как вашей душе угодно. Вам решать. В любом случае, вы сможете поступать по своему усмотрению, как только я закончу свою миссию на Мире Шкара… или, по крайней мере, как только сделаю все, что от меня зависит.
Йелсон, которая до этого смотрела на него, теперь отвернулась, тряхнув головой. Вабслин уперся взглядом в пол. Авигер и Доролоу смотрели друг на друга. Автономник хранил молчание.
– А теперь, – холодно сказал Хорза, поднимаясь, – Йелсон и Доролоу, если вы не возражаете, займитесь госпожой Бальведой…
Йелсон с демонстративным нежеланием вздохнула и поднялась. Доролоу принялась развязывать ремни на агенте Культуры.
– И будьте с ней очень внимательны, – продолжил Хорза. – Пусть одна возится с ней, а другая все время стоит вне ее досягаемости, направив на нее пистолет.
Йелсон пробормотала что‑то себе под нос и наклонилась, чтобы взять пистолет‑парализатор со стола. Хорза повернулся к Авигеру.
– Я так думаю, кто‑нибудь должен рассказать Нейсину о приключении, которое он пропустил. Как ты считаешь?
Авигер поколебался, потом кивнул.
– Хорошо, Крейк… – Он остановился на полуслове, сплюнул, но больше ничего не сказал, затем поднялся со своего места и пошел в сторону кают.
– Крейклин, то есть я хотел сказать, Хорза, я, пожалуй, проберусь в передний отсек и посмотрю на лазер, если ты не возражаешь, – сказал Вабслин; он стоял нахмурившись и почесывая голову.
Хорза кивнул. Вабслин нашел неразбитый чистый стакан и налил в него холодной воды из кулера, а потом пошел по коридору в жилую часть.
Доролоу и Йелсон освободили Бальведу. Высокая бледнокожая женщина потянулась, закрыла глаза и выгнула шею, потом провела рукой по коротким рыжим волосам. Доролоу боязливо смотрела на нее. В руке Йелсон был пистолет. Бальведа повела плечами, потом дала понять, что готова.
– Идем, – сказала Йелсон, показывая Бальведе путь пистолетом. – Мы сделаем это в моей каюте.
Хорза встал, пропуская трех женщин. Когда Бальведа проходила мимо него своей быстрой походкой – легкий скафандр не мешал ей шагать широко, – он спросил:
– Так как же тебе удалось бежать с «Длани Божьей», Бальведа?
Она остановилась и сказала:
– Я убила охранника, а потом просто сидела и ждала. Экспедиционному кораблю Контакта удалось захватить идиранский крейсер в целости и сохранности. Потом появились очень милые солдаты‑автономники и спасли меня. – Она пожала плечами.
– Ты, невооруженная, убила идиранина в полных боевых доспехах, с лазером? – скептически произнес Хорза.
Бальведа снова пожала плечами.
– Хорза, я ведь не сказала, что это было легко.
– А как насчет Ксоралундры? – усмехаясь, спросил Хорза.
– Твой старый идиранский приятель? Видимо, бежал. Это удалось немногим. По крайней мере, ни среди пленных, ни среди убитых его не было.
Хорза кивнул и жестом выпроводил ее. Перостек Бальведа в сопровождении Йелсон и Доролоу пошла по коридору к каюте Йелсон. Хорза посмотрел на автономника, восседавшего на столе.
– Какая от тебя может быть польза, машина?
– Я полагаю, что поскольку вы намереваетесь удерживать нас здесь и доставить на этот каменный шарик с непривлекательным названием где‑то у черта на куличках, то я мог бы делать все, что в моих силах, чтобы этот полет был максимально безопасным. Я буду помогать с обслуживанием корабля, если хотите. Но я бы предпочел, чтобы вы называли меня по имени, а не этим словом, которое вы умудряетесь произносить как бранное – «машина». Мое имя – Унаха‑Клосп. Я надеюсь, что не прошу слишком многого?
– Конечно, Унаха‑Клосп, – сказал Хорза, напуская на себя шутовской вид и стараясь произнести это имя как можно язвительнее. – Я всенепременнейше прослежу, чтобы именно так вас и величали отныне.
– Может быть, – сказал автономник, поднимаясь со стола на уровень глаз Хорзы, – вам это и кажется смешным, но для меня это важно. Я не какой‑то там компьютер. Я автономник. Я наделен сознанием и являюсь личностью. Поэтому у меня есть имя.
– Я уже сказал, что так и буду тебя называть, – ответил Хорза.
– Спасибо. Пойду посмотрю, не нуждается ли ваш инженер, осматривающий корпус лазера, в какой‑либо помощи.
Автономник поплыл к двери, и Хорза проводил его взглядом.
Оставшись один, он сел перед экраном в дальнем конце столовой. Обломки, которые прежде были Вавачем, светились, точно догорающие угли. Все еще было видно громадное облако материи. Но оно остывало, было мертво и вихрем уносилось прочь, с каждым мгновением становясь менее реальным, более призрачным, менее вещественным.
Хорза откинулся к спинке и закрыл глаза. Он решил немного посидеть, а потом отправиться спать. Он хотел дать другим членам экипажа время обдумать то, что им стало известно. Тогда они станут для него понятнее. Он будет знать, в безопасности ли он на данный момент или ему нужно приглядывать за всеми сразу. Еще он хотел дождаться, когда Йелсон и Доролоу закончат с Бальведой. Теперь, когда агент Культуры знает, что будет жить еще сколько‑то времени, она, возможно, станет ждать благоприятного случая, чтобы предпринять что‑нибудь. Но она в состоянии выкинуть какой‑нибудь фокус и прямо сейчас. Хорза не хотел, чтобы такое случилось, когда он будет спать. Он все еще не решил, убить ее сейчас или нет, но, по крайней мере, теперь и у него было время подумать.

«Турбулентность чистого воздуха» завершила последнюю запрограммированную корректировку курса, направившись в сторону Сверкающего берега, а не напрямую к звезде Мира Шкара: корабль лишь держался общего направления.
За кораблем летели к звездам, уносились космическим ветром, в котором ревела и вихрилась ярость разрушения, бесчисленные мерцающие обломки орбиталища, называвшегося Вавач. Они все еще разбегались, все еще излучали энергию, все еще медленно растворялись в системе, которой орбиталище дало свое имя.
Хорза еще немного посидел в столовой, наблюдая за тем, как рассеиваются осколки.
Свет против тьмы, громадный тор пустоты, одни обломки. Исчезновение целого мира. Не просто уничтожение (для этого было бы достаточно одного‑единственного рассечения энергиями гиперсетки), а сведение на нет, осуществленное расчетливо, с математической точностью, высокохудожественно. Аннигиляция, превращенная в зрелище. Высокомерное изящество всего этого, абсолютная холодность изощренного злодейства… оно впечатляло не меньше, чем ужасало. Даже Хорза готов был признать, что против своей воли испытывает известное восхищение.
Урок идиранам и всему галактическому сообществу был преподан Культурой блестяще. Даже столь немыслимое расходование сил и интеллекта Культура облекла в прекрасную форму… Гиперсвет и обычный свет расползались по галактике, и Хорза, завороженный зрелищем, подумал, что Культура еще пожалеет об этом своем послании.
Вот что предлагала Культура, вот какой сигнал она посылала, вот что провозглашала, вот какое наследство оставляла: не созидание, а уничтожение, не жизнь, а смерть.
Вавач будет чем‑то большим, чем памятником самому себе, он увековечит также окончательное, ужасающее проявление убийственного идеализма Культуры, запоздалое признание того факта, что она не только не лучше любого другого общества, но гораздо, гораздо хуже.
Они ставили целью устранить все неправильности, удалить ошибки в распространяемом по Галактике послании Жизни, хотя именно эти ошибки и придавали посланию смысл, помогая ему идти все дальше и дальше (воспоминание о темноте нахлынуло на него, и он вздрогнул)… Но самую страшную, роковую ошибку совершила сама Культура, и эта ошибка приведет ее к гибели.
Хорза решил было отправиться в пилотскую кабину и переключить экран на реальное пространство, снова увидеть орбиталище целым, каким оно было несколько недель назад, но тут реальный свет, в котором сейчас двигалась «ТЧВ», погас. Он медленно покачал головой, хотя видеть его никто не мог, и уставился на спокойный экран в дальнем углу пустого и неприбранного помещения.

Состояние игры: 2

Яхта бросила якорь в бухте с лесистыми берегами. Вода была прозрачной, и под сверкающими волнами в десяти метрах было видно песчаное дно, за которое зацепился якорь. Вокруг небольшой заводи полумесяцем росли высокие вечноголубые деревья; их корни, словно покрытые пылью, иногда можно было разглядеть под песчаником цвета охры. Над золотым берегом возвышались небольшие утесы, тоже сложенные из песчаника и поросшие яркими цветами. Белая яхта, длинное отражение которой мелькало на поверхности воды, как беззвучное пламя, стояла, устремив в небо высокие мачты с парусами, и медленно раскачивалась на слабом ветерке. Ветер, задувавший из леска, шелестел над чашей бухты.
Люди добирались до берега на маленьких каноэ или лодчонках или прыгали в теплую воду и плыли. Некоторые из сирвелей, сопровождавших яхту на пути из родного порта, остались играть в бухте. Длинные красные тела их скользили в воде вокруг яхты и под ней, а фырканье эхом отдавалось от низких, нависавших над водой утесов. Иногда сирвели подталкивали лодки, направляющиеся к берегу. Некоторые из пловцов играли с изящными животными, ныряли вместе с ними, прикасались к ним, держались за них.
Крики людей в лодках постепенно удалялись. Люди высаживались на берег и исчезали в лесу, уходя исследовать необитаемый остров. Невысокие волны внутреннего моря набегали на истоптанный песок.
Фал 'Нгистра вздохнула и, обойдя яхту, уселась на мягкое сиденье на корме. Она рассеянно поиграла с одним из тросов, натянутых между двумя опорами, потерлась о него ладошкой. Парень, который разговаривал с Фал утром, когда яхта медленно отплывала от материка к острову, увидел ее теперь и подошел поговорить.
– А ты не хочешь посмотреть остров? – спросил он.
Он был очень худой и, судя по всему, легкомысленный. Кожа у него была насыщенного желтого цвета, близкого к золотому. Она так лоснилась, что Фал не могла не думать о голограмме, потому что кожа его казалась гораздо более толстой, чем тощие руки и ноги.
– Не хочется мне, – сказала Фал.
Она не хотела говорить с парнем раньше, не хотела и теперь. И вообще она жалела, что согласилась на этот круиз.
– Почему? – сказал парень.
Фал не могла вспомнить его имя. Она слушала вполуха, когда он заговорил с ней, и даже не была уверена, что он представился, хотя и допускала, что все‑таки представился.
– Просто не хочу. – Она пожала плечами, даже не смотря на него.
– Ах вот как, – сказал он и на время замолк.
Фал знала, что солнечный свет отражается от его тела, но так и не повернулась в его сторону. Она смотрела на далекие деревья, волны, красноватые тела сирвелей, выпрыгивавших из воды, чтобы набрать воздуха и снова нырнуть.
– Я понимаю, что ты чувствуешь, – сказал парень.
– Неужели? – повернулась она к нему.
Вид у парня был чуть удивленный. Он кивнул ей:
– Ты что, сыта по горло, да?
– Может быть, – ответила она и снова отвернулась. – Немного.
– А почему с тобой повсюду старый автономник?
Она метнула взгляд на парня. Джейз сейчас был где‑то внизу – должен был принести ей выпить. Он поднялся на борт вместе с Фал и все время оставался поблизости – парил, охранял ее, как обычно. Она опять пожала плечами, глядя, как откуда‑то из середины острова поднялась стая птиц. Птицы принялись с криками кружить по воздуху, иногда снижаясь к самой воде.
– Он присматривает за мной, – сказала она и посмотрела на свои руки: солнечный свет так причудливо отражался от ее ногтей.
– А что, за тобой нужно присматривать?
– Нет.
– Так зачем же он это делает?
– Не знаю.
– Знаешь, ты такая таинственная, – сказал парень. Фал не смотрела на него, но, как ей показалось, в его голосе прозвучала насмешка. Она молча пожала плечами.
– Ты – как этот остров, – сказал он. – Такая же странная и загадочная.
Фал фыркнула и попыталась состроить саркастическую мину. Потом она увидела, как из дверей появился Джейз со стаканом, быстро встала и пошла навстречу старому автономнику; парень увязался за ней. Она взяла у автономника стакан и благодарно ему улыбнулась. Фал принялась пить, поглядывая на парня через стекло стакана.
– Здравствуйте, молодой человек, – сказал Джейз. – А вы разве не хотите посмотреть остров?
Фал была не прочь лягнуть машину за этот доброжелательный тон и за то, что он обратился к парню почти в тех же выражениях, что парень – к ней самой.
– Может, еще и посмотрю, – сказал парень, глядя на нее.
– Вы непременно должны это сделать, – сказал Джейз, двигаясь к корме. Старый автономник выпустил из своего корпуса искривленное поле, словно тень без предмета, ее отбрасывающего, и обнял им парня за плечи. – Кстати, я не мог сдержаться – подслушал, о чем вы говорили чуть раньше, – сказал он, легонько подталкивая парня в шею и таким образом задавая ему направление.
Золотая голова парня повернулась в сторону Фал, которая все еще пила маленькими глотками из принесенного ей стакана и только теперь двинулась следом за Джейзом и парнем. Она отставала от них на несколько шагов. Парень снова повернул голову к автономнику, который говорил:
– Вы рассказывали о том, что вас не взяли в Контакт…
– Верно. – В голосе парня внезапно послышались настороженные нотки. – Ну и что? Да, я говорил об этом.
Фал по‑прежнему шла за ними. Она чмокнула губами; в стакане звякнула льдинка.
– Вы говорили об этом как‑то обиженно, – сказал Джейз.
– Ничего подобного, – быстро сказал парень. – Просто я думаю, что это несправедливо, вот и все.
– Что вас не взяли? – спросил Джейз.
Они приближались к сиденьям вокруг кормы, где за несколько минут до того сидела Фал.
– Ну да. Мне всегда этого хотелось, и я думаю, они совершили ошибку. Я знаю, из меня получился бы хороший агент. Я думал, что теперь, когда идет война, им нужно больше людей.
– Верно. Но желающих поступить в Контакт гораздо больше, чем им требуется.
– Но я думал, что они учитывают, среди прочего, степень твоего желания, а я хотел поступить в Контакт, как никто другой. Сколько себя помню, я всегда хотел…
Они подошли к сиденьям, и голос парня замер. Фал села, следом за ней сел и парень. Фал теперь смотрела на него, но не слушала, что он говорит. Она думала.
– Может, они сочли, что вы еще недостаточно зрелый человек.
– Да зрелый я!
– Гм‑м‑м. Они редко принимают таких молодых. Насколько мне известно, принимая людей вашего возраста, они ищут в них особую разновидность зрелости.
– Да это же глупо. То есть я хочу сказать, откуда вам знать, что нужно делать, если они вам не говорят? Как же подготовиться? Я думаю, это несправедливо.
– В некотором роде, я полагаю, так оно и было задумано, – ответил Джейз. – У них столько желающих, что они не могут принять всех, даже лучших не могут принять, ведь их так много, а потому они прибегают к случайной выборке. Но вы можете подать заявку еще раз.
– Не знаю, – сказал парень. Он чуть подался вперед, поставил локти на колени, упер подбородок в ладони и уставился на отполированное дерево палубы. – Я иногда думаю, они так говорят, чтобы немного подсластить отказ. Я думаю, они, может, все‑таки принимают лучших из лучших. Но я думаю, он совершили ошибку. Они ведь тебе не говорят, что у тебя не получилось, так что ты ничего не можешь поделать.
… Она тоже думала о том, что у нее не получилось.
Джейз поздравил ее с идеей найти мутатора. Но сегодня утром, спускаясь на древнем паровом фуникулере из дома, они узнали о событиях на Ваваче, о том, что мутатор по имени Бора Хорза Гобучул появился и сумел бежать на пиратском корабле, забрав с собой их агента Перостек Бальведу. Интуиция не обманула Фал, и Джейз не скупился на похвалы, подчеркивая, что не ее вина, если этому Гобучулу удалось бежать. Но она расстроилась. Иногда ее расстраивало то, что она оказывается правой, может предугадывать события, выстраивать верные гипотезы.
Ей все это представлялось таким очевидным. Никакого сверхъестественного предзнаменования или глупого случая (вроде того, когда внезапно подвернулась Бальведа, на поврежденном, но победоносном экспедиционном корабле Контакта «Нервная энергия», который буксировал большую часть захваченного идиранского крейсера), все казалось таким… таким естественным, что именно Бальведу и рекомендовали отправить на поиски пропавшего мутатора. К этому времени у них появилось больше информации о том, что происходило в том объеме пространства во время захвата идиранского крейсера. Возможные и вероятные перемещения различных кораблей, о которых были получены сведения, – все это указывало (как опять же считала Фал – со всей очевидностью) на пиратский корабль под названием «Турбулентность чистого воздуха». Существовали и другие возможности, и они тоже были проверены, насколько позволяли ресурсы Особых Обстоятельств Контакта, и без того уже задействованные на полную мощность, но Фал была уверена: если поиски в каком‑то направлении и принесут плоды, то это будет вавачское направление. Капитана «Турбулентности чистого воздуха» звали Крейклин, и он был игроком в Ущерб. Наиболее очевидным местом для полной игры в Ущерб на ближайшие годы был Вавач. Поэтому наиболее вероятным местом для перехвата пиратского корабля (исключая Мир Шкара – в том случае, если мутатор уже захватил власть на корабле) был Вавач. Она, конечно, рисковала, настаивая на том, что наиболее вероятным местом был Вавач и что отправить туда нужно именно Бальведу, но вот теперь, когда все произошло согласно ее предсказаниям, Фал поняла, что рисковала‑то вовсе не она. Рисковала Бальведа.
Но что еще можно было предпринять? Военные действия охватывали все большее пространство. У агентов Особых Обстоятельств были и другие важные задания, а в том районе, кроме Бальведы, других агентов ее уровня так или иначе не было. С ней послали одного молодого парня, но он был пока только многообещающим агентом, а не опытным. Фал все это время знала, что если бы подступиться к мутатору, а через него – к Разуму можно было бы, только втеревшись в доверие к наемникам и поступив в их команду, то Бальведа рискнула бы своей жизнью, а не жизнью этого парня. Такой поступок был отважным, но, на взгляд Фал, ошибочным. Мутатор видел Бальведу прежде, он легко мог ее узнать при любом изменении внешности (а на радикальные физические изменения у Бальведы не было времени). Догадайся мутатор, кто она такая (а Фал подозревала, что именно это и случилось), и у Бальведы шансов выполнить задание оказывалось гораздо меньше, чем у самого зеленого, незакаленного новичка, не вызывающего подозрений. «Простите меня, дорогая, – думала Фал, – я бы изобрела для вас что‑нибудь получше, если бы могла…»
Она весь этот день пыталась возненавидеть мутатора, представить его и возненавидеть, потому что он, возможно, убил Бальведу. Но, во‑первых, ей было трудно вообразить кого‑то, о чьей внешности она не имела ни малейшего представления (похож ли он на капитана корабля, Крейклина?), а во‑вторых, ненависть по какой‑то причине не материализовывалась. Мутатор не представлялся ей реальным.
Ей нравилось звучание имени Бальведа; эта женщина была храброй, предприимчивой, и Фал надеялась, что она не погибнет, выживет и когда‑нибудь – может быть, после войны – они встретятся.
Но это тоже не представлялось ей реальным.
Она не могла в это поверить; она не могла представить это себе так, как, например, представляла встречу Бальведы с мутатором. Она видела эту встречу перед своим мысленным взором, желала, чтобы так оно и случилось… В ее версии побеждала, конечно, Бальведа, а не мутатор. Но Фал не могла представить, как она встречается с Бальведой, а это почему‑то пугало ее, словно она настолько уверовала в собственный дар предвидения, что неспособность ясно представить себе то или иное событие означала: это событие никогда не произойдет. В любом случае, это ее угнетало.
Каковы шансы агента выжить в этой войне? Не очень высокие, и Фал прекрасно знала это, но даже если предположить, что сейчас Бальведе удастся спастись, то каковы шансы, что она не найдет свою смерть в следующий раз? Чем дольше шла война, тем выше была вероятность ее гибели. Фал считала (и к такому же выводу пришли наиболее продвинутые Разумы), что война будет длиться десятилетия, а не годы.
Ну, конечно, плюс‑минус несколько месяцев. Фал нахмурилась и прикусила губу. Она живо представляла себе, как они похищают этот Разум, мутатор побеждает, а все ее идеи иссякают. Единственное, что ей удалось придумать за последнее время, это способ (возможный, предположительный) отделаться от Гобучула: это не остановит его раз и навсегда, но не исключено, что затруднит ему выполнение задачи. Однако особого оптимизма она не испытывала, даже если бы военное командование Контакта и согласилось на этот опасный, сомнительный и потенциально связанный с расходами план…
– Фал? – сказал Джейз.
Она поняла, что смотрит на остров, не видя его. Стакан в ее руке нагрелся; оба, Джейз и парень, смотрели на нее.
– Что? – сказала она и сделала еще глоток.
– Я спрашивал, что ты думаешь о войне, – сказал парень.
Лоб у него был наморщен, глаза прищурены – солнце било прямо ему в лицо. Фал посмотрела на его широкое, открытое лицо и задумалась – сколько же ему лет? Старше ее? Младше? Чувствовал ли он то же, что она, – хочет ли, как она, быть старше, чтобы его воспринимали как человека ответственного?
– Не понимаю. Что ты имеешь в виду? В каком смысле – «думаю»?
– Ну, – сказал парень, – кто победит?
Он выглядел раздраженным. Фал подозревала: ему было ясно, что она его не слушает. Она перевела взгляд на Джейза, но старый автономник не сказал ни слова, а полей ауры вокруг него не было, и догадаться о том, что он думает или чувствует, было невозможно. Усмехался ли он про себя? Или волновался? Фал сделала последний глоток прохладной жидкости – больше в стакане ничего не осталось.
– Мы, конечно же, – быстро сказала она, переводя взгляд с парня на Джейза. Парень покачал головой.
– А я вот не уверен, – сказал он, потирая подбородок. – Я не уверен, что нам хватит воли.
– Воли? – переспросила Фал.
– Да. Желания драться. Я думаю, идиране – прирожденные солдаты. А мы – нет. Я хочу сказать – посмотри на нас…
Он улыбнулся так, словно был гораздо старше ее и считал себя намного более умудренным. Он повернул голову и неторопливо помахал рукой в сторону острова, где на песке лежали лодки.
В пятидесяти‑шестидесяти метрах от них, на мелководье, под невысоким утесом, Фал увидела мужчину и женщину. Судя по всему, шло совокупление – они слегка приседали, потом выпрямлялись; темные руки женщины обвились вокруг светлой шеи мужчины. Не на это ли намекал парень?
Бог ты мой, уж эта одержимость сексом.
Спору нет, секс – это, конечно, здорово, но как люди могут относиться к нему настолько серьезно? Иногда Фал испытывала низкую зависть к идиранам. Они‑то с этим справились; по прошествии некоторого времени секс переставал для них что‑либо значить. Идиране были двойными гермафродитами: каждая часть пары зачинала от другой, и каждая обычно рожала двойню. После одной, иногда двух беременностей они, закончив выкармливание, переходили на новую стадию развития и становились воинами. Стадия плодоношения завершалась для них навсегда. Возрастал ли после этого их интеллект или же происходили только личностные изменения – на сей счет единого мнения не существовало. Идиране определенно становились более коварными, но менее восприимчивыми, начинали мыслить более логично, но при этом частично утрачивали воображение, делались более жестокими, теряли сострадание. Они увеличивались в росте на целый метр, их вес почти удваивался, кератиновый покров обретал большую твердость и толщину, мускулы возрастали в объеме и плотности, и все внутренние органы адаптировались к этим внешним изменениям, увеличивающим мощь особи. В то же время репродуктивные органы атрофировались: идиране становились бесполыми. Все это происходило очень четко, симметрично и аккуратно, безо всяких там Культурных вывертов.
Да, она понимала, почему этот долговязый идиот, сидящий рядом с ней со своей улыбочкой неуверенного превосходства, находит идиран столь впечатляющими. Юный недоумок.
– Это… – Фал чувствовала раздражение, а потому нужные слова не приходили. – Это мы теперешние. Мы еще не успели эволюционировать… мы сильно изменились, сильно изменили себя, но мы ничуть не эволюционировали с тех пор, как поднялись с четверенек и начали убивать себя. Я имею в виду, убивать друг друга.
Она глубоко вздохнула, сердясь теперь на саму себя. Парень снисходительно улыбался, глядя на нее. Фал почувствовала, как кровь приливает к щекам.
– Мы все еще животные, – гнула свое она. – Мы такие же прирожденные бойцы, как и идиране.
– Почему же тогда они побеждают? – самодовольно ухмыльнулся парень.
– У них было преимущество. Мы стали готовиться к этой войне в самую последнюю минуту. Война стала для идиран образом жизни, а у нас все выходит не очень, потому что мы уже сотни поколений как не воевали. Но ты не волнуйся, – сказала она, глядя в свой пустой стакан и чуть понижая голос, – мы учимся очень быстро.
– Ну ладно, поглядим, – кивнул ей парень. – Я думаю, мы выйдем из этой войны и позволим идиранам расширить сферу своего влияния… или как это у них там называется. Эта война – что‑то вроде приключения, и все теперь стало иначе, но она идет уже четыре года и… – Он снова махнул рукой. – Мы пока так ничего и не выиграли. – Он рассмеялся. – Пока мы только удираем!
Фал быстро встала и отвернулась на тот случай, если из глаз у нее потекут слезы.
– Черт побери, – сказал парень Джейзу. – Я, кажется, зашел слишком далеко и сказал что‑то не то… Может, у нее друг или родственник?…
Она пошла по палубе, чуть прихрамывая: едва зажившая нога снова дала о себе знать какой‑то далекой, ноющей болью.
– Не беспокойтесь, – сказал Джейз парню. – Оставьте ее в покое, и все будет в порядке…
Она поставила свой стакан в одну из темных пустых кают на яхте и пошла дальше, направляясь к носовой надстройке.
Она поднялась по лестнице в рулевую рубку, потом по другой лестнице – на крышу рубки и уселась там, скрестив ноги (недавно вылеченная нога откликнулась болью, но Фал не обратила внимания), и уставилась в море.
Далеко‑далеко, чуть ли не на грани видимости, в почти неподвижном воздухе мерцало что‑то белое – цепь каких‑то очертаний. Фал 'Нгистра испустила долгий, печальный вздох, спрашивая себя, уж не горные ли это вершины, и, может, они и видны‑то лишь потому, что так высоки, потому, что воздух там прозрачнее. А может, это просто облака. Она плохо помнила географию этого места, а потому сказать точно не могла.
Она сидела, думая об этих пиках, и вспомнила, что как‑то раз (случилось это в высоком нагорье, где небольшая горная речушка выходила на заболоченное плато протяженностью около километра, где она то петляла, то преодолевала пороги, то скатывалась вниз по влажной, поросшей тростником земле, напоминая спортсмена, который разминается перед игрой) нашла кое‑что, сделавшее эту зимнюю прогулку памятной.
По берегам речушки образовались прозрачные хрупкие ледяные пластинки. Некоторое время Фал бродила, счастливая, по мелководью, ломая сапогами лед и смотря, как его уносит поток. В тот день она не поднималась в горы – только прогуливалась; сапоги на ней были водонепроницаемые, а никакого альпинистского снаряжения она не взяла. Оттого, что она не делала ничего опасного или требующего физических усилий, она снова почувствовала себя ребенком.
Она подошла к месту, где речушка перетекала через пороги, скатываясь вниз, на такую же заболоченную местность, и где под стремниной образовалась небольшая заводь. Уровень воды понижался лишь на метр, и саму речушку можно было легко перепрыгнуть, но Фал запомнила и эту речушку, и эту заводь, потому что там, среди водоворотов, под плещущейся быстриной, плавало кольцо замерзшей пены.
Вода здесь была мягкой, с примесью торфа, и в горных речушках иногда образовывалась желтовато‑белая пена; ее носил ветер, она попадала в тростниковые заводи, но Фал никогда не видела, чтобы пена собиралась в кольцо и замерзала. Увидев это кольцо, она рассмеялась, осторожно вошла в воду и подобрала его. Диаметром оно было немногим больше, чем расстояние между ее вытянутыми большим пальцем и мизинцем, а толщиной – несколько сантиметров. Кольцо оказалось совсем не таким хрупким, как она поначалу опасалась.
Пенистые пузыри замерзли на холодном воздухе и в почти ледяной воде, образовав нечто вроде крохотной галактики: довольно часто встречающая спиральная разновидность, как и ее галактика, та, в которой живет она. Фал крутила в руке этот хрупкий кружок из воды, воздуха и взвешенных в них химических веществ, нюхала его, пробовала на язык, смотрела сквозь него на невзрачное зимнее солнце, щелкала его пальцем, проверяя, звенит он или нет.
Потом ее маленькая замерзшая галактика начала таять на глазах; Фал видела, как ее собственное дыхание соприкасается с кольцом, оставляет краткий отпечаток ее тепла в воздухе.
Наконец она положила кольцо туда, откуда взяла, и оно снова принялось медленно вращаться в заводи, под невысокими порогами.
Именно тогда ей и пришло в голову сравнение с галактикой, и она подумала о сходстве сил, образующих то и другое – маленькое и огромное. «А что на самом деле важнее?» – подумала она, но сама смутилась при этой мысли.
Но время от времени она снова думала об этом, понимая, что одно ничуть не менее важно, чем другое. Размышляя об этом вновь и вновь, она неизменно чувствовала смущение.

Фал 'Нгистра глубоко вздохнула – ей стало немного лучше. Она улыбнулась, подняла голову, и на мгновение закрыла глаза, глядя сквозь закрытые веки на красноватое, подернутое дымкой солнце. Потом она провела рукой по своим курчавым светлым волосам и вновь спросила себя: что это за далекие, дрожащие, неясные очертания над поблескивающей водой – облака или горы?

9
МИР ШКАРА

Представьте себе необъятный поблескивающий океан, увиденный с большой высоты. Он уходит к четкой изогнутой линии на каждой из сторон горизонта, и солнце горит на миллиардах крохотных волн. А теперь представьте ровное одеяло туч над океаном, оболочку из черного бархата, подвешенного высоко над водой и тоже уходящего за линию горизонта, но, невзирая на отсутствие солнца, отражающего блеск моря. Добавьте к этой туче много тонких, острых лучей, разбросанных по основанию чернильного покрывала, как сверкающие глаза, – одиночные, парные или соединенные в большие группы, каждая из которых находится далеко‑далеко от другой.
Такое зрелище открывается, когда корабль летит в гиперпространстве, точно крошечная мошка, между энергетической сеткой и реальным пространством.
Тоненькие, острые лучи на нижней поверхности тучи – это звезды, волны на море – неровности сетки, с которыми корабль при движении в гиперпространстве соприкасается полями двигателя, а вспышки – это источник его энергии. Гиперсетка и плоскость реального пространства имеют кривизну, как океан и облака, окутывающие планету, только менее выраженную. Черные дыры здесь похожи на тонкие крутящиеся трубы, что соединяют облака с морем. Сверхновые звезды – как длинные вспышки молний в зоне сплошной облачности. Астероиды, луны, планеты, орбиталища, даже кольца и сферы здесь почти не видны…
В гиперпространстве неслись два корабля быстрого реагирования класса «убийца» – «Торговая надбавка» и «Ревизионист»; они мчались под сетью реального пространства, как хищные сверкающие рыбы в глубоком стоячем пруду. Они пролетали через системы, мимо звезд, под пустыми пространствами подныривая глубже, чтобы их труднее всего было засечь.
Их двигатели были средоточием почти невообразимой энергии; в пределах двух сотен метров была сконцентрирована мощность, равная примерно одному проценту мощности небольшого солнца. Она позволяла двум судам нестись по четырехмерной пустоте со скоростью, эквивалентной чуть меньше чем десяти световым годам в час в реальном пространстве. В то время такая скорость считалась необыкновенно высокой.
Определив впереди Сверкающий Берег и Сумрачный Залив, корабли искривили свой курс, до этого прямой, и углубились в зону военных действий, направившись в ту систему, где находился Мир Шкара.
Вдалеке виднелась группа черных дыр, которая и создала Залив. Эти желоба, полные скрытой энергии, пронзили здесь космос несколько тысячелетий назад, очистив пространство позади себя от поглощенных ими звезд и создав искусственный галактический рукав во время движения по пологой спирали к центру медленного вращающегося острова звезд и туманностей, который и был галактикой.
Эту группу черных дыр обычно называли Лесом – так тесно друг к другу они располагались, и два мчавшихся на всех парах корабля Культуры получили инструкции: если их засекут и пустятся за ними в погоню – попытаться пройти между этими скрученными, смертельно опасными стволами. Считалось, что подразделения Культуры лучше ориентируются на местности, чем идиранские: поэтому предполагалось, что у кораблей есть хорошие шансы проскочить опасный участок, а любой преследователь скорее даст по тормозам, чем рискнет отправиться в Лес. Риск был невероятно высоким, но и возможности этих двух кораблей быстрого реагирования были воистину безграничными. Культура пока построила всего несколько таких, и нужно было предпринять все меры к их безопасному возвращению или – если случится худшее – к полному самоуничтожению.
Они не встретили вражеских кораблей, промчались вдоль внутреннего торца Барьера Тишины за считанные секунды. Две короткие вспышки – и корабли, согласно приказу, выпустили свои заряды, потом развернулись и понеслись на максимальной скорости, мимо редких звезд и Сверкающего Берега, в пустые небеса Сумрачного Залива.
Они обнаружили вражеский корабль вблизи системы Мира Шкара – тот бросился было за ними, но сделал это с большим опозданием, и они быстро вышли за пределы действия лазеров слежения. Выполнив свою странную миссию, корабли направились в дальнюю часть Залива. Разумам на борту и небольшим человеческим экипажам, находившимся на кораблях (экипажи находились на кораблях потому, что сами того пожелали, а не потому, что в этом была какая‑то необходимость), не сообщили, для чего они палят в пустое пространство дорогими боеголовками, выпускают автономники‑мишени и ведут по ним стрельбу из лазерного оружия, выстреливают облака антивещества и обычного газа, отправляют в космос сигнальные корабли без энергетических установок – фактически беспилотные шаттлы, начиненные радиопередатчиками. Весь этот спектакль был призван произвести как можно больше шума, световых и радиационных эффектов, широкополосных сигналов, в которых должны будут разобраться идиране, прежде чем смогут добраться до сигнальных кораблей и взорвать их или захватить.
Их попросили рискнуть жизнью, выполняя какое‑то идиотское задание по отвлечению противника: казалось, оно имело целью убедить бог знает кого, что где‑то у черта на куличках произошло космическое сражение, тогда как на самом деле ничего не было. И они выполнили задание!
Что задумала Культура? Идиране, похоже, получали удовольствие от смертельно опасных заданий. Легко могло создаться впечатление, что если им поручали миссии иного рода, то они воспринимали это как оскорбление. Но Культура? Ведь там даже в военных подразделениях слово «дисциплина» было под запретом, там люди всегда хотели знать почему и зачем.
Видимо, дела Культуры и в самом деле были плохи.
Два корабля мчались по Заливу, и внутри каждого кипели жаркие дискуссии.

«Турбулентности чистого воздуха» потребовался двадцать один день, чтобы совершить переход от Вавача к Миру Шкара.
Вабслин проводил время, ремонтируя то, что можно было отремонтировать, однако кораблю требовалась капиталка. Хотя структурно он оставался целым и жизненно важные устройства его функционировали почти нормально, все его системы в той или иной мере пострадали, хотя катастрофических поломок и не случилось. Гипердвигатели работали чуть менее ровно, чем прежде, ядерные двигатели нельзя было долго использовать в условиях атмосферы; Хорза собирался прибегнуть к ним на подходе к Миру Шкара и выключить вскоре после входа в атмосферу. Число датчиков значительно сократилось, а эффективность оставшихся упала до уровня, лишь слегка превышавшего минимально возможный.
И все же Хорза считал, что они еще дешево отделались.
Подчинив себе экипаж «ТЧВ», Хорза смог перепрограммировать идентификационные системы. Морочить мозги вольному отряду не было нужды, и потому он стал медленно мутировать, приобретая свой прежний облик. Делал он это для Йелсон и других членов отряда. Он решил остановиться на компромиссе – на одну треть Крейклин, на одну треть – тот Хорза, который был на «ТЧВ» до Вавача. Оставалась еще одна треть, которую он взращивал не ради кого‑то на борту, а ради рыжеволосой девушки‑мутатора по имени Кьерачелл. Хорза надеялся, что Кьерачелл узнает эту часть его внешности, когда они встретятся на Мире Шкара.

– Почему ты думал, что мы будем возражать? – спросила его как‑то Йелсон в ангаре «ТЧВ».
В одном из углов ангара они установили экран‑мишень и тренировались, стреляя из своих лазеров. Встроенный в экран проектор выкидывал изображения, в которые следовало попасть. Хорза посмотрел на женщину:
– Он был вашим вожаком.
Йелсон рассмеялась.
– Он был управляющим. А ты разве не знаешь, что подчиненные редко любят свое начальство? Это бизнес, Хорза, к тому же не очень успешный. Крейклин многих из нас заставил преждевременно уйти в отставку. Черт побери! Единственный, кого тебе нужно было обмануть, – это корабль.
– Верно, – сказал Хорза, целясь в человеческую фигуру, метнувшуюся по экрану вдалеке. Лазерный луч был невидим, но экран улавливал его и мигал белым светом, если выстрел попадал в цель. Хорза угодил в ногу фигуре – человек споткнулся, но не упал: пол‑очка. – Мне и в самом деле нужно было обмануть корабль. Но мне не хотелось рисковать, если кто‑то вдруг окажется предан Крейклину.
Теперь стрелять должна была Йелсон, но она смотрела на Хорзу – не на экран.
Хорза уже отключил идентификационные системы корабля, и теперь для управления им требовалось только маленькое колечко на его пальце, прежде принадлежавшее Крейклину, и цифровой код, известный одному Хорзе. Он обещал, что по прибытии на Мир Шкара он – если не будет другой возможности подняться с планеты – запрограммирует компьютер на сброс всяких идентификационных ограничений по прошествии определенного срока. Если Хорза не вернется из туннелей Командной системы, вольный отряд сможет покинуть планету и без него.
– Но ты бы сказал нам? – спросила Йелсон. – Ведь сказал бы, Хорза? То есть в конце концов ты бы нам сообщил?
Хорза знал, что она имеет в виду: сообщил бы он ей? Он опустил свой пистолет и посмотрел в глаза Йелсон.
– Когда был бы уверен, – сказал он. – Уверен в людях, уверен в корабле.
Это был честный ответ, но Хорза сомневался, что лучший. Йелсон была нужна ему. Хорзе было необходимо не только ее тепло красными корабельными ночами, но ее доверие, ее забота. Она же пока держалась вдалеке от него.
Бальведа была жива; возможно, Хорза и прикончил бы ее, не нуждайся он в расположении Йелсон. Он знал это, и подобная мысль была для него мучительна, она заставляла его чувствовать собственную никчемность и жестокость. Даже знай он наверняка, что Йелсон потеряна для него, это было бы лучше неопределенности. Он не знал в точности, требует ли холодная логика этой игры смерти Бальведы или нет, как не знал и того, сможет ли он (если потребуется) хладнокровно убить ее. Он много думал об этом, но все еще ни к чему не пришел. Он только надеялся, что ни одна из двух женщин не догадывается о том, что творится в его голове.
Другой заботой Хорзы была Кьерачелл. Он понимал, что нелепо в такие времена возиться с личными проблемами, но не мог выкинуть из головы женщину‑мутатора, и чем ближе они подходили к Миру Шкара, тем чаще он думал о ней, тем отчетливее становились воспоминания о ней. Хорза старался не слишком на этом зацикливаться, напоминая себе о той скуке, которая царила на уединенном посту мутаторов, и о беспокойстве, которое он там испытывал, невзирая на общество Кьерачелл. Но все же Хорзе снилась ее неторопливая улыбка, и он с душевной болью – отголоском первой юношеской любви – вспоминал ее грудной голос во всей его мелодичной прелести. Иногда ему казалось, что Йелсон догадывается о его переживаниях, и тогда что‑то внутри съеживалось от стыда.
Йелсон пожала плечами, подняла пистолет к плечу и выстрелила в четырехногую тень на экране‑мишени. Тень остановилась и рухнула, словно слившись с неровной линией земли в нижней части экрана.

Хорза проводил душеспасительные беседы.
Он чувствовал себя точно какой‑нибудь приглашенный профессор в университете. Он понимал, что должен объяснить другим, почему он делает то, что делает, почему мутаторы поддерживают идиран, почему он верит в то, за что они сражаются. Он называл эти беседы брифингами; подразумевалось, что они посвящены Миру Шкара и Командной системе, истории и географии планеты и так далее, но он всегда (вполне намеренно) заканчивал их разговором о войне в целом или о каких‑нибудь ее аспектах, никак не связанных с местом назначения «ТЧВ».
Под предлогом проведения брифингов он держал Бальведу взаперти в ее каюте, пока сам, вышагивая по столовой, беседовал с вольным отрядом: он не хотел, чтобы его брифинги переходили в дискуссии.
Перостек Бальведа не доставляла ему никаких неприятностей. Ее скафандр и несколько безобидных на вид ювелирных безделушек вместе с другими вещами были сброшены за борт через вакуум‑провод. Ее проверили с помощью всех приборов, имевшихся в небогатой амбулатории «ТЧВ»‑, и ничего не обнаружили. Бальведа, казалось, была вполне счастлива в своей роли послушной пленницы, чья свобода (как и свобода всех остальных) ограничивалась кораблем; правда, по ночам ее иногда запирали в ее каютё. Хорза на всякий случай не подпускал ее к пилотской кабине, но женщина не проявляла ни малейших признаков того, что интересуется системами управления кораблем (в отличие от самого Хорзы, когда он появился на борту «ТЧВ»). Она даже не пыталась убедить кого‑либо из наемников в справедливости своих взглядов на войну и Культуру.
Насколько она чувствует себя в безопасности? – задавал себе вопрос Хорза. Бальведа была любезна и выглядела безмятежной, но иногда Хорза, смотря на нее, думал, что под этим внешним спокойствием кроется внутреннее напряжение, даже отчаяние. Он испытывал при этом, с одной стороны, облегчение, а с другой – то же дурное, мучительное чувство, что и при размышлениях о том, почему Бальведа все еще жива. Иногда он просто боялся высадки на Мире Шкара, но постепенно, по мере приближения к планете, начинал радоваться перспективе действия, которое покончит со всеми этими размышлениями.

Однажды после общего обеда в столовой он вызвал Бальведу в свою каюту. Женщина вошла и села на то самое маленькое сиденье, на котором сидел Хорза, когда его вызвал к себе Крейклин в начале их знакомства.
Лицо Бальведы было спокойным. Она изящно села на маленькое сиденье, а ее длинное тело было расслабленным и собранным одновременно. С тонкого, точеного лица на Хорзу смотрели глубоко посаженные темные глаза. Рыжие – теперь уже начавшие чернеть – волосы Бальведы блестели в свете каюты.
– Капитан Хорза?
Она улыбнулась, сцепив руки с длинными пальцами у себя на коленях. На ней было длинное синее платье – самое простое из того, что удалось найти на корабле. Когда‑то оно принадлежало женщине по имени Гоу.
– Привет, Бальведа, – сказал Хорза.
Он сидел на своей койке в свободной куртке. Первые несколько дней он оставался в скафандре, но, несмотря на все его удобство, в закоулках «Турбулентности чистого воздуха» скафандр становился помехой, а потому Хорза отказался от него на время перелета.
Он собирался было предложить Бальведе что‑нибудь выпить; но, поскольку Крейклин некогда предлагал выпить ему самому, Хорза решил, что делать этого не стоит.
– Так зачем ты хотел меня видеть, Хорза? – спросила Бальведа.
– Я просто хотел… узнать, как у тебя дела, – сказал он.
Он пытался отрепетировать свою речь, желая уверить ее, что опасность ей не угрожает, что она ему симпатична и что, по его мнению, на этот раз с ней не случится ничего хуже интернирования – возможно, со скорым обменом. Но слова не шли ему на язык.
– Я в порядке, – сказала она, разглаживая рукой волосы; глаза ее скользнули по каюте. – Стараюсь быть примерной пленницей, чтобы у тебя не было предлога выкинуть меня за борт.
Она улыбнулась, и опять Хорзе показалось, что это улыбка на грани отчаяния. И все же он почувствовал облегчение.
– Нет, – рассмеялся он, закидывая голову. – У меня нет ни малейшего намерения делать это. Ты в безопасности.
– Пока мы не добрались до Мира Шкара? – спокойно спросила она.
– И после этого тоже.
Бальведа на мгновение закрыла глаза, потом опустила их.
– Что ж, это хорошо. – Она посмотрела на Хорзу в упор.
Он пожал плечами.
– Уверен, ты бы сделала для меня то же самое.
– Думаю… наверно, да, – сказала она, но Хорза не понял – лжет она или нет. – Знаешь, мне жаль, что мы по разные стороны.
– Жаль, что мы по разные стороны, Бальведа.
– Знаешь, – сказала она, снова сцепляя руки на коленях, – есть теория, согласно которой та сторона, на которой мы, как считаем, находимся, в конечном счете одержит победу.
– И что же это за сторона? – усмехнулся он. – Истина и справедливость?
– На самом деле не то и не другое. – Она улыбнулась, не глядя на него. – Это… – Она пожала плечами. – Просто жизнь. Та эволюция, о которой ты говорил. Ты сказал, что Культура – это болото, тупик. Если так… то в конечном счете, может, мы и проиграем.
– Черт, я тебя все же перетяну на сторону хороших парней, Перостек, – сказал он с преувеличенным дружелюбием.
Та едва заметно улыбнулась и открыла было рот, собираясь что‑то ответить, но потом раздумала и снова закрыла его, опустив глаза на свои руки. Хорза не знал, что еще сказать.

Однажды ночью, за шесть дней до прибытия в пункт назначения (звезда системы довольно ярко светилась в небесах, прямо по курсу, и была видна даже невооруженным глазом), в его каюту пришла Йелсон.
Он не ждал этого. Стук в дверь вывел его из полудремы, обдав волной холода, и он несколько мгновений не мог сообразить, что к чему. Он увидел ее на дверном мониторе и впустил. Йелсон быстро вошла, закрыла за собой дверь и, не издав ни звука, крепко прижалась к нему и обняла. Он стоял, стараясь окончательно прогнать сон и сообразить, как это случилось. Казалось, для этого не было никаких оснований: никакой пробежавшей между ними искры, никаких признаков, никаких намеков – ничего.
Предшествующий день Йелсон провела в ангаре – обвязалась маленькими датчиками и накачивалась. Хорза видел ее там – она работала, потела, выматывала себя, критически поглядывая на приборы и экраны, словно ее тело было машиной, наподобие корабля, и она испытывала эту машину на прочность.
Они улеглись в постель, но, словно в подтверждение того, что она вымоталась за день, Йелсон сразу же уснула в его объятиях. Хорза целовал ее, зарывался лицом в ее тело, снова вдыхая его запахи – после многомесячного, как ему казалось, перерыва. Он лежал без сна, прислушиваясь к ее дыханию, чувствовал, как она чуть шевелится в его руках, как дышит все медленнее и медленнее, погружаясь в глубокий сон.
Утром они занялись любовью, а потом, пока еще не высох пот на телах, Хорза спросил у нее:
– Почему? – Сердца обоих бились все медленнее. – Что заставило тебя передумать? – Вокруг них раздавалось отдаленное гудение корабля.
Йелсон обняла его, прижала к себе еще сильнее и покачала головой:
– Ничего, – ответила она. – Ничего особенного, ничего существенного. – Он почувствовал, как она пожала плечами, потом повернулась лицом к переборке – ее голова лежала у него на руке – и тихо произнесла: – Всё. Мир Шкара.

Прошло три дня. Хорза смотрел, как члены вольного отряда тренируются в ангаре, стреляя по экрану. Не было одного Нейсина: после случившегося в Храме Света он отказывался пользоваться лазером. Во время своих немногих трезвых часов в Эваноте он запасся несколькими магазинами микропатронов.
После тренировки Хорза попросил всех членов отряда проверить свое АГ‑снаряжение. Крейклин закупил партию дешевых антигравитационных комплектов и требовал, чтобы члены вольного отряда, не имевшие в своих скафандрах антигравов, покупали это снаряжение у него по той цене, которую он будто бы заплатил сам. Поначалу эти аппараты вызывали у Хорзы сомнение, но они оказались достаточно надежными и, конечно, могли пригодиться при обследовании глубоких шахт Командной системы.
Хорза был доволен, что наемники, если понадобится, готовы последовать за ним в Командную систему. Подействовали долгий отдых после приключений на Ваваче и унылая рутина на «Турбулентности чистого воздуха». Отряд жаждал чего‑нибудь интересного. Как заверял их – вполне честно – Хорза, Мир Шкара был не так уж и плох. По крайней мере, вряд ли их там ждало столкновение с пальбой. Никто, включая и Разум (искать который они помогут), не собирался устраивать на планете шум: никому не хотелось ссориться с Дра'Азоном.

Теперь впереди них по курсу ярко – ярче всего остального – светило солнце системы Мир Шкара. Сверкающий берег впереди не был виден, потому что они все еще находились внутри спирального ответвления и смотрели оттуда, но уже было заметно, что все звезды впереди находились либо очень близко, либо очень далеко от них, и между теми и другими была лишь пустота.
Хорза несколько раз менял курс «ТЧВ», но общее направление оставалось неизменным и должно было вывести их (если только они не повернут) в пространство, находящееся менее чем в двух световых годах от планеты. Он собирался повернуть корабль и изменить курс на следующий день. Пока что путешествие происходило без всяких приключений. Они пролетели в межзвездном пространстве, не столкнувшись ни с чем необычным – никаких сообщений или сигналов, никаких далеких вспышек, свидетельствующих о боестолкновениях, ничьих следов в гиперпространстве. Космос вокруг них казался спокойным и безмятежным, словно в нем происходило только то, что и всегда: рождались и умирали звезды, вращалась галактика, скручивались дыры, вихрились газы. В этом ускоренном безмолвии, в искусственном ритме дня и ночи война казалась чем‑то выдуманным, необъяснимым кошмаром, который привиделся всем и от которого удалось бежать.
Хорза, однако, перевел системы наблюдения в усиленный режим, чтобы при малейшем намеке на неприятности была поднята тревога. Вероятность столкнуться с чем‑нибудь до Барьера Тишины была невелика, но если там все, в соответствии с названием, пребывало в покое и умиротворенности, то не стоило – как считал Хорза – ломиться прямиком к планете. Идеально было бы встретиться с подразделениями идиранского флота, которые предположительно ждали где‑то поблизости. Это решило бы большинство его проблем. Он передал бы идиранам Бальведу, обеспечил безопасность Йелсон и других наемников (оставив им «ТЧВ») и взял специальное оборудованное, обещанное ему Ксоралундрой.
Этот сценарий, помимо всего прочего, позволял ему встретиться с Кьерачелл без посторонних: присутствие других не мешало бы их встрече. Он смог бы стать таким, каким был прежде, не делая уступок своему образу – тому, который был известен Йелсон и вольному отряду.

Два дня спустя системы наблюдения объявили тревогу. Хорза, дремавший на кровати, выскочил из каюты и бросился в пилотскую кабину.
В объеме космического пространства перед ними словно началось светопреставление. До них доходил аннигиляционный свет – излучение от взрывов, его в чистом и смешанном виде регистрировали датчики корабля, указывая, где боеголовки разорвались сами по себе, а где – в результате контакта с каким‑либо телом. Ткань трехмерного пространства коробилась и подрагивала от взрывов в гиперпространстве, отчего автоматика «ТЧВ» через каждые несколько секунд отключала двигатели, чтобы предотвратить их повреждение ударной волной. Хорза пристегнулся и включил все вспомогательные системы. Из дверей в столовую появился Вабслин.
– Что это?
– Какая‑то драчка, – сказал Хорза, глядя на экраны.
Пространство, в котором это происходило, располагалось почти прямиком на их траектории от Вавача. «ТЧВ» находилась в полутора световых годах от места схватки – слишком далеко, чтобы корабль можно было обнаружить, разве что с помощью узкого сканирующего луча, а потому «Турбулентности» почти наверняка ничто не угрожало. Но Хорза смотрел на далекие вспышки, чувствовал, как «ТЧВ» подрагивает на волнах, образовавшихся в пространстве, и к горлу его подступала тошнота – и даже привкус поражения.
– Сигнальный пакет, – сказал Вабслин, кивая на экран, где, очищаясь от радиационного шума, постепенно появлялось сообщение.
Возникали слова, группами по несколько букв, словно засеянное цветами поле – вот цветы растут, вот начинают цвести. После нескольких повторов сообщение (не просто искаженное из‑за шумов сражения, но намеренно заглушаемое) можно было наконец прочесть:

корабль турбулентность чистого воздуха. встреча с подразделениями девяносто третьего флота. место встречи: с. 591134.45 середина. полная безопасность.

– Черт! – выдохнул Хорза.
– Что это значит? – спросил Вабслин. Он перебросил указанные цифры в навигационный компьютер «ТЧВ». – Ух ты, – сказал инженер, откидываясь к спинке кресла, – это одна из ближайших звезд. Кажется, они назначают встречу на полпути между нею и… – Он посмотрел на главный экран.
– Да, – сказал Хорза с несчастным видом, глядя на сообщение.
Наверняка фальшивка. Ничто не доказывало, что прислали его идиране – ни номера послания, ни кода секретности, ни названия корабля‑отправителя, ни подписи – ничего, что подтверждало бы его подлинность.
– Это от трехногих ребят? – спросил Вабслин. Он вывел голографическое изображение на другой экран, и там появились звезды, окруженные тонкими зелеными линиями сферических сеток. – Да мы не так уж и далеко оттуда.
– Тут что‑то не так, – сказал Хорза.
Он смотрел на непрерывные вспышки разрывов, вводя какие‑то цифры в систему управления «ТЧВ». Судно изменило курс и направилось в обход системы Мир Шкара. Вабслин посмотрел на Хорзу.
– Думаешь, это не от них?
– Думаю, – ответил Хорза; мощность излучения падала – похоже, схватка закончилась или представление внезапно прервалось. – Я думаю, нас поджидает там экспедиционный корабль Контакта. Или облако антивещества.
– Антивещества? С помощью которого взорвали Вавач? – Вабслин присвистнул. – Нет уж, лучше не надо.
Хорза выключил экран с сообщением.
Менее часа спустя все повторилось. Пучки излучения, складки гиперпространства, и на сей раз два сообщения – одно из них отменяло первое, а другое давало новые координаты встречи. Оба послания казались подлинными, оба сопровождались подписью «Ксоралундра». Хорза, продолжавший жевать еду, которая была у него во рту, выругался, когда прозвучал второй сигнал тревоги. Появилось третье сообщение, обращенное лично к Хорзе: в нем предлагалось забыть о предыдущих двух и направить «ТЧВ» в другое место, где и произойдет встреча.
Хорза в бешенстве изрыгал проклятия, влажные крошки еды летели из его рта прямо на экран с сообщением. Он выключил широкополосный коммуникатор и вышел в столовую.
– Когда мы доберемся до Барьера Тишины?
– Через несколько часов. Может, через полдня.
– Ты нервничаешь?
– Совсем нет. Я уже был там. А ты?
– Если ты говоришь, что все будет в порядке, то я тебе доверяю.
– Все будет в порядке.
– А ты кого‑нибудь из тех, кто там есть, знаешь?
– Не уверен. Ведь прошло несколько лет. Ротация персонала у них происходит нечасто, но все же люди меняются. Не знаю. Поживем – увидим.
– А своих одноплеменников ты ведь давно не видел, да?
– Давно. С того самого дня, как покинул Мир Шкара.
– И тебе очень хочется их увидеть?
– Может быть.
– Хорза… послушай, я знаю, я тебе говорила, мы друг друга не спрашивали о… о том, что у нас было в жизни, прежде чем мы попали на «ТЧВ», но это… но с тех пор многое переменилось…
– Но мы ведь остались такими же, разве нет?
– Ты хочешь сказать, что не желаешь говорить об этом теперь?
– Может быть. Не знаю. Ты хочешь спросить меня…
– Нет. – Она приложила пальцы к его губам. Он почувствовал их прикосновение в темноте. – Нет. Ничего. Все в порядке. Не бери в голову.

Он сидел в центральном кресле. Вабслин – на месте инженера, справа от него, Йелсон – слева. Остальные столпились за креслами. Он разрешил присутствовать и Бальведе: теперь она практически ни на что не могла повлиять. Автономник парил под потолком.
Барьер Тишины приближался и выглядел зеркальным полем диаметром около светового дня. Он внезапно возник на экране, когда они находились в часе пути от Барьера. Вабслин заволновался – в таком поле их могут легко обнаружить. Но Хорза знал, что зеркальное поле существует только на датчиках «ТЧВ». Никто больше ничего увидеть не мог.
Через пять минут все экраны почернели. Хорза предупредил всех об этом, но, когда это случилось, когда они ослепли, даже он почувствовал волнение.
– Ты уверен, что так и надо? – спросил Авигер.
– Если бы все было не так, я бы начал беспокоиться, – сказал Хорза, чувствуя, как старик шевелится где‑то у него за спиной.
– Просто невероятно, – сказала Доролоу. – Это существо – фактически бог. Я уверена, оно воспринимает наши настроения и мысли. Я это уже чувствую.
– На самом деле это всего лишь саморегулирующийся…
– Бальведа, – сказал Хорза, оглядываясь и отыскивая ее глазами.
Та замолчала и закрыла рот рукой, стрельнув в него взглядом. Хорза повернулся обратно к черному экрану.
– Когда это существо?… – начала было Йелсон.
приближается корабль, произнес экран на нескольких языках.
– Ну вот, приехали, – сказал Нейсин. Доролоу зашикала на него.
– Отвечаю, – сказал Хорза на марейне в узконаправленный микрофон коммуникатора. Другие языки исчезли с экрана.
вы приближаетесь к планете под названием мир шкара, планете мертвых дра'азона. продвижение далее ограничено. 
– Я знаю. Меня зовут Бора Хорза Гобучул. Я хочу на короткое время вернуться на Мир Шкара. Я прошу об этом со всем возможным уважением.
– Экая велеречивость, – сказала Бальведа; Хорза, обернувшись, сердито посмотрел на нее. Коммуникатор передавал только его слова, но он не хотел, чтобы эта женщина забывала о своем положении пленницы.
вы бывали здесь прежде 
Хорза не понял – вопрос это или нет.
– Я бывал на Мире Шкара, – подтвердил он. – Я был одним из мутаторов‑смотрителей.
Сообщать этому существу о том, когда это было, не имело смысла – Дра'Азон в любой ситуации употреблял слово «теперь», хотя в их языке и имелась категория времени. Экран почернел, и вновь возникла надпись:
вы бывали з десь прежде 
Хорза нахмурился, не зная, что сказать. Бальведа пробормотала:
– Он явно впал в старческий маразм.
– Я бывал здесь раньше, – сказал Хорза. Может быть, Дра'Азон давал понять, что поскольку он, Хорза, уже побывал здесь, то вернуться не может?
– Я чувствую его, я чувствую его присутствие, – прошептала Доролоу.
с вами есть и другие люди. 
– Премного благодарен, – сказал автономник Унаха‑Клосп откуда‑то из‑под потолка.
– Вы видите? – Голос Доролоу чуть не срывался на плач.
Хорза услышал, как фыркнула Бальведа. Доролоу пошатнулась, и Авигеру с Нейсином пришлось поддержать ее, чтобы она не упала.
– У меня не было возможности высадить их где‑нибудь в другом месте, – сказал Хорза. – Я прошу вашей благосклонности. Если это необходимо, они останутся на борту этого судна.
они не смотрители. они принадлежат к другому гуманоидному виду. 
– Высадиться на Мире Шкара необходимо только мне.
высадка запрещена. 
Хорза вздохнул.
– Разрешение на высадку прошу только я.
зачем вы явились сюда? 
Хорза задумался на секунду. Услышав, как Бальведа едва слышно фыркнула, он сказал:
– Я ищу кое‑кого, кто находится здесь.
а чего ищут остальные? 
– Они ничего не ищут. Они просто со мной.
они здесь. 
– Они… – Хорза облизнул губы. Все его репетиции, все его мысли о том, что говорить в этот момент, оказались, как видно, бесполезными. – Они не все прибыли сюда по свободной воле. Но у меня не было выбора. Я вынужден был взять их с собой. Если вы хотите, они останутся на борту этого корабля, на орбите Мира Шкара, или продвинутся дальше, внутрь Барьера Тишины. У меня есть скафандр, я могу…
они здесь против своей воли. 
Хорза никогда не слышал, чтобы Дра'Азон прерывал собеседника. Ему это показалось плохим знаком.
– Обстоятельства… довольно затруднительны. Некоторые виды в галактике воюют друг с другом. Возможности выбора ограничены. Иногда приходится делать то, чего не сделал бы в обычной ситуации.
здесь смерть. 
Хорза посмотрел на слова, появившиеся на экране. Он почувствовал прилив ужаса. В пилотской кабине на несколько мгновений воцарилось молчание. Потом Хорза услышал, как несколько человек беспокойно задвигались.
– И что же это значит? – спросил автономник Унаха‑Клосп.
– Тем… здесь… что? – сказал Хорза. Марейнские слова так и остались на экране. Вабслин постучал по каким‑то клавишам сбоку консоли – эти клавиши обычно управляли изображением на экранах перед ним, но теперь везде отображались те же слова, что и на главном экране. Инженер сидел в своем кресле как‑то пришибленно, с напряженным видом. Хорза откашлялся и сказал:
– Тут неподалеку было сражение, конфликт. Перед тем как нам попасть сюда. Возможно, оно еще не закончилось. Там может быть смерть.
здесь смерть. 
Доролоу охнула и стала оседать. Нейсин и Авигер подхватили ее.
– Лучше увести ее в столовую, – сказал Авигер, посмотрев на Нейсина. – Пусть там полежит.
– Давай, – сказал Нейсин, скользнув взглядом по лицу женщины.
Доролоу потеряла сознание.
– Может быть, мне удастся… – начал Хорза и глубоко вздохнул. – Если здесь смерть, то, может быть, мне удастся ее остановить. Может быть, мне удастся предотвратить новые смерти.
бора хорза гобучул. 
– Да? – сказал Хорза, проглотив слюну.
Авигер и Нейсин вытащили бессознательную Доролоу через дверь в коридор, ведущий в столовую. Текст на экране изменился:
вы ищете машину, спасшуюся бегством. 
– Ого‑го, – сказала Бальведа и отвернулась, пряча улыбку и прикрывая рот рукой.
– Черт! – сказала Йелсон.
– Похоже, наш бог совсем не так уж глуп, – глубокомысленно произнес Унаха‑Клосп.
– Да, – резко ответил Хорза. Притворяться, похоже, было бессмысленно. – Да, ищу. Но я думаю…
вы можете войти. 
– Что? – сказал автономник.
– Ура! – прокричала Йелсон, скрестив руки на груди и опираясь спиной на переборку.
Вернулся Нейсин и застыл в дверях, увидев слова на экране.
– Как быстро все решилось, – сказал он, обращаясь к Йелсон. – Что он ему сказал?
Йелсон в ответ только покачала головой. Хорза почувствовал, как напряжение отпустило его. Он прочел каждое из слов на экране в отдельности, словно опасаясь, что в коротком послании каким‑то образом может скрываться отказ. Он улыбнулся и сказал:
– Спасибо. Мы все можем спуститься на планету?
вы можете войти. здесь смерть. вы предупреждены. 
– Какая смерть? – спросил Хорза. Напряжение вернулось: слова Дра'Азона о смерти пугали его. – Где смерть? Чья?
На экране снова произошли перемены. Первые две строчки исчезли, осталось только:
вы предупреждены. 
– Что‑то не нравится мне его тон, – медленно сказал Унаха‑Клосп.
После этого все слова исчезли. Впереди – менее чем в стандартном световом годе – ярко светило солнце системы Мира Шкара. Хорза проверил цифры на навигационном компьютере, когда его экран вместе с остальными вернулся в рабочее состояние, отображая числа, графики, голограммы. После этого мутатор облегченно откинулся к спинке кресла.
– Значит, нас ничто не тронет? – спросил Нейсин.
Хорза уставился на экран, где был виден только желтый карлик, яркая немигающая точка в центре, – планеты еще не появились. Он кивнул.
– Ничто. По крайней мере, ничто снаружи.
– Отлично. Пожалуй, я это отпраздную стаканчиком. – Нейсин кивнул Йелсон и бочком протиснул свое худое тело в дверь.
– Как ты думаешь, это разрешение распространяется только на тебя или на всех нас? – спросила Йелсон. Хорза, не сводя глаз с экрана, покачал головой.
– Не знаю. Мы встанем на орбиту, а оттуда, перед тем как попытаться спустить «ТЧВ», свяжемся с базой мутаторов. Если господину Адекватному это не понравится, он даст нам знать.
– Значит, ты решил‑таки, что оно мужского рода, – сказала Бальведа.
А Йелсон спросила:
– А почему не связаться с ними сейчас?
– Мне не понравились все эти разговоры о смерти. Хорза повернулся к Йелсон; Бальведа стояла рядом с ней. Автономник опустился и теперь парил на уровне человеческих глаз. Хорза посмотрел на Йелсон. – Простая мера предосторожности. Не люблю сразу раскрывать все карты. – Он перевел взгляд на Бальведу. – Последнее регулярное сообщение с базы на Мире Шкара должно было быть отправлено несколько дней назад. Тебе, видимо, неизвестно, было ли оно принято, – сказал Хорза, ухмыляясь и глядя на Бальведу так, что было ясно: он не ждет от нее ответа – по крайней мере, правдивого.
Та опустила глаза в пол, потом изобразила что‑то вроде пожатия плечами и, подняв глаза, встретила взгляд Хорзы.
– Известно, – сказала она. – Оно не было передано вовремя.
Хорза сверлил ее глазами. Бальведа выдержала его взгляд. Йелсон смотрела то на Хорзу, то на Бальведу. Наконец автономник Унаха‑Клосп сказал:
– Откровенно говоря, все это не вызывает доверия. Я бы посоветовал… – Он смолк, заметив, как Хорза глядит на него. – Гммм, – сказал он, – впрочем, это не имеет значения. – Он поплыл к двери и исчез за ней.
– Кажется, все в порядке, – сказал Вабслин, не обращаясь ни к кому в отдельности, и отодвинулся от консоли, кивая сам себе. – Корабль снова работает нормально. – Он повернулся, улыбаясь трем остальным.

Они пришли за ним. Он был в гимнастическом зале – играл в плавбол. Он думал, что там он в безопасности, в окружении друзей, которые были повсюду (казалось, они несколько секунд парили в воздухе перед ним, как рой мух, но он, рассмеявшись, распугал их, схватил мяч, бросил его и заработал очко). Но они пришли за ним туда. Он увидел, как они идут. Их было двое – они появились из дверей, вделанных в узкий камин внутри ребристой сферы гимнастического зала. На них были бесцветные плащи, и они шли прямо на него. Он попытался отплыть в сторону, но его энергетическое снаряжение отключилось. Он застыл в воздухе, не в силах никуда двинуться. Он попытался плыть в воздухе, выбраться из антигравитационника, чтобы бросить в них это снаряжение, может быть, ударить их, задержать, уйти от них подальше, но тут они схватили его. 
Никто из окружавших его людей, казалось, не заметил этого, и он вдруг понял, что никакие они не друзья, и он даже не знает никого из них. Его взяли за руки, и через мгновение (эти двое вроде бы никуда не двигались, но в то же время заставили его почувствовать, что превратили невидимый уголок в место, которое всегда было там, хотя и не на виду) они оказались в неосвещенном пространстве. Когда он отвернулся, их бесцветные плащи стали видны в темноте. Он был бессилен, заперт в камне, но мог видеть и дышать. 
– Помогите мне! 
– Мы здесь не для этого. 
– Кто вы? 
– Ты знаешь? 
– Не знаю. 
– Тогда мы не можем тебе сказать. 
– Чего вам надо? 
– Нам нужен ты. 
– Почему? 
– А почему бы и нет? 
– Но почему именно я? 
– У тебя никого нет. 
– Что? 
– У тебя никого нет. 
– Что вы имеете в виду? 
– Ни семьи, ни друзей… 
– … ни религии, ни веры. 
– Это неправда. 
– Откуда ты знаешь? 
– Я верю в… 
– Во что? 
– В себя! 
– Этого недостаточно. 
– Как бы там ни было, ты никогда не узнаешь. 
– Чего? Чего я не узнаю? 
– Хватит. Давай приступим. 
– Приступим к чему? 
– К отбиранию твоего имени. 
– Я… 
И они вместе забрались в его череп и взяли его имя. И он закричал. 

– Хорза! – Йелсон тряхнула его голову, и та ударилась о перекладину в изголовье маленькой кровати.
Он проснулся, захлебываясь криком, который постепенно замер на его губах; его тело напряглось на мгновение, потом расслабилось.
Он протянул руки и коснулся покрытой пушком кожи. Женщина взяла в руки его голову и прижала к своей груди. Он ничего не сказал, но сердце его настроилось на частоту ее сердца. Она покачала его, словно младенца в люльке, потом отодвинула его голову, приподнялась и поцеловала его в губы.
– Нет‑нет, я ничего, – сказал он. – Просто ночной кошмар.
– Что тебе снилось?
– Ничего, – сказал он и снова пристроил голову между ее грудей, словно громадное, хрупкое яйцо.

На Хорзе был его скафандр. Вабслин сидел на своем обычном месте, Йелсон – в кресле второго пилота. Все они были в готовности. Экран перед ними был заполнен Миром Шкара; расположенные в брюхе «ТЧВ» детекторы прощупывали серо‑белую сферу, находящуюся точно под ними, и увеличивали ее изображение на экранах.
– Еще раз, – сказал Хорза.
Вабслин передал записанное сообщение в третий раз.
– Может, они больше не используют этот код, – сказала Йелсон, смотря на экран из‑под своих четко очерченных бровей.
Она снова подстриглась, оставив на голове ежик длиной не больше сантиметра и едва ли гуще, чем пушок на ее теле. Угрожающий вид ее контрастировал с миниатюрностью головы, торчащей из большого воротника скафандра.
– Это традиционный сигнал. Даже не код, а скорее церемониальный язык, – сказал Хорза. – Если они его услышат, то поймут.
– Ты уверен, что мы подаем сигнал в нужное место?
– Да, – сказал Хорза, стараясь сохранять спокойствие.
Они встали на стационарную орбиту менее получаса назад и висели над континентом, в котором находились туннели Командной системы. Почти вся планета была покрыта снегом. Лед покрывал тысячекилометровый полуостров; здесь система туннелей уходила под морское дно. Мир Шкара семь тысяч лет назад вошел в очередной ледниковый период, и лишь относительно узкая лента океана вокруг экватора (между слегка неровными линиями тропиков) была свободна ото льда. Она казалась стальным, сероватым ремнем, подпоясывавшим этот мир, и время от времени была видна сквозь вихри грозовых туч.
Они находились в двадцати пяти тысячах километров от этой заснеженной поверхности, и их коммуникатор посылал сигнал на круглый участок диаметром около десяти километров – там, где полуостров сужался между двумя замерзшими заливами. Там был вход в туннели; там жили мутаторы. Хорза знал, что никакой ошибки он не совершил, но ответа с базы не поступало.
Здесь смерть – эти слова не выходили у него из головы. Ему казалось, что частичка планетной стужи продрала его до костей.
– Ничего, – сказал Вабслин.
– Хорошо, мы спускаемся. – Хорза взял штурвал ручного управления в свои руки, одетые в перчатки.
«Турбулентность чистого воздуха» прощупала своими гиперполями изогнутые стенки гравитационного колодца планеты, осторожно направляясь вдоль них. Хорза отключил двигатели и перевел их в аварийный режим полной готовности. Больше двигатели не должны были понадобиться, а вскоре, когда градиент тяготения увеличится, вообще нельзя будет пользоваться ими.
«ТЧВ» со все возрастающей скоростью падала на планету, ядерные двигатели находились в состоянии готовности. Хорза следил за показаниями экранов, пока не убедился, что корабль идет верным курсом, а потом, когда ему стало казаться, что планета под кораблем слегка вращается, отстегнул ремни безопасности и пошел в столовую.
Авигер, Нейсин и Доролоу сидели в своих скафандрах, пристегнутые к креслам столовой. Пристегнута была и Перостек Бальведа, одетая в теплую куртку и брюки того же цвета. Ее голова торчала над мягким кольцом воротника белой рубашки. Объемистая тканая куртка была застегнута до самого горла. На ногах у Бальведы были теплые ботинки, а на столе перед ней лежали меховые перчатки. У куртки был даже небольшой капюшон, который пока что лежал на спине Бальведы. Хорза не был уверен, выбрала ли Бальведа этот безвольный, бесполезный образ космического костюма со смыслом или бессознательно – из страха и потребности в безопасности.
Унаха‑Клосп расположился в кресле и был привязан к спинке так, что его лицевая часть смотрела в потолок.
– Я надеюсь, – сказал автономник, – что мы не будем выделывать никаких кульбитов, как в прошлый раз, когда вы пилотировали этот металлолом.
Хорза его проигнорировал.
– Никаких сообщений от господина Адекватного не поступало, так что, похоже, высаживаться будем все, – сказал он. – Когда сядем, я один пойду проверить, как там дела, а когда вернусь – будем решать, что делать дальше.
– То есть вы хотите сказать, решать будете вы… – начал было автономник.
– А если ты не вернешься? – сказал Авигер.
Автономник издал какое‑то шипение, но быстро замолчал. Хорза посмотрел на старика: в скафандре он казался совсем игрушечным.
– Я вернусь, Авигер, – сказал он. – Не сомневаюсь, все на базе живы‑здоровы. Я попрошу их приготовить нам чего‑нибудь вкусненького. – Он улыбнулся, хотя и знал, что его слова звучат не очень убедительно. – Ну а в том маловероятном случае, если что‑то окажется не так, я сразу же вернусь.
– Этот корабль – наш единственный способ выбраться с планеты. Не забывай об этом, Хорза, – сказал Авигер.
Его глаза смотрели испуганно, и Доролоу прикоснулась к рукаву его скафандра:
– Верь в Бога, – сказала Доролоу. – Ничего с нами не случится. – Она посмотрела на Хорзу: – Правда, Хорза?
Хорза кивнул.
– Все будет в порядке. Никуда мы не денемся. – Он развернулся и пошел назад в пилотскую кабину.

Они стояли в высоком горном снегу и смотрели на летнее солнце, которое садилось в собственные красные моря из воздуха и туч. Холодный ветер играл ее волосами – каштановое на белом, – и она автоматически подняла руку, чтобы откинуть их назад. Затем она повернулась к нему, наклонила голову и прижалась щекой к его ладони. На ее лице появилась едва заметная улыбка.
– Вот тебе и весь летний день, – сказала она.
День был ясный, но температура не поднималась выше точки замерзания, и все же они смогли снять перчатки и скинуть с головы капюшоны. Ее затылок грелся о его ладонь, роскошные, тяжелые волосы ниспадали на его руку; она посмотрела на него, и он снова поразился ее коже – белой, как снег, белой, как кость.
– Опять у тебя этот вид, – тихо сказала она.
– Какой? – настороженно спросил он, хотя и знал ответ.
– Отчужденный, – сказала она, беря его руку и поднося к своим губам, потом поцеловала его пальцы, словно то были маленькие, беззащитные зверьки.
– Ну, это ты так говоришь.
Она повернулась в сторону лилово‑красного шара, заходящего за далекие хребты.
– Это то, что я вижу, – сказала она ему. – Я неплохо разбираюсь в твоей мимике. Знаю все выражения твоего лица, знаю, что за ними скрывается.
Он почувствовал прилив злости на себя – оттого, что у него все написано на лице, но при этом понимал, что она права, по крайней мере частично. Она не знала о нем только то, чего не знал и он сам (но, значит, говорил он себе, довольно много). Может быть, она знала его лучше, чем он сам.
– Я не отвечаю за выражения своего лица, – сказал он секунду спустя, стараясь свести все к шутке. – Знаешь, они иногда и меня самого удивляют.
– И что же ты с этим делаешь? – спросила она; закат придавал ее тонкому, бледному лицу несвойственные ему оттенки. – Ты будешь удивлен, когда улетишь отсюда?
– Почему ты всегда думаешь, что я улечу? – раздраженно сказал он, засовывая руки в теплые карманы куртки и глядя на полусферу исчезающей звезды. – Я тебе все время говорю, что я здесь счастлив.
– Да, – сказал она. – Ты мне все время это говоришь.
– Зачем мне отсюда улетать?
Она пожала плечами, взяла его под руку и положила голову ему на плечо.
– Яркие огни, огромные толпы, интересные времена. Другие люди.
– Я счастлив здесь, с тобой, – сказал он и обнял ее за плечи. Даже в объемистой клетчатой куртке она казалась тоненькой, почти хрупкой.
Она помолчала, потом сказала совсем другим тоном:
– И ты тоже будешь счастлив здесь. – Посмотрев ему в глаза, она улыбнулась. – А теперь поцелуй меня.
Он поцеловал ее, обнял. Глядя через ее плечо, он увидел что‑то маленькое и красное, двигавшееся по примятому снегу у ее ног.
– Смотри, – сказал он, разжимая объятия и нагибаясь.
Она присела рядом с ним. Оба принялись рассматривать крохотное, похожее на палочку насекомое, которое медленно и неустанно ползло по снегу – еще одно живое, двигающееся существо на пустом лике этого мира.
– Я таких еще не видел, – сказал он. Она покачала головой и улыбнулась.
– Ты просто не обращаешь внимания, – пропела она. Он протянул руку, подобрал насекомое и посадил его себе на ладонь – она не успела его остановить.
– Ах, Хорза… – сказала она, дыхание у нее перехватило, на лице нарисовалось отчаяние.
Он посмотрел на нее непонимающим взглядом – ее лицо было таким огорченным, – а крохотное существо тем временем умерло от тепла его руки.
«Турбулентность чистого воздуха» опускалась на планету, кружа над слоями ее холодно‑яркой атмосферы, переходя из дня в ночь, из ночи в день, снова и снова пересекая в своем спиральном движении тропики и экватор.
Постепенно они входили в атмосферу – ионы и газы, озон и воздух. «ТЧВ» вонзалась в тонкую оболочку планеты, рыча огненными соплами, сверкая, как большой, неуклонно двигающийся метеорит на ночном небе, потом корабль пересек линию разделения дня и ночи, понесся над морями серо‑стального цвета, столовыми айсбергами, ледяными полями и шельфами, замерзшими берегами, ледниками, горными хребтами, вечномерзлой тундрой, мешаниной паковых льдов. Когда корабль уже приземлялся, огненными столбами вниз, под ним снова была суша. Суша тысячекилометрового полуострова, вдающегося в замерзшее море: словно чудовищно большую сломанную конечность уложили в гипс.
– Вот оно, – сказал Вабслин, глядя на экран масс‑детектора.
Там медленно двигалась яркая мерцающая звездочка. Хорза посмотрел на экран.
– Разум? – спросил он.
– Как раз та самая плотность, – кивнул Вабслин. – На глубине в пять километров. – Он нажал несколько клавиш и скосился на цифры, ползущие по экрану. – На противоположной от входа стороне системы… и он двигается. – Мерцающая звездочка погасла. Вабслин произвел какие‑то настройки, откинулся к спинке кресла, тряхнув головой. – Детектору нужен ремонт. Его дальность действия, считай, нуль. – Инженер поскреб себе грудь и вздохнул. – И двигатели тоже на последнем издыхании, Хорза.
Мутатор пожал плечами. Если бы двигатели работали нормально или масс‑детектор давал правильные показания, кто‑нибудь мог остаться на «ТЧВ», пилотируя его при необходимости и сообщая другим координаты Разума в туннелях. Вабслин, казалось, чувствовал себя виноватым из‑за того, что все его попытки отремонтировать пострадавшие системы корабля не привели к заметному улучшению работы двигателей или детектора.
– Бог с ним, – сказал Хорза, глядя на бескрайние снежные и ледяные просторы, проплывающие внизу. – По крайней мере, теперь мы знаем, что он там.
Корабль вывел их в нужное место, и Хорза, несмотря ни на что, узнал его: когда‑то он летал тут на маленьком одноместном самолете, которым разрешено было пользоваться базе. Он поискал взглядом этот самолет, когда они были уже на подлете: может, кто‑то в этот момент как раз сидит за его штурвалом.
Покрытая снегом долина была окольцована горами; «Турбулентность чистого воздуха» пролетела между двумя пиками, нарушив тишину и сорвав снежную пыль с неровных хребтов и утесов по обе стороны. Корабль еще сбросил скорость и наконец стал садиться на трехногую струю пламени ядерных двигателей. Снег внизу словно зашевелился, поначалу неохотно. Потом, когда корабль опустился еще ниже, громадные взвихренные волны разогретого воздуха, смешанного со снегом и водой, частицами пара и плазмы, стали сносить снег, сдувать его, и началось что‑то вроде завывающей метели, которая понеслась по долине, набирая силу по мере приближения корабля к земле.
Хорза вел «ТЧВ» вручную. Он смотрел на экран перед собой и видел этот ложный, искусственный ветер вихрящегося снега – перед входом в Командную систему и за ним.
Вход представлял собой черную дыру в скалистом мысу, среди высоких утесов, похожих на глыбы слежавшегося гравия. Метель повисла над темным отверстием, как туман. Этот буран приобретал коричневатый цвет по мере того, как пламя разогревало саму замерзшую землю долины, плавило ее, разбрасывало вокруг земляным дождем.
«ТЧВ» коснулась Мира Шкара мягко, лишь чуть просев, когда опоры погрузились в землю, ставшую в этом месте жидковатой.
Хорза смотрел прямо перед собой, туда, где был вход в туннель – темный, глубоко посаженный глаз, взирающий на него.
Двигатели заглохли; вокруг места посадки клубился пар. Потревоженный снег падал назад, взвешенная вода снова замерзала в воздухе, и образовывались новые хлопья. «ТЧВ» потрескивала и пощелкивала, остывая после трения об атмосферу и работы ядерных двигателей. Вода на поверхности долины булькала, превращаясь в жидкую грязь.
Хорза переключил носовой лазер в положение готовности. Никакого движения, никаких признаков жизни у входа в туннель не было. Видимость стала хорошей снег и пар осели. День был яркий, солнечный, безветренный.
– Ну вот и добрались, – сказал Хорза и сразу почувствовал себя неловко.
Йелсон, не отрывая глаз от экрана, кивнула.
– Да, – сказал Вабслин, проверяя экраны и кивая. – Опоры погрузились приблизительно на полметра. Нужно не забыть, что двигатели должны немного поработать перед стартом. Через полчаса опоры вмерзнут в грунт.
– Так‑так, – сказал Хорза, глядя на экран. Никакого движения.
В ясном голубом небе не было ни облачка, а над поверхностью – ни малейшего ветра, чтобы поднять поземку. Лучи солнца не в силах были растопить лед и снег, поэтому нигде не бежала вода: даже лавин в далеких горах не было.
За исключением моря (в котором все еще водилась рыба, но не млекопитающие), единственное, что двигалось на Мире Шкара, – это небольшие насекомые (несколько сотен видов), медленно расползающиеся лишайники на скалах вблизи экватора и ледники. Война гуманоидов и ледниковый период уничтожили все остальное.
Хорза еще раз отправил закодированное послание. Ответа не последовало.
– Ну ладно, – сказал он, вставая со своего места. – Пойду посмотрю. – Вабслин кивнул. Хорза повернулся к Йелсон. – Ты чего‑то все помалкиваешь, – сказал он.
Йелсон не смотрела на него. Она смотрела на экран – на немигающий глаз входа в туннель.
– Ты там поосторожнее, – сказала она и подняла на него глаза. – Прошу тебя – поосторожнее, ладно?
Хорза улыбнулся ей, взял лазерное ружье Крейклина и пошел в столовую.
– Мы сели, – сказал он, войдя.
– Ну, видишь? – сказала Доролоу Авигеру. Нейсин отхлебнул из своей набедренной фляжки.
Бальведа едва заметно улыбнулась мутатору, когда он проходил от одной двери в другую. Унаха‑Клосп, сопротивляясь искушению сказать что‑нибудь, выскользнул из своих ремней безопасности.
Хорза спустился в ангар. Идти было легко. Во время перелета через горы они перешли на местную гравитацию, а сила тяжести на Мире Шкара была меньше стандартной, генерируемой на «ТЧВ». Хорза спустился по аппарели на подмерзающую топь. Ветерок здесь был свежий, морозный, чистый.
– Надеюсь, все в порядке, – сказал Вабслин.
Они вместе с Йелсон наблюдали за маленькой фигуркой, бредущей по снегу к скалистому мысу впереди. Йелсон ничего не сказала – только смотрела на экран немигающими глазами. Фигурка остановилась, коснулась запястья, потом поднялась в воздух и медленно поплыла над снегом.
– Ух ты, – сказал Вабслин со смешком. – Я и забыл, что здесь можно пользоваться антигравом. Слишком долго мы проторчали на этом проклятом орбиталище.
– Проку от АГ в этих чертовых туннелях будет мало, – пробормотала Йелсон.

Хорза приземлился сбоку от входа в туннель. Благодаря показаниям приборов, которые он успел прочитать во время полета над снегом, он знал: силовое поле входа отключено. Обычно оно защищало туннель от снега и холодного наружного воздуха, однако теперь поля не было. Хорза видел, что в туннель нанесло снежка, и за входом образовался веерообразный снежный покров. Внутри туннеля было холодно (не тепло, как должно было бы), и его черный, глубоко посаженный глаз теперь, когда Хорза был совсем рядом, больше напоминал громадную пасть.
Он оглянулся на «ТЧВ», стоящую в двух сотнях метров, – сверкающая металлическая вставка на белом просторе, и под ней – коричневая отметина.
– Я иду внутрь, – сказал он кораблю, направляя на него узкий луч, а не передавая радиосигнал.
– Хорошо, – сказал в его ухе Вабслин.
– Не хочешь, чтобы кто‑нибудь тебя прикрыл? – спросила Йелсон.
– Нет, – ответил Хорза.
Он пошел по туннелю, держась поближе к стене. В первом хранилище находились сани и спасательное оборудование, системы слежения и сигнальные маячки. Все было так, как когда‑то при нем.
Во втором хранилище, где должен был стоять самолет, Хорза не увидел ничего. В следующем, как и в первом, лежало разное оборудование. Он прошел по туннелю метров сорок; оставался десяток метров до поворота направо, ведущего в большое, разбитое на отсеки помещение, где находилась жилая часть базы.
Когда он повернулся ко входу в туннель, тот показался ему белой пастью. Хорза навел узкий луч на широкую дыру.
– Пока ничего. Я почти дошел до жилого отсека. Бипните, что слышите меня, и больше ничего.
В наушниках коротко пискнуло.
Прежде чем повернуть за угол, он отсоединил дистанционный детектор от шлема и высунул его маленькую линзу за обтесанный каменный угол. На внутреннем экране он увидел короткий туннель, лежащий на земле самолет и в нескольких метрах за ним – стену, переборку из пластика, перегораживавшую туннель и отделявшую жилой отсек базы от других помещений.
У самолета лежали четыре тела.
И никакого движения.
Хорза почувствовал, как комок подступил ему к горлу. Он с трудом проглотил слюну, снова прикрепил дистанционный детектор к боковине шлема и пошел по оплавленной породе к четырем телам.
На двоих были легкие незащищенные скафандры. Это были мужчины, незнакомые Хорзе. Один из них был убит лучом лазера. Скафандр вспорот, расплавленный металл и пластик перемешались с внутренностями и плотью мертвеца, лазер прожег отверстие полуметровой ширины. У другого тела в скафандре отсутствовала голова. Руки убитого застыли перед ним, словно обнимая что‑то.
Рядом лежал еще один мужчина, в легких свободных одеждах. Череп его был раздроблен сзади, и по меньшей мере одна рука была сломана. Он лежал на боку.
Кьерачелл в тот момент, видимо, спала. На ее стройном теле была голубая ночная рубашка, глаза были закрыты, на лице застыло мирное выражение.
Шея у нее была сломана.
Хорза некоторое время смотрел на нее, потом снял перчатку и наклонился. На ее ресницах собрался иней. Он чувствовал, как кистевое уплотнение на скафандре сжало его запястье, а руку стал щипать холодный воздух.
Кожа ее затвердела, но волосы все еще оставались мягкими, и Хорза пропустил их между пальцев. Они были рыжими, более яркими, чем он запомнил, – но, возможно, дело было в щитке шлема, который усиливал слабый свет в темном туннеле. Наверно, стоило снять и шлем, чтобы лучше увидеть ее, и включить шлемовую подсветку…
Он покачал головой и отвернулся.
Подойдя к двери жилого отсека, он осторожно открыл ее, прислушиваясь – не донесется ли оттуда какой‑нибудь звук.
В открытом сводчатом помещении, где мутаторы держали верхнюю одежду и скафандры, а также всевозможный мелкий инструмент, ничто не говорило о вторжении посторонних. Пройдя чуть дальше, Хорза все же увидел следы борьбы – засохшие пятна крови, лазерные прожоги; в аппаратной, откуда управлялись системы базы, произошел взрыв. Похоже, под пультом управления взорвалась небольшая граната. Этим объяснялся холод в туннеле и аварийное освещение. Видимо, кто‑то пытался устранить повреждения – вокруг валялись инструменты, приборы и бухты проводов.
В двух‑трех помещениях он обнаружил следы присутствия идиран. Из комнат все было выкинуто, а на стенах были выжжены религиозные символы. В одной из комнат на полу было что‑то мягкое, вязкое – покрытие вроде сухого желатина и на нем шесть удлиненных отпечатков; в комнате пахло меджелями. В комнате Кьерачелл стояла неприбранной кровать. В остальном здесь мало что изменилось.
Он вышел из комнаты Кьерачелл и направился в дальний угол жилого отсека, где еще одна пластиковая стена отгораживала базу от туннелей.
Он осторожно открыл дверь.
За ней лежал мертвый меджель; его длинное тело, казалось, было устремлено вперед, к ожидающим шахтам. Хорза некоторое время смотрел на меджеля, изучал его тело (совершенно окоченевшее), потом пнул и наконец выстрелил ему в голову – для гарантии.
Меджель был в стандартной форме космической пехоты, а тяжелое ранение получил некоторое время назад. Похоже было, что он страдал еще и от низкой температуры, так что смерть наступила и от ранения, и от холода. Меджель был мужского пола, седой. Его зеленовато‑коричневая кожа задубела от возраста, а удлиненное, рылообразное лицо и маленькие, тонкие ручки были испещрены морщинами.
Хорза посмотрел в глубь туннеля.
Ровный оплавленный пол, ровные своды стен – туннель уходил в глубь горы. Взрывостойкие двери образовывали ребра вдоль стен туннеля, направляющие и выемки для них были вырезаны в полу и в сводчатом потолке. Хорза видел двери лифтовых шахт и место отправления/прибытия транспортных капсул. Он пошел дальше, вдоль ряда старинных взрывостойких дверей, и добрался до входных шахт. Все лифты находились внизу, транзитная труба была перекрыта. Похоже, все системы были отрезаны от питания. Он развернулся и зашагал назад, к жилому отсеку, прошел мимо мертвых тел и самолета, не глядя на них, и наконец оказался на открытом воздухе.
Он сел у входа в туннель в снег, прислонившись спиной к скале. С «ТЧВ»– увидели его, и Йелсон спросила:
– Хорза, ты в порядке?
– Нет, – сказал он, выключая лазерное ружье. – Не в порядке.
– Что случилось? – раздался встревоженный голос Йелсон.
Хорза снял шлем и положил в снег рядом с собой. Холодный воздух морозил его лицо, в разреженной атмосфере дышалось с трудом.
– Здесь смерть, – сказал он безоблачным небесам.

10
КОМАНДНАЯ СИСТЕМА: БАТОЛИТ

– Это называется батолитом: гранитная интрузия, которая, как расплавленный пузырь, вторглась здесь в осадочные и метаморфические породы сто миллионов лет назад. Одиннадцать тысяч лет назад аборигены построили в ней Командную систему, использовав скальную породу как защиту от ядерных боеголовок. Они построили пять станций и восемь поездов. Идея состояла в том, что в одном из поездов должны находиться представители политической и военной верхушки, в другом – военные и политики второго уровня. Во время войны все восемь поездов должны были курсировать по туннелям, останавливаясь на станциях, которые были связаны надежными коммуникационными каналами с приемопередающими узлами – на поверхности земли, непосредственно над туннелями, и по всему государству, чтобы можно было руководить военными действиями. Врагу пришлось бы потратить немало усилий, чтобы взломать гранитную крышу такой толщины, а поразить нечто столь малое, как станция, было еще труднее. К тому же никто не мог знать наверняка, находится ли в данный момент поезд на станции, имеется ли на ней персонал, а кроме того, нужно было уничтожать не только главный поезд, но и поезд‑дублер… Биологическое оружие убило их всех, а некоторое время спустя после этого, приблизительно десять тысяч лет назад, здесь обосновался Дра'Азон, выкачал воздух из туннелей и заменил его инертным газом. Семь тысяч лет назад начался новый ледниковый период, а примерно четыре тысячи лет назад господин Адекватный выкачал из туннелей аргон и снова заполнил их собственным воздухом планеты. Он был настолько сух, что за три тысячелетия в туннелях ничто не было затронуто ржавчиной… Тысячи три с половиной лет назад Дра'Азоны пришли к соглашению с большей частью соперничающих галактических федераций. Согласно ему терпящим бедствие кораблям позволялось пересекать Барьер Тишины. Политически нейтральным и не слишком могущественным видам разрешалось размещать небольшие базы на большинстве Планет Мертвых, чтобы предоставлять помощь терпящим бедствие, и (я полагаю) это была своего рода подачка тем, кто всегда хотел узнать, что это за планеты. На Мире Шкара господин Адекватный, конечно же, позволял нам ежегодно проводить тщательное обследование системы и закрывал глаза, когда мы спускались на планету неофициально. Однако никто и никогда не выносил из туннелей каких‑либо расшифрованных записей… Вход, в котором мы находимся, расположен у основания полуострова над станцией номер четыре, одной из трех главных станций (две других – станции один и семь), на которых имеются пункты ремонта и обслуживания. На четвертой, третьей и пятой нет никаких поездов. На станции один есть два поезда, два – на седьмой и по одному на остальных. По крайней мере, они должны быть там. Идиране могли переместить их, но я в этом сомневаюсь. Станции, в двадцати пяти – тридцати пяти километрах друг от друга, связаны двумя системами туннелей. Они не пересекаются нигде, кроме станций. Вся система расположена километрах в пяти под землей. Мы возьмем лазеры… и парализаторы, плюс гранаты с дипольными отражателями для защиты – ничего более мощного. Нейсин может взять свое ружье, у него есть только маломощные разрывные пули… Но никакого плазменного или микроядерного оружия. Помимо того, что их применение в туннелях опасно само по себе, это может навлечь гнев господина Адекватного, чего мы не хотим… Вабслин переоборудовал корабельный масс‑детектор в переносной, так что мы сможем обнаружить Разум. Кроме того, у меня скафандр тоже оборудован масс‑детектором, так что у нас не возникнет особых проблем с обнаружением, даже если Разум запрятался поглубже… Если у идиран нет собственных коммуникаторов, они воспользуются коммуникаторами мутаторов. Наши приемопередатчики покрывают их частоты, так что мы сможем их прослушивать, а они нас не услышат… Итак, перед нами туннели. Разум где‑то там, а еще несколько идиран и меджелей.
Хорза встал со своего места во главе стола – в столовой, под экраном. На экране на карту полуострова была наложена схема туннелей. Остальные смотрели на Хорзу. Найденный им пустой полускафандр меджеля лежал в центре стола.
– Вы хотите, чтобы все мы пошли с вами? – спросил автономник Унаха‑Клосп.
– Да.
– А как быть с кораблем?
– Он сам о себе позаботится. Я запрограммирую его системы, чтобы он узнавал нас и защищался от всех остальных.
– А ее ты тоже собираешься взять? – спросила Йелсон, кивнув на Бальведу, сидевшую напротив нее.
Хорза посмотрел на Бальведу.
– Я предпочитаю, чтобы она была у меня на глазах, – сказал он. – Я не смогу чувствовать себя спокойно, если она останется здесь с кем‑нибудь из вас.
– И все же я не понимаю, зачем вам нужен я, – сказал Унаха‑Клосп.
– Затем, что я тебе тоже не доверяю и не могу оставить на борту, – сказал Хорза автономнику. – И потом, мне нужно, чтобы ты нес кое‑какое оборудование.
– Что? – сердито сказал автономник.
– Мне кажется, что ты здесь не до конца честен, Хорза, – сказал Авигер, печально тряхнув головой. – Ты говоришь, что идиране и меджели… ну, что ты на их стороне. Но вот они убили четверых твоих одноплеменников, и ты считаешь, что они где‑то здесь, внутри туннелей… А они считаются едва ли не лучшими солдатами в галактике. И ты собираешься послать нас против них.
– Прежде всего, – вздохнул Хорза, – я и в самом деле на их стороне. Мы ищем одно и то же. Во‑вторых, мне кажется, у них маловато собственного оружия – иначе этот меджель наверняка был бы вооружен. Возможно, все, что у них есть, – это оружие мутаторов. Кроме того, судя по этому меджельскому скафандру, – Хорза показал рукой на сетчатый аппарат в середине стола (они с Вабслином доставили этот скафандр на борт и досконально его обследовали), – немалая часть их снаряжения повреждена. Да этой штуке работают только системы подогрева и освещения. Все остальное расплавлено. Я предполагаю, это случилось, когда они пересекли Барьер Тишины. Они все были оглушены внутри чай‑хиртси, и все их оружие спеклось. Со скафандрами случилось то же самое, что и с оружием. Так что они практически безоружны и у них масса проблем. Мы со своими антигравами и лазерами оснащены гораздо лучше на тот маловероятный случай, если дело дойдет до схватки.
– Которая весьма вероятна, если у них нет коммуникаторов, – сказала Бальведа. – Ты не сможешь подойти к ним достаточно близко, чтобы объясниться. Но даже если тебе это удастся, то как они узнают, что ты именно тот, за кого себя выдаешь? Если они – те самые, о ком ты думаешь, то они появились здесь ради Разума. Они о тебе даже не слышали. Они наверняка тебе не поверят. – Агент Культуры оглядела остальных. – Ваш самозваный капитан ведет вас на верную смерть.
– Бальведа, – сказал Хорза, – я оказываю тебе большую услугу тем, что беру вместе с нами. Так что лучше не раздражай меня.
Бальведа подняла брови, но ничего не сказала.
– Откуда нам известно, что они – те самые, кто заявился сюда за этим самым чудо‑зверем? – спросил Нейсин и подозрительно посмотрел на Хорзу.
– Никого другого здесь быть не может, – сказал Хорза. – Им еще чертовски повезло – они остались в живых, после того что с ними сделал Дра'Азон. И даже идиране не рискнули бы послать сюда новый отряд, узнав, что случилось с этим.
– Но это означает, что они здесь уже несколько месяцев, – сказала Доролоу. – Как мы сможем найти тут что‑то, если они за все это время ничего не нашли?
– А может, и нашли. – Хорза развел руки в стороны и улыбнулся женщине; в голосе его прозвучал сарказм. – Но если не нашли, то это вполне возможно, потому что у них с собой нет никакой аппаратуры. Им нужно обыскать всю Командную систему… К тому же, если их гиперпространственный зверь и в самом деле получил те повреждения, о которых я слышал, едва ли они могли нормально им управлять. Не исключено, что они совершили аварийную посадку где‑нибудь в сотне километров от базы, а сюда им пришлось шлепать по снегу. В таком случае они находятся здесь всего несколько дней.
– Не думаю, что этот бог допустил бы такое, – сказала Доролоу, покачивая головой и глядя на поверхность стола. – Тут все не так просто. Я чувствую его мощь и… и доброту, после того как мы пересекли Барьер. Он бы не позволил, чтобы этих бедняг прикончили вот так.
Хорза закатил глаза.
– Доролоу, – сказал он ей, наклоняясь вперед и упершись костяшками пальцев в столешницу, – Дра'Азонам вряд ли известно, что в галактике идет война. Им, в общем‑то, наплевать на отдельные личности. Они признают только смерть и разложение, а не надежду и веру. Если только мы или идиране не уничтожим Командную систему или не взорвем эту планету, им будет наплевать, живы мы или мертвы.
Доролоу откинулась назад, оставшись при своем мнении, но не найдя возражений. Хорза выпрямился. На словах у него все получалось хорошо, и он рассчитывал, что наемники пойдут за ним, но в душе, глубже того места, где рождались эти слова, он чувствовал, что стал таким же безразличным, таким же мертвым, как покрытая снегом долина вокруг корабля.
После своего одиночного похода он вернулся в туннели с Вабслином и Нейсином. Они обследовали жилой отсек и нашли новые свидетельства пребывания там идиран. Судя по всему, очень небольшой отряд – один‑два идиранина, пять‑шесть меджелей – после захвата базы мутаторов оставался на ней некоторое время.
Они явно взяли с собой достаточно сухозамороженной пищи, два лазерных ружья и те несколько пистолетов, что позволялось иметь на базе. Захватили они и найденные ими на складе четыре портативных коммуникатора.
Хорза укрыл мертвых мутаторов отражательной фольгой, которая нашлась на базе, потом они сняли полускафандр с мертвого меджеля. Они осмотрели самолет – тот оказался в нерабочем состоянии, микрореактор был частично удален и сильно поврежден при этом. Как и почти все на базе, самолет был обесточен. Вернувшись на борт «Турбулентности чистого воздуха», Хорза и Вабслин разрезали скафандр меджеля и обнаружили, что повреждений немного, но они серьезны и восстановить скафандр невозможно.
Хорза постоянно взвешивал все за и против, все варианты, но стоило ему только забыться, отвлечься от того, на что он смотрел или о чем должен был думать, как перед его мысленным взором возникало жесткое, замерзшее лицо, голова, лежащая под прямым углом к телу, заиндевевшие ресницы.
Он старался не думать о ней. Это было бессмысленно. Сделать ничего уже было нельзя. Он должен был продолжать, должен был довести дело до конца – и теперь чувствовал эту обязанность еще сильнее, чем прежде.
Он долго решал, как ему поступить со своими спутниками, и пришел к выводу, что выбора нет – надо брать их с собой в Командную систему.
Одной из проблем была Бальведа. Хорза не чувствовал бы себя спокойно, даже если бы оставил с ней всю остальную команду, а он хотел, чтобы лучшие бойцы были с ним, а не на корабле. Он мог бы решить эту проблему, просто убив Бальведу, но другие к ней привыкли, даже полюбили ее – пожалуй, слишком. Убив ее, он потерял бы их.
– Я считаю безумием спускаться в эти туннели, – сказал Унаха‑Клосп. – Давайте лучше дождемся здесь, когда появятся идиране – с этим драгоценным Разумом или без него.
– Во‑первых, – сказал Хорза, наблюдая за лицами остальных – нет ли на них признаков согласия со словами автономника, – если они его не найдут, то, возможно, так и не появятся. Не забывайте, что это идиране, причем специально подобранные для такого задания. Они останутся там навсегда. – Хорза посмотрел на схему туннелей, потом снова на людей и на машину за столом. – Они будут искать хоть тысячу лет, в особенности если источники питания отключены и они не знают, как их подключить. А я подозреваю, что не знают.
– А вы, конечно, знаете, – сказала машина.
– Да, – ответил Хорза, – знаю. Мы можем подключить источники питания на одной из трех станций – на этой, на седьмой или на первой.
– И система все еще работает? – скептически спросил Вабслин.
– Она работала, когда я там был. Глубокая геотермаль, вырабатывающая электричество. Силовые шахты уходят в земную кору на сотню километров… Но в любом случае, туннели настолько длинны, что у этих идиран и меджелей слишком мало надежды найти то, что они ищут, без специальных приборов. Там поможет только масс‑детектор, а у них ничего похожего нет. У нас есть два. Поэтому мы и должны идти туда.
– И сражаться, – прибавила Доролоу.
– Может, и нет. Они взяли коммуникаторы. Я свяжусь с ними и объясню, кто я такой. Естественно, я не могу посвятить вас в детали, но я достаточно хорошо знаю военную систему идиран, их корабли, даже знаком с некоторыми из них, и я сумею убедить их в том, что я – это я. Они не знают меня лично, но им сказали, что позднее на планету будет прислан еще и мутатор.
– Лжец, – сказала Бальведа.
Голос ее звучал холодно. Хорза почувствовал, как изменилась атмосфера в столовой, как повисло в воздухе напряжение. Бальведа смотрела на него. На лице ее застыло мужественное, решительное, даже отрешенное выражение.
– Бальведа, – тихо сказал он, – не знаю, что сообщили тебе, но меня инструктировали на «Длани Божьей», и Ксоралундра сказал мне, что идиранские десантники в чайхирсти знают о моем задании. – Он произнес это спокойным тоном. – И давай оставим это.
– Мне известно другое, – сказала Бальведа, но он чувствовал, что абсолютной уверенности у нее нет. Она многим рисковала, говоря это, – видимо, рассчитывала, что Хорза станет угрожать ей или сделает что‑нибудь, что отвратит от него остальных. Но ничего не вышло. Хорза пожал плечами:
– Что я могу поделать, если Особые Обстоятельства снабжают тебя неточной информацией, Перостек, – сказал он, язвительно улыбаясь.
Бальведа отвела взгляд от мутатора, уставившись в стол, потом обвела взглядом всех сидящих в столовой, словно проверяя, кому они верят.
– Послушай, – сказал Хорза самым откровенным и убедительным тоном, разведя руки в стороны. – Я не хочу умереть за идиран, и одному богу известно, почему я проникся к тебе такой симпатией. Я не стал бы брать вас туда, если бы думал, что эта миссия самоубийственна. Ничего с нами там не случится. А в самом худшем варианте мы всегда сможем вернуться на корабль. Мы проведем «ТЧВ» через Барьер Тишины и отправимся на какую‑нибудь нейтральную территорию. Вы сможете взять себе корабль, а мне оставите агента Культуры. – Он посмотрел на Бальведу: та сидела, закинув ногу на ногу, скрестив руки и опустив голову. – Но я думаю, до этого не дойдет. Я думаю, мы найдем этот знаменитый компьютер и получим за него неплохое вознаграждение.
– А что, если Культура выиграла сражение за Барьером и они ждут нас там – с Разумом или без него? – спросила Йелсон.
В голосе ее не слышалось враждебности – только интерес. Хорза чувствовал, что может положиться лишь на нее, хотя полагал, что и Вабслин пойдет за ним. Хорза кивнул.
– Это маловероятно. Не могу себе представить, что Культура, которая отступает по всему фронту, вдруг удержится здесь. Но даже если так, им должно будет сильно повезти, чтобы они смогли поймать нас. Не забывайте, что они имеют возможность смотреть за пределы Барьера только в реальном пространстве, так что они не будут знать заранее, в какой точке мы окажемся. И я не вижу тут никаких проблем.
Йелсон откинулась к спинке кресла – Хорзе явно удалось убедить ее. Он знал, что вид у него спокойный, но внутри ощущал напряжение, ожидая, когда станет ясно с остальными. Последний его ответ был честен, а в предыдущих он либо не был честен до конца, либо лгал.
Он должен был убедить их. Он должен был перетянуть их на свою сторону. Другого способа выполнить свою миссию у него не имелось, а он уже прошел слишком большой путь, сделал слишком многое, убил слишком много людей, вложил слишком много своей воли и решимости в это задание, чтобы отступить теперь. Он должен найти этот Разум, он должен спуститься в Командную систему, невзирая ни на каких идиран, и он должен взять остатки того, что было прежде вольным отрядом Крейклина, с собой. Он посмотрел на них. Йелсон, строгая и нетерпеливая, уже хотела прекратить все эти разговоры и приняться за дело; короткая стрижка придавала ей совсем юный, почти детский и в то же время суровый вид. У Доролоу взгляд был неуверенным, она поглядывала на остальных, нервно почесывая одну из своих спиралевидных ушных раковин. Вабслин, невысокий и коренастый, удобно развалился в кресле, пребывая в состоянии покоя и расслабленности. На лице его появились признаки интереса, когда Хорза описывал Командную систему, и мутатор догадался, что инженеру показалась захватывающей идея пуститься по гигантским туннелям со станциями и поездами.
Авигеру вся эта затея казалась предприятием сомнительным, но Хорза полагал, что теперь, когда он четко сказал, что на корабле не останется никого, старик предпочтет скорее согласиться, чем придумывать возражения. Хорза не был уверен в Нейсине. Тот, как всегда, много пил, был гораздо спокойнее прежнего, и, хотя он не очень жаловал всяких командиров и руководителей, торчать на «Турбулентности чистого воздуха» ему явно надоело: пока Вабслин и Хорза исследовали костюм меджеля, он даже выходил прогуляться по снежку. Он пойдет хотя бы из скуки.
Что касается Унаха‑Клоспа, то о машине Хорза не беспокоился. Автономник будет делать то, что ему скажут, как это свойственно машинам. Это только Культура позволяла им мнить о себе бог знает что, отчего действительно возникало впечатление, будто у машин есть собственные желания.
Перостек Бальведа была пленницей, и с ней вопрос решался просто.
– Легкая прогулка… – сказала Йелсон. Она улыбнулась, пожала плечами и, оглядев остальных, сказала: – Ну, какого черта?! Хоть какое‑то дело, а?
Никто не выразил несогласия.

Когда Йелсон появилась в пилотской кабине, Хорза с помощью видавшей виды, но все еще работавшей сенсорной панели снова перепрограммировал идентификатор «ТЧВ» и вводил в компьютер новые инструкции. Она уселась в кресло второго пилота и принялась наблюдать за его действиями. Подсвеченный дисплей сенсорной панели отбрасывал тени марейнских букв на лицо Хорзы.
Спустя какое‑то время Йелсон спросила, глядя на значки на подсвеченной панели:
– Это марейн, да? Хорза пожал плечами.
– Это единственный язык, благодаря которому я и эта развалина можем понимать друг друга. – Он ввел дополнительные инструкции. – Эй! – Он обернулся к ней. – Ты не должна быть здесь, когда я это делаю, – сказал он и улыбнулся, давая понять, что шутит.
– Ты мне не доверяешь? – спросила Йелсон, улыбаясь в ответ.
– Ты – единственная, кому я доверяю. – Хорза снова повернулся к панели. – Но что касается этих инструкций, к ним это не имеет никакого отношения.
Йелсон некоторое время молча смотрела на него.
– Она много для тебя значила, Хорза? Взгляда от панели Хорза не оторвал, но пальцы его замерли. Он смотрел на подсвеченные буквы.
– Кто?
– Хорза… – мягко начала Йелсон.
– Мы были друзьями, – произнес он так, будто разговаривал с панелью.
– Да, конечно, – сказала она после небольшой паузы. – Я думаю, в любом случае тяжело видеть своих одноплеменников…
Хорза кивнул, по‑прежнему не поднимая глаз. Йелсон еще несколько секунд изучала его.
– Ты ее любил?
Ответил он не сразу. Его глаза, казалось, изучали каждый из точных, компактных знаков, словно в одном из них был скрыт ответ. Потом он пожал плечами:
– Может быть. Когда‑то. – Он откашлялся, бросил взгляд на Йелсон и снова склонился над панелью. – Это было давно.
Йелсон встала и положила руки ему на плечи.
– Прими мое сочувствие, Хорза. – (Он снова кивнул и прижал ее руку к своей.) – Мы им отомстим. Если ты собираешься это сделать. Ты и…
Он покачал головой, повернулся к ней.
– Нет. Мы ищем Разум. Это все. Если идиране попадутся нам на пути, мне все равно, но… нет, знаешь, нет смысла рисковать больше, чем необходимо. Но все равно, спасибо тебе.
Йелсон медленно кивнула.
– Ладно.
Она наклонилась, чмокнула его в щеку и вышла. Хорза несколько мгновений смотрел на закрытую дверь, потом повернулся к панели, полной инопланетных символов.
Он запрограммировал компьютер на предупредительный огонь, а затем на лазерную стрельбу на поражение, если к кораблю будет приближаться кто‑то или что‑то, кроме членов вольного отряда, чьи скафандры имеют четко выраженную и легко идентифицируемую электромагнитную эмиссию. Кроме того, для приведения в действие лифта «ТЧВ» требовалось идентификационное кольцо Хорзы (Крейклина), которое давало также допуск к управлению кораблем. Хорза полагал, что это обеспечивает высокую степень безопасности. Без кольца управлять кораблем было невозможно, а Хорза был уверен, что никто не отберет у него кольцо, не подвергая себя серьезной опасности – не меньшей, чем можно было ожидать от встречи с целым взводом злобных и голодных идиран.
Но он не исключал, что его могут убить, а другие останутся в живых. И – в особенности ради Йелсон – он хотел, чтобы у них имелся шанс на спасение, не зависящий целиком от него.

Они взяли с собой пластиковые щиты с базы мутаторов – если удастся найти Разум, его нужно будет как‑то доставить на поверхность. Доролоу хотела похоронить мертвых мутаторов, но Хорза был против. Он перенес всех четверых ко входу в туннель и оставил там. Он собирался потом взять их с собой и вернуть на Хейбор. Естественный холод атмосферы на Мире Шкара сохранит тела. Несколько мгновений он смотрел в гаснущем вечернем свете на лицо Кьерачелл; облака надвигались с замерзшего моря и собирались над далекими горами, ветер свежел.
Он найдет этот Разум. Он был исполнен решимости найти его, чувствовал, что это ему по силам. Но если дело дойдет до столкновения с теми, кто сделал это, он не уклонится от схватки, даже получит от нее удовольствие. Бальведа, наверно, не поняла бы этого, но есть идиране и идиране. Ксоралундра был другом и добрым, человечным офицером (старого кверла, наверное, можно было считать умеренным); участвуя в военных и дипломатических миссиях, Хорза познакомился и с другими идиранами, вызывавшими у него симпатию. Но были и идиране‑фанатики, презиравшие все другие виды.
Ксоралундра не стал бы убивать мутаторов, сочтя такой поступок ненужным и некрасивым… но ведь на задания вроде этого не посылают умеренных. Посылают фанатиков. Или мутатора.
Хорза вернулся к остальным. Он дошел до искалеченного самолета (теперь окруженного пластиковыми щитами и направленного носом в дыру жилого отсека, словно тот готовился ко въезду в ангар), когда услышал звуки выстрелов.
Он побежал по коридору, ведущему к тыльной части отсека, на бегу готовя ружье.
– Что там? – крикнул он в микрофон шлема.
– Лазер. В туннеле. Из шахт, – услышал он голос Йелсон.
Он помчался в открытое складское помещение, где находились остальные. Отверстие, которое они проделали в пластиковой панели, имело в ширину четыре‑пять метров. Как только Хорза вбежал в помещение из коридора, по стене рядом с ним полоснуло пламя, и он на миг увидел угасающий след лазерной вспышки совсем рядом со своим скафандром. Луч шел снизу, из туннеля, и стрелявший явно видел Хорзу. Он перекатился через бок и оказался рядом с Доролоу и Бальведой, которые укрылись за большой передвижной лебедкой. Пластиковая панель была истыкана ярко светящимися дырами, сквозь которые прорывалось пламя. Хлесткий звук лазерного огня эхом разносился по туннелям.
– Что случилось? – спросил Хорза, глядя на Доролоу.
Он оглядел складское помещение. Все, кроме Йелсон, были здесь – укрывались, где могли.
– Йелсон пошла… – начала было Доролоу, но тут раздался голос самой Йелсон:
– Я прошла сквозь отверстие в стене, и по мне открыли огонь. Я лежу на земле. Со мной все в порядке. Но я хочу знать – можно ли отвечать на огонь. Я ничего тут не выведу из строя?
– Стреляй! – крикнул Хорза, видя, как еще один луч оставляет выжженные кратеры на стене склада. – Стреляй в них!
– Спасибо, – ответила Йелсон.
Хорза услышал хлопок ее ружья, а потом перегретый воздух с запозданием передал отраженный звук. Изнутри туннеля раздались звуки взрывов.
– Ну‑ну, – сказала Йелсон.
– Кажется, ты его… – начал было Нейсин из дальнего угла склада, но его прервала новая вспышка у него за спиной. Черные кипящие оспины испещрили стену.
– Сволочь! – прошипела Йелсон, дав в ответ несколько коротких, быстрых очередей.
– Прижми его! – крикнул ей Хорза. – Я иду к стене. Доролоу, оставайся с Бальведой.
Он вскочил и побежал к краю дыры в пластиковой панели. Дымящиеся дыры свидетельствовали о том, что стена – это ненадежная защита, но Хорза все равно присел под ее прикрытием. Отсюда он увидел в нескольких метрах от себя, в туннеле, вытянутую ногу Йелсон на ровном оплавленном полу. Он прислушался к звуку выстрелов.
– Хорошо, – крикнул он. – Прекрати стрельбу, чтобы я мог увидеть, откуда ведется огонь, а потом продолжай.
– Поняла!
Йелсон прекратила стрелять. Хорза высунул голову, чувствуя свою уязвимость, и увидел две крохотные искорки далеко в туннеле, у одной из его стен. Он поднял свое ружье и дал долгую очередь. Возобновила огонь и Йелсон. Костюм Хорзы защебетал, у его щеки загорелся экран, показывавший, что он поражен в ногу. Он ничего не чувствовал. Одна из сторон туннеля – далеко, у лифтовых шахт, – играла тысячью искорок.
По другую сторону пролома появился Нейсин, присел, как и Хорза, и принялся палить из своего пулевого ружья. Стена туннеля озарялась вспышками, вдоль нее поползли клубы дыма, от ударных волн дрожали пластиковые панели, сотрясался воздух. У Хорзы звенело в ушах.
– Хватит! – прокричал он и прекратил огонь.
То же сделала и Йелсон. Нейсин дал последнюю очередь и тоже прекратил стрельбу. Хорза бросился через пролом по темному каменному полу к боковой стене туннеля. Прижимаясь к ней, он немного продвинулся по туннелю и нашел укрытие – небольшой выступ взрывостойкой двери.
Там, где прежде находилась цель, по которой они вели огонь, на полу валялись какие‑то темно‑красные черепки, охлаждаясь, после того как желтый жар лазерного огня оторвал их от стены. Через систему ночного видения, встроенную в шлем, Хорза видел, как волны теплого дыма и газа на поврежденном участке туннеля тихо поднимаются под потолок.
– Йелсон, иди сюда, – сказал он.
Йелсон покатилась по полу, остановилась, ударившись о стену за ним, затем быстро встала на ноги и прижалась к стене рядом с Хорзой.
– Похоже, мы его пришлепнули, – сказал в микрофон Хорза.
Нейсин, все еще стоявший на коленях перед проломом, высунул голову. Скорострельное пулевое ружье Нейсина мелькнуло и исчезло, словно его владелец ждал новой стрельбы из туннеля.
Хорза двинулся вперед, держась стены. Он добрался до кромки взрывостойкой двери: эта металлическая плита метровой толщины большей своей частью уходила в глубокий проем, но выступала оттуда где‑то на полметра. Хорза снова поглядел в туннель. Разбросанные по полу осколки мерцали, как тлеющие угли. Над головой плыла волна горячего черного дыма, медленно направляясь к выходу. Хорза обернулся – Йелсон следовала за ним.
– Оставайся здесь, – велел он.
Прижимаясь к стене, Хорза пошел к первой из лифтовых шахт. Огонь они вели по третьей и по последней, о чем свидетельствовали кучно расположенные кратеры вокруг открытых погнутых дверей шахт. Хорза увидел полурасплавленный лазерный карабин, лежавший посреди туннеля. Он вытянул шею, вглядываясь, и нахмурился.
На самом краю лифтовой шахты, между исцарапанной и пробитой дверью, окруженной множеством темно‑красных мерцающих осколков, он видел (уверенный, что глаза не обманывают его) пару рук – в перчатках, с короткими пальцами (один из пальцев на той перчатке, что была ближе к Хорзе, отсутствовал), но это, несомненно, были руки. Возникало такое впечатление, будто кто‑то висит в шахте, цепляясь за ее край кончиками пальцев. Хорза направил узкий луч своего коммуникатора туда, куда смотрел.
– Эй, – сказал он по‑идирански. – Это меджель? Меджель в шахте лифта? Вы меня слышите? Отвечайте немедленно.
Руки не шелохнулись. Хорза шагнул к шахте.
– Что это было? – услышал он в наушниках голос Вабслина.
– Секунду, – сказал Хорза.
Он подошел еще ближе, держа ружье наготове. Одна из рук чуть шевельнулась, словно пытаясь прочнее ухватиться за край. Сердце Хорзы забилось сильнее. Он подошел к высоким открытым дверям, под ботинками скафандра хрустели теплые осколки. Подойдя вплотную, он увидел руки в полускафандре, потом верхушку длинного шлема с лазерными прожогами…
Со скрежещущим звуком – он слышал прежде такие звуки: их издавали меджели, бросаясь в атаку, – появилась третья рука (Хорза знал, что это нога, но она была похожа на руку и сжимала маленький пистолет), и в это же мгновение выглянула голова меджеля и уставилась на него. Хорза начал валиться на пол. Пистолет издал трескучий звук, плазменная струя прошла в считанных сантиметрах от Хорзы.
Хорза дал ответный выстрел, одновременно падая на пол и отклоняясь в сторону. Вокруг шахты полыхнула огненная вспышка, опалившая перчатки. Раздался крик, и перчатки исчезли. В круглой шахте на мгновение вспыхнул свет. Хорза бросился вперед, просунул голову между дверей и заглянул вниз.
Неясные очертания падающего меджеля были видны в чадящем пламени, охватившем его перчатки. Но он каким‑то образом умудрялся держать свой плазменный пистолет и, с криком падая, палил из этого маленького оружия. Треск и вспышки выстрелов с каждой секундой удалялись, по мере того как существо, нажимавшее на спусковой крючок, падало в темноту, размахивая своими шестью конечностями.
– Хорза! – раздался крик Йелсон. – Ты жив? Что это было, черт побери?
– Я в порядке, – сказал он.
Теперь меджель был крохотной, дергающейся фигуркой в вертикальной ночи шахтного ствола. Его крики все еще отражались от стен шахты, в ее глубине по‑прежнему были видны микроскопические искорки горящих рук и вспышки выстрелов. Хорза отвернулся. Раздалось несколько негромких ударов: беспомощное существо в своем падении ударялось о стенки шахты.
– Что это за шум? – раздался голос Доролоу.
– Меджель был жив. Он стрелял в меня, но я его уложил, – ответил Хорза, отходя от открытых дверей шахты. – Он упал – все еще падает – в шахту.
– Черт! – выдохнул Нейсин, прислушиваясь к слабым, удаляющимся, отражающимся от стен крикам. – А какая же там глубина?
– Десять километров, если только не закрыта какая‑нибудь из взрывостойких дверей, – сказал Хорза.
Он посмотрел на наружный пульт управления двумя другими лифтами и входом в транзитную капсулу. Они остались более‑менее целыми. Двери, ведущие в транзитные трубы, были открыты. Но когда Хорза осматривал их в прошлый раз, они были закрыты.
Йелсон закинула ружье на плечо и пошла по туннелю, направляясь к Хорзе.
– Ну, – сказала она, – приступаем.
– Да, – сказал Нейсин. – Ну и дела! Эти ребята, оказывается, совсем не такие уж крутые. Одного, значит, уже шлепнули.
– Глубоко он шлепнулся, – заметила Йелсон. Пока остальные шли к нему, Хорза осматривал повреждения своего скафандра. На левом бедре был ожог в миллиметр глубиной и в два пальца шириной. Если исключить крайне низкую вероятность попадания в это же место еще одного выстрела, костюм можно было считать целым.
– Неплохое начало, скажу я вам, – пробормотал автономник, двигаясь по туннелю вместе с остальными.
Хорза подошел к двери лифтовой шахты – высокой, погнутой, со щербинами – и посмотрел вниз. Включив увеличитель на полную мощность, он смог разглядеть маленькие искорки далеко‑далеко внизу. Внешние микрофоны шлема уловили звуки, но очень далекие и многократно отраженные – такие шумы производит ветер, воющий у забора.

Они собрались перед открытыми дверями лифтовой шахты – другой, не той, в которую свалился меджель. Двери были в два раза выше самого высокого из них, отчего люди показались себе маленькими, как дети. Хорза открыл двери, внимательно осмотрелся, спустился немного на антигравитационнике, потом вернулся назад. Похоже, больше – никакой опасности для них тут не было.
– Я пойду первым, – сказал он собравшимся. – Если нарвемся на кого‑нибудь, взрываем две‑три гранаты и отходим сюда. Нам нужно на главный уровень системы, это на глубине около пяти километров. Когда мы войдем в эти двери, то можно считать, что мы более‑менее добрались до станции четыре. Оттуда мы сможем включить питание – то, что не удалось сделать идиранам. После этого у нас будет транспорт в виде кабин транзитной трубы.
– А как насчет поездов?
– Транзитные трубы быстрее, – сказал Хорза. – Возможно, нам придется привести в действие поезд, если мы захватим Разум. Все будет зависеть от того, какого он размера. И потом, если только поезда не переместили со времени моего отъезда, ближайший будет на второй или шестой станции, а не здесь. Но на станции номер один есть спиральный туннель, по которому мы сможем привести поезд Командной системы.
– А как насчет этой транзитной трубы? – спросила Йелсон. – Если из нее так неожиданно появился один меджель, то почему не может появиться другой?
Хорза пожал плечами.
– Может. Я не хочу заваривать эти двери – не исключено, что мы будет возвращаться этим путем, когда найдем Разум, но если кто‑то из них и появится здесь, что с того? Значит, внизу станет на одного меньше. В любом случае, тут может остаться один из нас, пока мы не спустимся по шахте, а потом он пойдет за остальными. Но я не думаю, что вслед за первым сразу же появится кто‑то еще.
– Да, но этого вы не сумели убедить, что вы на его стороне, – язвительно сказал автономник.
Хорза присел на четвереньки, чтобы посмотреть на автономника; сверху тот был невидим из‑за паллеты с оборудованием, которую тащил.
– У этого не было коммуникатора, так? А вот у идиран, которые находятся там, внизу, наверняка есть коммуникаторы, взятые на базе, правильно? А меджели делают то, что им говорят идиране, верно? – Он ждал ответа машины, но не дождался и повторил: – Верно?
Хорзе показалось, что, будь этот автономник гуманоидом, он наверняка сплюнул бы.
– Как вам будет угодно, высокочтимый господин, скачал автономник.
– А что делать мне? – спросила Бальведа, стоявшая в своей одежде из ткани, поверх которой надела меховую куртку. – Уж не собираешься ли ты сбросить меня в шахту и сказать, будто забыл, что у меня нет антиграва? Или мне придется спускаться по транзитному туннелю?
– Ты пойдешь со мной.
– А если случится столкновение, ты… что ты тогда сделаешь?
– Думаю, новых столкновений не будет, – сказал Хорза.
– Ты уверен, что на базе больше нет антигравов? опросил Авигер.
Хорза помотал головой.
– Если бы там были антигравы, неужели ты думаешь, что хотя бы один из меджелей, которых мы уже видели, не взял бы комплект для себя?
– Может, их взяли идиране?
– Они слишком тяжелые.
– Идиране могли бы пользоваться двумя сразу, – гнул свое Авигер.
– Никаких антигравов там не было, – сквозь зубы сказал Хорза. – Нам не разрешалось ими пользоваться. Мы не должны были спускаться в Командную систему, кроме как для ежегодного обследования, когда можно было подать питание на все устройства. Мы и в самом деле спускались туда – по спирали на станцию четыре, по которой, видимо, поднялся этот меджель. Но никаких антигравов нам не разрешалось иметь, и у нас их не было. Иначе спускаться в туннели было бы слишком просто.
– Черт возьми, хватит уже болтать, давайте спускаться, – нетерпеливо сказала Йелсон, оглядев остальных.
Авигер пожал плечами.
– Если мой антиграв откажет из‑за хлама, который на меня нагрузили… – начал было автономник. Голос его звучал приглушенно оттого, что на нем стоял поддон с грузом.
– Если ты бросишь вниз этот хлам, то сам отправишься следом за ним, поняла, машина? – сказал Хорза. – Лучше побереги энергию для движения, чем тратить ее на разговоры. Иди за мной и держи дистанцию в пятьсот – шестьсот метров. Йелсон, побудешь здесь, пока мы не откроем двери? – (Йелсон кивнула.) – Остальные идут за автономником. Не сбивайтесь в кучу, но и не слишком разбегайтесь. Вабслин, оставайся на том же уровне, что и машина, и держи наготове гранаты. – Хорза протянул руку Бальведе: – Мадам?
Он прижал к себе Бальведу, и та встала на подъемы его ног, спиной к нему. Хорза шагнул в шахту, и они стали спускаться в черноту.
– Встретимся внизу, – раздался голос Нейсина в динамиках шлема.
– Мы спускаемся не до самого низа, Нейсин, – вздохнул Хорза, перехватывая руку на талии Бальведы. – Нам нужен уровень основной системы. Там и встретимся.
– Хорошо. Договорились. Как скажешь.
Они спустились без всяких происшествий, и на пятикилометровой глубине Хорза не без труда открыл нужные им двери.
На спуске они с Бальведой обменялись лишь несколькими фразами, приблизительно через минуту после начала движения.
– Хорза?
– Что?
– Если начнется стрельба… оттуда снизу или случится еще что‑нибудь и тебе придется отпустить… ну, то есть бросить меня…
– Что, Бальведа?
– Убей меня. Я говорю серьезно. Пристрели меня. Лучше так, чем лететь все эти километры.
– Ничто, – сказал Хорза после минутного размышления, – не доставит мне большего удовольствия.
Прижавшись друг к другу, как любовники, они погрузились в холодное каменное молчание черной глотки туннеля.

– Черт побери! – вполголоса сказал Хорза.
Они с Вабслином стояли в помещении, соседствующем с темным гулким сводчатым залом станции номер четыре. Остальные ждали снаружи. Фонари на скафандрах Хорзы и Вабслина освещали пространство, напичканное электрическими рубильниками. На стенах повсюду висели экраны и панели управления. По потолку и стенам вились толстые кабели, металлические крышки прикрывали люки в полу, где тоже было полно всякой электрической оснастки.
В помещении пахло горелым. Над обуглившимися и расплавленными проводами виднелся черный сажистый шрам, впечатанный в стену.
Они почувствовали этот запах еще на пути из туннелей, соединявших лифтовую шахту со станцией. Хорза, вдыхая, чувствовал, как желчь подступает ему к горлу. Запах был легким и вряд ли мог вывернуть наизнанку даже слабый желудок, но Хорза знал, что означает это зловоние.
– Думаешь, мы сможем это исправить? – спросил Вабслин.
Хорза покачал головой.
– Видимо, нет. Такое случилось как‑то раз во время ежегодных испытаний, когда я был здесь. Мы включили рубильники не в той последовательности и сожгли эти же кабели. Если они совершили ту же ошибку, то повреждения на более глубоких уровнях должны быть еще серьезнее. Чтобы их ликвидировать, потребуются недели. – Хорза покачал головой. – Черт!
– А у этих идиран хватило смекалки, чтобы докумекать до всего этого, – сказал Вабслин, открывая щиток своего шлема и с трудом засовывая под него руку, чтобы поскрести голову. – То есть я хочу сказать – чтобы добраться досюда.
– Да, – сказал Хорза, пнув большой трансформатор. – Смекалки у них в избытке, черт бы их драл.
Они наскоро осмотрели комплекс станции, потом снова собрались в основном зале, где обступили масс‑детектор, снятый Вабслином с «Турбулентности чистого воздуха». Довести детектор до ума Вабслин не успел, и тот был обвешан проводами и световодами, торчащими из его верхушки, а экран, выдранный из консоли в пилотской кабине, был подключен к датчику напрямую.
Экран загорелся. Вабслин принялся нажимать на клавиши пульта. Появилась схематическая голограмма – сфера с изображенными в перспективе тремя осями.
– Это около четырех километров, – сказал Вабслин. Казалось, он обращается к детектору, а не к людям, стоящим вокруг. – Попробуем восемь…
Он снова принялся жать на клавиши. Число линий на осях удвоилось. На краю экрана засветилось слабое нечеткое пятнышко.
– Это оно? – спросила Доролоу. – Оно вот здесь?
– Нет, – ответил Вабслин, продолжая стучать по клавишам, чтобы сделать пятно четче. – Плотность маловата.
Вабслин еще раз удвоил дальность действия, но на экране остался только одиночный след, теряющийся в хаосе линий.
Хорза оглянулся, пытаясь сориентироваться относительно сетки на экране.
– А может эта штуковина реагировать на урановый реактор?
– Вполне, – ответил Вабслин, кивая. – Те волны, что мы испускаем, будут искажаться источником радиации. Поэтому дальность действия прибора ограничена тридцатью километрами. Из‑за всего этого гранита. Да, если тут есть реактор, хотя бы и старый, он проявится, когда волны детектора дойдут до него. Но проявляться он будет вот так – в виде пятнышка. Если Разум имеет только пятнадцать метров в длину и весит десять тысяч тонн, то пятно будет очень ярким. Как звезда.
– Понятно, – сказал Хорза. – Возможно, это всего лишь реактор на самом глубоком сервисном уровне.
– Вот как, – сказал Вабслин. – У них и реакторы были?
– Резервные, – сказал Хорза. – Этот был предназначен для вентиляторов, на случай если естественная циркуляция не справится с дымом или газом. На поездах тоже были реакторы – вдруг геотермальные генераторы выйдут из строя.
Хорза проверил показания на экране масс‑детектора, встроенного в его скафандр, но дальность действия этого прибора не позволяла обнаружить даже слабый след резервного реактора.
– Ну что – исследуем эту аномалию? – спросил Вабслин, лицо которого освещалось мерцающим экраном.
Хорза выпрямился и тряхнул головой.
– Нет, – устало сказал он. – Не сейчас.

Они сели, чтобы перекусить. Станция имела в длину около трехсот метров, а ширина ее в два раза превосходила ширину основных туннелей. Металлические рельсы поездов Командной системы протянулись по оплавленному полу уровня: две колеи появлялись из одной стены, из туннеля в форме перевернутой буквы «и», и исчезали в другой, в направлении ремонтно‑сервисной зоны. По обоим концам станции располагались мостки и пандусы, поднимавшиеся почти под самый потолок. Хорза, отвечая на вопрос Нейсина, объяснил, что эти пандусы обеспечивали доступ к двум верхним этажам поездов, когда те находились на станции.
– Ужасно хочется увидеть наконец эти поезда, – пробормотал Вабслин с набитым ртом.
– Увидишь ты их, как же. Света‑то нет! – сказал ему Авигер.
– Я считаю недопустимым то, что я должен нести весь этот хлам, – сказал автономник и положил паллету с оборудованием на пол. – А теперь мне говорят, что я должен нести что‑то еще!
– Я не такая уж тяжелая, Унаха‑Клосп, – отозвалась Бальведа.
– Ничего с тобой не случится, – сказал Хорза машине.
Без источника питания им оставалось только лететь на антигравитационниках до следующей станции. Это было медленнее, чем по транзитной трубе, но быстрее, чем пешком. Нести Бальведу должен был автономник.
– Хорза… Я подумала, – сказала Йелсон.
– Что?
– Сколько радиации мы уже получили за последнее время?
– Не так много, – сказал Хорза, посмотрев в маленький экран внутри своего шлема.
Уровень радиации не был опасным. Незначительное фоновое излучение шло от окружающего их гранита, но даже без скафандров реальной опасности они не подвергались.
– А почему ты спрашиваешь?
– Да так. – Йелсон пожала плечами. – Просто я подумала об этих реакторах, о граните, о той бомбе в сумке, которую ты выбросил из «ТЧВ»… Я подумала, может, мы уже получили опасную дозу. Да еще Ламм взорвал бомбу на мегакорабле – нам это на пользу тоже не пошло. Но если ты говоришь, что нет проблем, значит, нет.
– Ну, если только кто‑то не сверхчувствителен к радиации, волноваться незачем. Йелсон кивнула.
Хорза не знал, как действовать дальше – разделяться им или нет. Идти всем вместе или разделиться на две группы – по одной на каждый из пешеходных туннелей, идущих параллельно главному и транзитной трубе? Они могли разделиться и на более мелкие группы, чтобы каждая двигалась по одному из шести туннелей, соединявших станции. Пожалуй, это было уже слишком, но ясно, что вариантов имелось несколько. Разделившись, они могли успешнее осуществлять фланговые атаки, если бы одна из групп столкнулась с идиранами, хотя огневая мощь каждой группы в отдельности уменьшалась. При этом шансы найти Разум не возрастали – если масс‑детектор работал правильно, – но возрастали, прежде всего, шансы столкнуться с идиранами. С другой стороны, мысль о том, что все вместе будут толпиться в одном туннеле, порождала у Хорзы мрачные клаустрофобные предчувствия. Достаточно будет одной гранаты, чтобы уничтожить всю группу, одна очередь из лазерного ружья прикончит или покалечит всех.
Он чувствовал себя так, словно на экзамене в Хейборской военной академии получил задание с подковыркой, далекое от реальной ситуации.
Он даже не мог решить, в какую сторону двигаться. Они обследовали станцию, и Йелсон обнаружила следы на тонком слое пыли. Следы вели на станцию пять, из чего можно было заключить, что идиране пошли в этом направлении. Но что делать им – идти за идиранами или в противоположную сторону? Если они пойдут следом за идиранами и Хорзе не удастся убедить их, что он на их стороне, придется драться.
Но если они пойдут в другом направлении и включат электричество на станции номер один, то они тем самым будут снабжать энергией и идиран. Подать питание только в одну часть Командной системы было невозможно. Каждая станция могла отключить себя от системы питания, но сеть была спроектирована таким образом, чтобы никто – по злому умыслу или просто по неведению – не смог вырубить всю систему. А это означало, что если им удастся запитать систему, то идиране также смогут пользоваться транзитными трубами, поездами и мастерскими… Лучше уж найти их и попытаться вступить в переговоры, уладить проблему тем или иным способом.
Хорза покачал головой. Уж слишком сложно все это было. Командная система с ее туннелями и пещерами, уровнями и шахтами, ответвлениями, обгонными путями, развязками и стрелками представлялась ему каким‑то адским лабиринтом, неразрешимой головоломкой.
Отложить бы решение до утра. Хорзу, как и всех остальных, клонило в сон. Автономник мог сломаться, но сна ему не требовалось. Бальведа по‑прежнему выглядела бодро, но, судя по всем остальным, им необходимо было хорошо выспаться, а не просто посидеть и отдохнуть. Биологический ритм людей требовал сна, и было бы неумно заставлять их двигаться дальше.
Паллета была обвязана прочными ремнями. С их помощью он надежно привяжет Бальведу, пока они будут спать. Машина могла исполнять роль часового, и он включит дистанционные детекторы на своем скафандре, чтобы следить за любыми движениями близ того места, где они расположатся. Это обеспечит им безопасность.
Они закончили есть. На предложение отдохнуть не возразил никто. Бальведу обвязали ремнями и забаррикадировали в одной из кладовых рядом с платформой. Унаха‑Клосиу было приказано вести наблюдение с одного из высоких мостиков и оставаться неподвижным, пока он не увидит или не услышит чего‑нибудь. Хорза разместил дистанционный детектор на одной из низких балок грузоподъемника, неподалеку от места, которое выбрал себе для сна. Он хотел перекинуться несколькими словами с Йелсон, но, когда закончил все приготовления, несколько человек, включая ее, уже спали, придвинувшись к стене или просто лежа на полу. Щитки шлемов были затонированы, или же спящие располагались так, чтобы им не мешали слабые огоньки скафандров по соседству с ними.
Хорза некоторое время наблюдал за Вабслином, который побродил немного по станции, а потом тоже улегся, и все успокоилось. Хорза включил дистанционный детектор, настроив его на режим тревоги в случае определенного уровня движения.
Спал он неспокойно, просыпаясь от своих снов.
На гулких причалах и в заброшенных, погруженных в тишину кораблях за ним гнались призраки, и когда он поворачивался к ним, то неизменно видел их выжидающие глаза‑мишени, похожие на разверстые пасти. Эти пасти проглатывали его, и он падал в черную пропасть глаза, мимо обрамляющей ее кромки льда, кромки мертвого льда, обрамляющей холодный, голодный глаз; и вдруг он уже не падал, а бежал, невыносимо медленно, по костным пустотам собственного, медленно распадающегося на части, черепа; холодная планета была перерезана туннелями, которые разрушались, сминались под напором бесконечной стены льда, и эта стена наконец добралась до него, и он снова упал, обжигаясь, в холодную пасть туннеля, он падал, слыша шум, исходящий из холодной ледяной глотки и из его собственного рта, шум, от которого становилось холоднее, чем ото льда, и шум этот произнес:
– ЕЕЕеее…

Состояние игры: 3

Фал 'Нгистра находилась там, где ей нравилось больше всего: на вершине горы. Это было ее первое настоящее восхождение после перелома. Пик был относительно доступным, к тому же она выбрала самый легкий маршрут, но теперь, находясь на вершине и наслаждаясь открывающимся оттуда зрелищем, она только диву давалась насколько она успела растренироваться. Зажившая нога, конечно, побаливала где‑то внутри, но, независимо от этого, мышцы обеих ног ныли от усталости, словно она поднялась на гору в два раза выше этой, да еще с полным снаряжением. «Потеряла форму», – решила она.
Она села на камень на самой макушке и принялась осматриваться. За цепью снежных вершин – все пониже этой – виднелись резкие складки поросшего лесом подножия настоящих, высоких гор. Между горами лежали холмистые плато, на которых лес перемежался лугами. Вдали виднелась равнина, речушки, поблескивающие в лучах солнца, и (замыкавшие вид) холмы, где стоял ее дом. Внизу, в горной долине, кружили птицы; иногда на дальней равнине что‑то сверкало, будто солнечный зайчик, отраженный от какой‑то шевельнувшейся поверхности.
Часть ее существа прислушивалась к ноющей боли в кости, оценивала ее, а потом выключала это докучное ощущение. Она не хотела отвлекаться; она проделала весь этот путь наверх не только для того, чтобы насладиться зрелищем. Она пришла сюда с ясной целью.
В этом был определенный смысл – забраться наверх, поднять сюда этот мешок с костями и плотью и потом уже смотреть, думать, быть. В любой день, пока шло ее выздоровление, она могла добраться сюда самолетом – но не сделала этого, хотя Джейз и предлагал. Уж слишком легко. Просто оказаться на вершине для нее не имело никакого значения.
Она сосредоточилась, закрыла веки, напела про себя тихую мелодию – немагическое заклинание вызова духов, спавших в ее геннозакрепленных железах.
Транс начался с волны головокружения, отчего она выпростала в стороны руки, сохраняя равновесие, хотя в этом вовсе не было нужды. Звуки в ее ушах – звуки крови, бегущей по жилам, и замедляющегося дыхания – усилились, оказались в странной гармонии между собой. Свет за ее веками пульсировал в такт биениям сердца. Она почувствовала, что нахмурилась, представила, как ее брови выгибаются, словно эти складчатые холмы, и одна часть ее, все еще далекая, наблюдающая, подумала: Нет, все еще не получается… 
Она открыла глаза и увидела, что мир изменился. Далекие холмы были коричневыми и зелеными волнами с белыми пенистыми верхушками; волны катились в бесконечном прибое. Над долиной курился свет; перемежающиеся пастбища и заросли кустарников в предгорьях наводили на мысль о камуфляже, двигающемся и в то же время неподвижном, как небоскреб на фоне несущихся облаков. Поросшие лесом хребты напоминали покоробленные перегородки в каком‑то громадном, погруженном в размышления древесном мозге, а ледяные и снежные шапки горных пиков превратились в дрожащие источники света, который в то же время был звуком и запахом. Ей показалось, будто она стала средоточием, центром этого ландшафта, отчего закружилась голова.
Здесь, в вывернутом наизнанку мире, в выпростанной пустоте.
Часть этого мира. Рожденная здесь.
Вся она – каждая ее кость, каждый орган, каждая клеточка, химический элемент, молекула, атом, электрон, протон и ядро, каждая элементарная частица, каждый фронт энергетической волны – принадлежала вот этому, не орбиталищу (голова опять закружилась, и она коснулась снега одетыми в перчатки руками), а Культуре, галактике, вселенной…
Это наше место, наше время и наша жизнь, и мы должны наслаждаться ею. Но наслаждаемся ли мы? Посмотри на это отстраненным взглядом, спроси себя… Что же мы делаем? 
Убиваем бессмертное, изменяем, чтобы сохранить, воюем ради мира… и таким образом целиком принимаем то, что, по собственным словам, полностью отвергли для своего же блага. 
Что сделано, то сделано. Тех людей в Культуре, которые по‑настоящему возражали против войны, не было, они больше не принадлежали Культуре, они не участвовали в общей борьбе. Они стали нейтралами, образовали новые сообщества и взяли себе новые имена (или провозгласили себя настоящей, истинной Культурой, создав новую неразбериху на нечетких еще границах Культуры). Но сейчас названия не имели значения – имело значение разногласие и недобрые чувства, порожденные расколом.
Да, и еще презрение. То избыточное презрение, которого мы, кажется, достигли. Наше скрытое презрение по отношению к «недоразвитым», презрение тех, кто оставил Культуру, когда была объявлена война тем, кто решил дать бой идиранам, презрение со стороны весьма многочисленных членов нашего общества к Особым Обстоятельствам… презрение, которое, как мы полагаем, должны испытывать Разумы к нам… и вообще презрение, которое испытывают к нам, ко всем гуманоидам, идиране, и наше презрение к мутаторам. Объединенное высокомерие, галактика пренебрежения. Мы, бегом, в спешке проживающие наши маленькие жизни, не находим лучшего способа провести многолетний досуг, как соревноваться в ненависти. 
А что должны чувствовать по отношению к нам идиране? Представьте себе: почти бессмертные, единственные и неменяющиеся. Сорок пять тысяч лет истории на одной планете с одной всеобъемлющей религией/философией; целая эпоха сосредоточенного, углубленного исследования, спокойная эпоха преданности одному‑единственному почитаемому месту, незаинтересованность в чем‑либо другом. Потом вторжение – несколько тысячелетий назад, в другой древней войне; внезапное понимание того, что они – пешки в чужой завоевательной игре. От интровертного миролюбия, через эпохи мучения и подавления (воистину формирующая сила) до экстравертной воинственности, непоколебимого рвения. 
Но кто в этом виноват? Они пытались держаться в стороне, но по ним ударили, чуть не уничтожив их как вид, – против них поднялась сила, с которой они не могли совладать. Неудивительно, что они решили: единственный способ защитить себя – это наносить удар первыми, захватывать новые территории, становиться все сильнее и сильнее, отодвигать собственные границы как можно дальше от их драгоценной планеты Идир.
И для этого катастрофического перехода от кротости к ярости существует даже генетическая матрица – преобразование плодоносящего существа в воина… Ах уж этот дикий и благородный вид, справедливо гордящийся собой и отказывающийся изменить свой генетический код – они не так уж не правы, заявляя о том, что достигли совершенства. Что они должны чувствовать по отношению к миллионам племен двуногих гуманоидов?! 
Повтор. Материя и жизнь; и материалы, поддающиеся изменениям (способные эволюционировать), извечное повторение: пища жизни, огрызающаяся на жизнь.
А мы? Еще одна отрыжка в темноте. Звук без слова, шум без смысла. 
Мы для них – ничто, всего лишь биотоматоны, к тому же самой жуткой разновидности. Культура должна казаться им какой‑то дьявольской амальгамой всего, что идиране неизменно отвергали. 
Мы – раса полукровок, наше прошлое – история смешений, наше происхождение темно, в своем беспутном становлении мы создали множество ненасытных, скоротечных империй и жестоких, расточительных диаспор. Наши предки были найденышами галактики, которые непрерывно плодились, плодились, перемалывались и убивали, их общества и цивилизации вечно распадались и реформировались… Наверно, с нами что‑то не так, наверно, мы мутировали, мы слишком непоседливые, психопатичные и буйные – нам, и никому другому, это не может принести добра. Мы такие глупые, чувственные, наша жизнь коротка, а мы все суетимся и сами не понимаем, что делаем. Идиранам мы кажемся тупыми и ужасно недалекими. 
Сначала физическое неприятие, но худшее еще впереди. Мы самоизменяемся, мы вмешиваемся в сам код жизни, мы переписываем Слово, которое есть Бытие, магическую формулу существования. Мы вмешиваемся в нашу собственную наследственность и в развитие других цивилизаций (ха‑ха! наш общий интерес)… Но что еще хуже, что хуже всего, мы не только производим Разумы, мы посвящаем себя, отдаемся без остатка этому сатанинскому отродью – мыслящим машинам, которые представляют собой осквернение самой сути жизни, ее образа. Воплощение идолопоклонства. 
Неудивительно, что они нас презирают. Несчастные, хилые мутанты, жалкие и непристойные, слуги дьявольских машин, которым мы поклоняемся. Мы даже не знаем толком, кто мы такие: что такое Культура? Где именно она начинается и заканчивается? Кто принадлежит ей, а кто – нет? Идиране точно знают, кто они такие – чистокровные особи, единая раса и ничто другое. А мы? Контакт есть Контакт, сердцевина, но что кроме него? Уровни генозакрепления могут быть самыми разными; несмотря на стремление к идеалу, не все могут образовывать продуктивные пары. Разумы? На них тоже нет единого стандарта, они индивидуальны и не полностью предсказуемы – скороспелые, независимые. Жизнь на изготовленном Культурой орбиталище или болиде, еще одной разновидности выхолощенного мира, малый странник? Нет; слишком многие провозглашают независимость в том или ином виде. Таким образом, четких границ у Культуры нет, она размыта на своих окраинах и там где‑то сжимается, а где‑то расширяется. Так кто же мы? 
Гудение смыслов и содержаний вокруг нее, горная песня света, – все поднималось вокруг нее, как волна в котловане, опустошительная и всепоглощающая. Она чувствовала себя пылинкой, какой и была на самом деле: крошечным, бесконечно малым, несовершенным осколочком жизни, борющимся за существование, затерянным в безмерности пространства и света.
Она ощущала холодящую силу льда и снега вокруг нее, чувствовала, как обжигает кожу этот мороз. Она чувствовала солнечные лучи и знала, что кристаллы плавятся и разрушаются, чувствовала, как вода капает и сочится, превращается в темные пузыри подо льдом и в капельки на сосульках. Она видела ручейки, бросающие вызов холоду, неуверенные струйки и ущербные речушки; ощущала петляющие туда‑сюда речки, которые замедляются и пересыхают, спокойные, с широким устьем… впадающие в озера и моря, откуда снова испаряется вода.
И она чувствовала, что растворилась во всем этом, потерялась, и впервые за всю ее юную жизнь ей стало по‑настоящему страшно. Сейчас она была испугана больше, чем тогда, когда упала и сломала ногу: не важно, говорить ли о кратких мгновениях падения, или о миге удара и боли, или о долгих холодных часах, последовавших за этим, когда она лежала на снегу и камнях, скорчившись, дрожа, пытаясь не заплакать. Она загодя готовилась к этому; она знала, что происходит, просчитала, какое воздействие это сможет оказать на нее и как она может на это реагировать. Это был осознанный риск, нечто понятное – в отличие от того, с чем она имела дело теперь: здесь нечего было понимать и, возможно, не было ничего – включая ее саму, – что могло бы понять.
Помогите! – кричало что‑то внутри ее. Она прислушалась и не смогла ничего сделать.
Мы – лед и снег, мы – это уловленное состояние. 
Мы – падающая вода, странствующая, непонятная: она всегда ищет самый низкий уровень, пытается собраться воедино, стать одним целым. 
Мы – пар, поднявшийся, несмотря на все наши уловки, призрачный пар, уносимый даже легчайшим ветерком. И все начинается снова – со льда или нет. 
(Наверно, ей уже пора выходить из транса: она чувствовала капельки пота у себя на лбу, ощущала, как вдавливаются ладони в хрупкий, ломкий снег, и понимала, что выход есть, знала, что может спуститься… но ни с чем, ничего не найдя, не сделав, не поняв. Значит, она должна остаться и вырвать это знание.)
Цикл начался снова. Ее мысли, описав круг, вернулись в начальное положение, и она увидела воду, текущую по лощинам и долинам, или собравшуюся внизу, среди деревьев, или текущую назад, в озера и моря. Она видела, как течет вода по лугам, по топким низинам, по вересковым полям, и текла вместе с ней, ниспадала с уступа на уступ, перебиралась через порожки, пенилась, вихрилась (она чувствовала, как замерзают капельки пота у нее на лбу, как они холодят ей кожу, и сознавала грозящую ей опасность, спрашивала себя, не пора ли выйти из транса, сколько она уже просидела здесь, наблюдают за ней или нет). Голова снова закружилась. Она еще глубже погрузила руки в снег, спрессовав замерзшие пушинки, и наконец добилась своего – вспомнила.
Она снова видела перед собой рисунок замерзшей пены; она снова стояла рядом с этим выступом на замерзшей поверхности болота, у маленького водопада и пруда, где она нашла ту линзочку пенистого льда. Она вспомнила, как держала ее в руке, вспомнила, как тщетно пыталась заставить ее зазвенеть, щелкая по ней пальцем, а когда прикоснулась к ней языком, то ощутила только вкус воды и ничего больше… и ее дыхание образовало в воздухе вокруг этой льдинки облачко, еще один вихрящийся рисунок в воздухе. И облачко было ею.
Вот что оно означало. Вот от чего можно было отталкиваться.
Кто мы? 
Вот мы кто. Вот почему нас считают живыми существами. Вот что мы знаем и вот что мы делаем. Не больше и не меньше. 
Передается информация. Эволюционирует все – изображения, галактики, звездные системы, планеты; материя в своем исходном состоянии изменяется, прогрессирует на свой лад. Жизнь – более быстрая сила, она упорядочивается заново, находит новые ниши, начинает формироваться; разум – сознание – на порядок быстрее, еще один уровень. За этим лежит неизвестное, слишком туманное, чтобы его понять (может быть, спросить Дра'Азона и ждать ответа)… все совершенствуется, идет процесс приведения всего в более правильное состояние (если только правильное само по себе правильно)…
А если мы и изменяем нашу наследственность, что с того? Ведь она принадлежит не кому‑то, а именно нам. Почему права природа, а не мы? Если мы ошибаемся, то по собственной глупости, а не потому, что идея была плоха. А если мы больше не находимся в авангарде прогресса, что ж, тем хуже для нас. Рука на дубинке, наилучшие пожелания, развлекайтесь. 
Все вокруг нас, все, что нас окружает, все, что мы знаем и можем узнать, состоит в конечном счете из моделей пустоты: это основа основ, окончательная истина. И потому, если мы обнаруживаем, что имеем возможность управлять этими моделями, то почему бы не создавать самые изящные, самые приятные, наилучшие с нашей точки зрения? Да, мы гедонисты, господин Бора Хорза Гобучул. Мы ищем наслаждений и видоизменили себя таким образом, чтобы получать их как можно больше. Признаю. Мы – то, что мы есть. А как насчет вас? Что делает вас таким, какой вы есть? 
Кто вы? 
Что вы? 
Оружие. Вещь, сделанная давно умершими, чтобы обманывать и убивать. Весь подвид мутаторов – это остаток какой‑то древней войны, войны, случившейся так давно, что никому уже не интересно узнавать, кто, когда или в связи с чем сражался в ней. Никто даже не знает, были мутаторы в этой войне победителями или нет. 
Но в любом случае, вы, Хорза, были смоделированы. Вы не эволюционировали «естественным», пользуясь вашими словами, образом, вы – продукт тщательного обдумывания, генетического вмешательства, военного планирования, постановки задачи и… войны; само ваше рождение определялось войной, вы – дитя войны, вы – ее наследство. 
Мутатор, измени себя… но ты не можешь, не хочешь. Все, что вы можете, – пытаться не думать об этом. Но все же знание – в этом, информация внедрена, находится глубоко внутри. Вы все равно могли бы – должны были бы – жить легко с этим знанием, но я не думаю, что так оно и есть на самом деле… 
И я сочувствую вам, потому что, как мне кажется, я знаю, кого вы в действительности ненавидите. 
Она быстро вышла из транса, как только поток химических веществ из желез в ее шее и мозговом стволе был остановлен. Те составы, что уже находились в мозгу девушки, начали разлагаться, освобождая ее.
Окружающий ее мир взорвался своей реальностью, холодный ветер принялся щипать кожу. Она отерла пот со лба. В глазах стояли слезы; она вытерла и их и, шмыгнув покрасневшим носом, потерла его.
Еще один провал, горько подумала она. Но эта горечь была горечью молодости, преходящей и обманчивой; она словно делала эту горечь своей на короткое время, как ребенок, примеривающий одежду взрослых. Несколько мгновений она наслаждалась этим чувством, представляя себя старой и разочарованной, но потом отключила его. Такое настроение не подходило для этого момента. У нее еще будет время предаться этому чувству, когда она станет по‑настоящему старой, – иронически подумала она, улыбаясь гряде холмов на дальней стороне долины.
Так или иначе, это был еще один провал. Она надеялась, что ее осенит, придет в голову что‑нибудь насчет идиран, или Бальведы, или мутатора, или войны, или… насчет чего угодно…
Но вместо этого – исследованная по большей части территория, признанные факты, уже известное.
Некоторое отвращение при мысли о том, что ты – человеческое существо; понимание гордого презрения идиран к ее виду; новое подтверждение того, что по меньшей мере одна вещь имеет свой собственный смысл; и возможно, неверный, возможно, слишком уж сочувственный – взгляд на характер человека, которого она никогда не видела и не увидит, с которым они находятся на разных концах галактики и шкалы нравственных ценностей.
Не очень много. Вряд ли для этого стоило тащиться на горную вершину.
Она вздохнула. Задувал ветер, и она наблюдала за массой облаков вдалеке, там, где вздымалась высокая гряда. Пора уже начать спускаться, если она не хочет, чтобы непогода застала ее здесь. Добираться до дома не на своих ногах было бы нечестно по отношению к самой себе, да и Джейз будет ворчать, если за ней придется посылать самолет.
Фал 'Нгистра встала. Боль в ноге вернулась: сигнал из ее слабого места. Она замерла на мгновение, заново оценивая состояние своей заживающей кости, а потом – решив, что кость выдержит, – начала спуск в незамерзший мир.

11
КОМАНДНАЯ СИСТЕМА: СТАНЦИИ

Он почувствовал, как кто‑то легонько трясет его. 
– Просыпайтесь. Давайте, просыпайтесь. Давайте, пора вставать… 
Он узнал голос Ксоралундры. Старый идиранин пытался разбудить его. Он сделал вид, что продолжает спать. 
– Я знаю, что вы не спите. Вставайте‑ка поскорей, пора. 
Он открыл глаза с притворной сонливостью: перед ним стоял Ксоралундра. Они находились в ярко‑синем круглом помещении со множеством больших диванов в альковах, отделанных синим. Наверху висело белое небо с черными облаками. В помещении было очень светло. Он прикрыл глаза рукой и посмотрел на идиранина. 
– Что случилось с Командной системой? – спросил он, оглядывая круглую синюю комнату. 
– Этот сон уже закончился. Вы блестяще прошли испытания. Академия и я – мы довольны вами. 
Он не мог сдержать радости. Теплое сияние, казалось, обволакивает его, и на его лице невольно появилась улыбка. 
– Спасибо, – сказал он. Кверл кивнул. 
– Вы прекрасно поработали в качестве Боры Хорзы Гобучула, – сказал Ксоралундра своим оглушительным, громким голосом. – Теперь вы можете отдохнуть. Пойдите поиграйте с Гьерашелл. 
Он уже скидывал ноги с кровати, готовясь спрыгнуть на пол, когда Ксоралундра сказал это. Он улыбнулся, глядя на кверла. 
– С кем? 
– С вашим другом. С Гьерашелл, – сказал он. 
– Вы хотите сказать, с Кьерачелл, – рассмеялся он, тряхнув головой. Ксоралундра, видать, стареет! 
– Нет, я хочу сказать, с Гьерашелл, – холодно гнул свое идиранин, делая шаг назад и как‑то странно глядя на него. – Кто такая Кьерачелл? 
– Вы хотите сказать, что не знаете ее? Но как же вы тогда могли перепутать ее имя? – сказал он, тряся головой и удивляясь глупости кверла. Или это была часть испытания? 
– Минуточку, – сказал Ксоралундра. Он посмотрел на что‑то у себя в руке – оно бросало разноцветные отблески на его широкое сияющее лицо. Потом кверл шлепнул себя ладонью по рту, повернулся к нему с выражением недоуменного удивления и сказал: – Ай‑ай! Прошу прощения! – Он неожиданно вытянул руку и толкнул его назад в… 
Он сел. Что‑то скулило ему в ухо.
Он медленно откинулся назад, оглядывая зернистую темноту – не заметили ли чего остальные, – но все лежали неподвижно. Он дал команду дистанционному детектору выключить тревожный сигнал. Скулеж в ухе прекратился. Высоко на мостках виднелся корпус Унахи‑Клоспа.
Хорза откинул щиток шлема и отер пот с носа и лба. Автономник, конечно же, видел его каждый раз, когда он просыпался. И теперь Хорза спрашивал себя: о чем тот думает сейчас? Что думает о нем? Насколько хорошо видел в темноте автономник, догадался ли он, что Хорзу мучают кошмары? Мог ли автономник через щиток видеть его лицо или воспринимать те конвульсивные движения, что совершало его тело, пока мозг создавал всевозможные образы из осколков его прошлой жизни? Он мог бы затонировать щиток, он мог бы раздуть скафандр и зафиксировать, обездвижить его.
Он подумал о том, каким он кажется автономнику – маленьким, голым, мягким существом, которое ворочается в жестком коконе и сотрясается от миражей в своей коме.
Он решил не спать больше, пока не проснутся остальные.

Прошла ночь, и вольный отряд пробудился в темноте лабиринта. Автономник не сказал о том, что видел, как Хорза просыпался посреди ночи, а Хорза не стал его спрашивать. Он вел себя с напускной веселостью и сердечностью: обошел всех, посмеиваясь и похлопывая по плечам, сообщил, что сегодня они доберутся до станции номер семь, а там смогут запитать систему и привести в действие транзитные трубы.
– Слушай, что я тебе скажу, Вабслин, – сказал он, усмехаясь, инженеру, который потирал себе глаза, – посмотрим, может, удастся запустить один из этих больших поездов. Вот будет класс.
– Посмотрим, – зевнул Вабслин. – Если можно…
– А почему нельзя? – Хорза развел руками. – Я думаю, господин Адекватный оставляет это на наше усмотрение: он закрывает глаза на все, что здесь происходит. Запустим один из этих суперпоездов, а?
Вабслин потянулся, улыбаясь и кивая.
– Ну что ж, похоже, идея неплохая.
Хорза широко улыбнулся, подмигнул Вабслину и пошел освобождать Бальведу. Отодвигая в сторону пустую катушку от кабеля, которой он забаррикадировал дверь, он подумал, что так отпускают на свободу диких животных. Он не исключал, что Бальведы там не окажется, что она чудесным образом освободилась от пут и исчезла из комнаты, не открывая двери. Но когда он заглянул внутрь, Бальведа оказалась там. Она тихо лежала в своей теплой одежде, а веревка, один из концов которой Хорза прикрепил к стене, проложила борозды в ее меховой куртке.
– Доброе утро, Перостек! – поприветствовал ее Хорза беззаботным тоном.
– Хорза, – раздраженно ответила она, медленно садясь, поводя плечами и разминая шею, – двадцать лет под боком у моей матушки – мне вовсе не хочется вспоминать эти годы, когда я была веселой и бесшабашной молоденькой дурочкой и предавалась всем наслаждениям, изобретенным Культурой, – потом один‑два года зрелости, семнадцать в Контакте и четыре в Особых Обстоятельствах – все это не сделало меня приятной в общении, да и мгновенно просыпаться по утрам тоже не приучило. У вас не найдется воды, а? Я слишком долго спала, мне было неудобно, здесь было холодно и темно, меня мучили кошмары, жуткие кошмары, пока я не проснулась и не вспомнила, что на самом деле происходит и… я только что попросила воды – ты не слышал? Или вода мне не положена?
– Сейчас принесу, – сказал Хорза, направляясь обратно, но остановился в дверях. – Кстати, ты права, утром ты выглядишь довольно‑таки отвратно.
Бальведа потрясла головой в темноте. Она засунула палец в рот с одной стороны и принялась двигать им туда‑сюда, словно массировала десны или чистила зубы, потом опустила голову между колен и замерла, уставясь в голую черноту холодного каменного пола под собой и спрашивая себя: уж не умерла ли она сегодня?

Они стояли в громадном полукруглом алькове, высеченном в породе и нависавшем над темным пространством ремонтно‑сервисного блока станции четыре. Площадь громадной пещеры была не меньше трехсот квадратных метров, а расстояние от нижней части высеченного в стене балкона до пола (где громоздилась всевозможная техника) составляло метров тридцать.
Со свода пещеры, который терялся во мраке (еще тридцать метров в высоту, считая от балкона), висели громадные подъемники, способные поднять и удерживать на весу целый поезд Командной системы. Через темную пещеру шел, рассекая ее напополам, подвесной мостик – от балкона на одной стороне к балкону на другой.
Они были готовы к походу. Хорза проинструктировал каждого.
Вабслин и Нейсин на антигравах направлялись по небольшим боковым проходам к главному туннелю Командной системы и транзитному трубопроводу. Оказавшись в назначенных им туннелях, они должны были идти дальше вровень с основной группой. Хорза включил собственный антиграв, приподнялся на метр, потом опустился в ответвление пешеходного туннеля и медленно двинулся в темноту, к станции пять, в тридцати километров от четвертой. Остальные, тоже включив антигравы, двинулись за ним. Бальведа разместилась на паллете рядом с оборудованием.
Хорза улыбнулся, увидев Бальведу на паллете; она вдруг напомнила ему Фви‑Сонга, восседающего на массивных носилках, среди простора, под лучами солнца – в том месте, которого больше не существовало. Это сравнение показалось ему страшно нелепым.
Хорза парил, двигаясь по пешеходному туннелю и останавливаясь, чтобы проверить встречавшиеся на пути боковые трубы; при каждой такой проверке он связывался с теми, кто шел параллельным путем. Детекторы его скафандра были установлены на максимальную чувствительность – они должны были фиксировать самый слабый свет, малейший шум, дуновение воздуха, даже вибрации в породе вокруг них. Регистрировались и необычные запахи, а также энергия, текущая по кабелям, размещенным в стенах туннеля, и любые коммуникационные сигналы.
Хорза подумал было, а не связаться ли по пути с идиранами, но потом решил не делать этого. Он послал один – оставшийся без ответа – короткий сигнал со станции четыре, но посылать новые сигналы по мере их продвижения означало давать идиранам слишком много информации, если они (как подозревал Хорза) не были расположены слушать.
Он двигался в темноте так, словно сидел на невидимом стуле и держал на руках лазерное ружье. Он слышал стук своего сердца, свое дыхание и неторопливое движение струй холодного полузастоявшегося воздуха, которые обтекали его скафандр. Скафандр зафиксировал слабое фоновое излучение окружающего гранита, усиленное прерывистыми космическими лучами. На лицевой части шлема Хорза видел схематическое радарное изображение туннелей, петляющих в породе.
Попадались и прямые участки, и тогда Хорза, поворачиваясь, видел основную группу в полукилометре за собой. В других местах туннель описывал ряд пологих кривых, ограничивая дальность действия сканирующего радара двумя сотнями метров или даже меньше, так что Хорза, казалось, парил в полном одиночестве среди стылой черноты.

На станции пять они обнаружили поле боя.
Скафандр Хорзы зафиксировал странные запахи – это было первым знаком: присутствие в воздухе молекул органического вещества, науглероженного и обгорелого.
Он приказал другим остановиться, а сам стал осторожно продвигаться вперед.
У одной из стен темной, заброшенной пещеры были положены четыре мертвых меджеля: их обожженные и искалеченные тела были словно отражением окоченевших трупов на базе. Над мертвыми на стене были выжжены религиозные символы идиран.
Здесь произошла стычка. Стены станции были испещрены маленькими кратерами и длинными шрамами от лазеров. Хорза нашел остатки разбитого лазерного ружья – из него торчал кусочек металла. Тела меджелей были разорваны на части сотнями таких же маленьких снарядов.
В дальнем конце станции, за рядом полуразрушенных пандусов, он обнаружил разбросанные компоненты какой‑то наспех собранной машины: что‑то вроде пушки на колесах или миниатюрного броневика. Из смятой башни высовывались несколько стволов пулевого оружия, а вокруг обожженной огнем машины было разбросано множество пуль, похожих на парашютики одуванчика. Хорза слегка улыбнулся, глядя на обломки машины и взвешивая в руке горстку пуль.

– Разум? – спросил Вабслин, глядя на эту груду металла. – Разум сделал эту штуковину? – Он почесал голову.
– Видимо, да, – сказал Хорза, глядя на Йелсон, которая, держа наготове ружье, осторожно постучала ногой по разломанному корпусу. – Ничего подобного здесь раньше не было, но такую штуку можно изготовить в одной из мастерских: некоторые из старых станков все еще работают. Это было бы нелегко, но если у Разума сохранились рабочие поля, а в придачу к ним – один‑два автономника, то вполне можно было сварганить такую штуку. Времени у него хватало.
– Довольно примитивно, – сказал Вабслин, крутя в руке какую‑то деталь пулевого оружия. Он повернулся, посмотрел на тела меджелей вдалеке и добавил: – Тем не менее сработало оно довольно неплохо.
– По моим подсчетам, меджелей больше не осталось, – сказал Хорза.
– Но остаются еще два идиранина, – мрачно сказала Йелсон, пиная небольшое резиновое колесо.
Оно прокатилось пару метров через обломки, лежащие на полу, и упало неподалеку от Нейсина, который отмечал обнаружение мертвого меджеля глотком из фляжки.
– Ты уверен, что этих идиран здесь уже нет? – спросил Авигер, тревожно оглядываясь.
Доролоу тоже вглядывалась в темноту, осеняя себя Кругом Пламени.
– Абсолютно, – сказал Хорза. – Я проверял.
Обследовать станцию номер пять не составило большого труда: обычная станция, всего несколько стрелок, шикан в двойной петле Командной системы и место, где поезда останавливались и подключались к системе связи с поверхностью. Здесь было несколько комнат и складских помещений, устроенных в стенах основной пещеры, но никаких рубильников, казарм или пультовых; не было здесь и обширных сервисных или ремонтных площадей. Следы на пыли показывали, куда ушли идиране после сражения с примитивным автоматом Разума – в направлении станции шесть.
– Думаешь, на следующей станции будет поезд? – спросил Вабслин.
Хорза кивнул:
– Непременно.
Инженер тоже кивнул, безучастно глядя на двойной ряд стальных рельсов, посверкивающих на полу туннеля.
Бальведа спрыгнула с паллеты и принялась разминать ноги. Инфракрасные детекторы Хорзы все еще были включены, и он увидел тепло дыхания агента Культуры – из ее рта выплыло нечеткое облако. Переступая с ноги на ногу, она потерла ладони.
– Все еще не жарко? – спросила она.
– Не волнуйтесь, – пробормотал автономник из‑под паллеты. – Видимо, я скоро начну перегреваться, и, пока не сгорю целиком, вы будете чувствовать себя вполне уютно.
Бальведа слегка улыбнулась, уселась обратно и посмотрела на Хорзу:
– Все еще пытаешься убедить своих трехногих друзей, что ты на их стороне?
– Ха‑ха! – вставил автономник.
– Посмотрим.
Больше Хорза не пожелал сказать ничего.

И опять его дыхание, биение его сердца, медленный поток обтекающего его застоялого воздуха.
Туннели вели в черную ночь древней породы, словно внутрь какого‑то коварного круглого лабиринта.
– Эта война не закончится, – сказал Авигер. – Она просто затухнет.
Хорза парил в туннеле, вполуха слушая по открытому каналу разговоры остальных, следовавших за ним. Он переключил внешние микрофоны своего скафандра с динамиков шлема на маленький экран около щеки; экран показывал молчание.
– Не думаю, – продолжил Авигер, – что Культура сдастся, как все полагают. Я думаю, они продолжат сражаться, потому что верят в свое дело. Идиране тоже не сдадутся. Они будут драться до последнего, и они с Культурой будут все время нападать друг на друга, по всей галактике, а их оружие, бомбы, лучи и все такое будут постоянно улучшаться, и в конце концов вся галактика станет полем боя, и тогда они взорвут все звезды и планеты, все орбиталища и все остальное, достаточно большое, чтобы на нем стоять, а потом они уничтожат друг у друга все крупные корабли, потом все мелкие, потом все будут жить в одиночных скафандрах, убивая друг дружку оружием, которое может уничтожать планеты… вот так оно все и закончится. Может, они даже изобретут совсем мелкое оружие и автономников, и тогда останутся несколько крошечных машин, сражающихся в том пространстве, что останется от галактики, но уже не будет никого, кто знал бы, как оно все началось.
– Ну‑ну, – раздался голос Унахи‑Клоспа, – веселенький сценарий. А что, если дела примут дурной оборот?
– Ну, это слишком негативный взгляд на вещи, Авигер, – послышался высокий голос Доролоу. – Нужно смотреть на все позитивно. Конкуренция способствует развитию. Война – это испытание, война – это часть жизни и эволюционного процесса. В его крайностях мы и находим себя.
– … И обычно оказываемся по уши в дерьме, – добавила Йелсон.
Хорза усмехнулся.
– Йелсон, – начала было Доролоу, – даже ты не…
– Тихо! – внезапно оборвал ее Хорза. Экран у его щеки замигал. – Стойте на месте. Я слышу звуки впереди.
По‑прежнему паря в воздухе, Хорза подключил микрофоны обратно к динамикам шлема.
Низкий шум, глухой и раскатистый, словно шум прибоя вдали или раскаты грома в далеких горах.
– Что‑то там шумит впереди, – сказал Хорза.
– А далеко следующая станция?
– Километра два.
– Думаешь, это они? – Голос Нейсина звучал испуганно.
– Может быть, – сказал Хорза. – Ладно. Я пошел вперед. Йелсон, свяжи Бальведу. Всем проверить оружие. Никакого шума. Вабслин и Нейсин, медленно двигайтесь вперед. Остановитесь, как только увидите станцию. Я попытаюсь переговорить с этими ребятами.
Непонятный грохот впереди не смолкал, напоминая звук оползня, услышанный из шахты в глубине горы.

Хорза приблизился к станции. За углом показалась взрывостойкая дверь. До станции оставалось каких‑нибудь сто метров. Он услышал глухие металлические звуки, которые разносились по темному туннелю, низкие и гулкие; даже расстояние почти не приглушало их, и возникало впечатление, будто орудуют какими‑то громадными рубильниками, пристегивают массивные цепи. Скафандр зарегистрировал органические молекулы в воздухе – запах идиран. Хорза миновал край взрывостойкой двери и увидел станцию.
На станции номер шесть горел свет – неяркий, желтоватый, словно от слабого фонаря. Хорза дождался, пока Вабслин и Нейсин не сказали, что видят станцию из своих туннелей, потом подошел ближе.
На рельсах стоял поезд Командной системы. Его округлый корпус высотой в три этажа и длиной в триста метров занимал половину цилиндрического объема станции. Из дальнего конца поезда шел свет. Источник его располагался наверху, где была кабина машиниста. Звуки, доносившиеся до Хорзы, тоже издавал поезд. Он зашагал дальше по пешеходному туннелю, чтобы увидеть остальную часть станции.
В дальнем конце платформы в воздухе парил Разум.
Хорза несколько мгновений смотрел на него, потом увеличил изображение, чтобы быть полностью уверенным. Похоже, это и в самом деле был Разум – эллипсоид около пятнадцати метров в длину и три в диаметре; он отливал серебристой желтизной в слабом свете из кабины машиниста и парил в спертом воздухе, как дохлая рыба на поверхности пруда. Хорза проверил масс‑детектор: тот регистрировал нечеткий сигнал от реактора поезда, но больше ничего.
– Йелсон, – сказал он шепотом, хотя и знал, что в этом нет необходимости, – что показывает масс‑детектор?
– Только слабый след. Похоже, реактор.
– Вабслин, – сказал Хорза. – Я вижу на станции что‑то, похожее на Разум, – он парит в воздухе в дальнем конце туннеля. Но ни один датчик его не регистрирует. Может ли антиграв сделать Разум невидимым для детекторов?
– Да вроде не должен, – раздался недоуменный голос Вабслина. – Он мог бы обмануть пассивный гравидатчик, но не…
От поезда донесся громкий металлический лязг. Скафандр Хорзы отметил резкое увеличение радиации.
– Черт побери! – сказал он.
– Что там такое? – спросила Йелсон.
Новый лязг и стук гулким эхом разнесся по станции. Зажегся еще один слабый желтый свет: на этот раз он шел из‑под вагона‑реактора в середине поезда.
– Они затеяли какую‑то пакость с вагоном‑реактором, вот что происходит, – сказал Хорза.
– Бог ты мой, – сказал Вабслин. – Они что – не знают, какая это седая древность?
– А для чего им это? – поинтересовался Авигер.
– Может, пытаются запустить поезд на его собственном силовом агрегате, – сказал Хорза. – Сумасшедшие ублюдки.
– Может, они такие ленивые, что им неохота тащить свою добычу на поверхность? – предположил автономник.
– А эти… ядерные реакторы, они не могут взорваться? – спросил Авигер, и в этот же миг ослепительный свет вырвался из‑под средней части поезда.
Хорза вздрогнул и закрыл глаза. Он услышал, как Вабслин что‑то кричит. Он ждал взрыва, грохота, смерти.
Он открыл глаза. Из‑под вагона с реактором по‑прежнему лился переменчивый свет. Хорза услышал прерывистый шипящий звук, похожий на треск помех.
– Хорза! – крикнула Йелсон.
– Вот зараза! – сказал Вабслин. – Я чуть в штаны не наложил.
– Все в порядке, – сказал Хорза. – Я думал, они взорвали его к чертям. Что это было, Вабслин?
– Думаю, сварка, – ответил Вабслин. – Электрическая дуга.
– Верно, – согласился Хорза. – Давайте остановим этих психов, пока они не взорвали всех нас. Йелсон, ко мне. Доролоу, присоединяйся к Вабслину. Авигер, оставайся с Бальведой.
Остальным потребовалось несколько минут, чтобы перестроиться. Хорза наблюдал за ярким мерцающим синеватым светом, который шипел и искрился под центральным вагоном. Потом все прекратилось. Теперь станция освещалась только двумя слабыми огнями – из кабины машиниста и вагона‑реактора. Йелсон проплыла по пешеходному туннелю и легко приземлилась рядом с Хорзой.
– Готово, – сообщила по интеркому Доролоу. Экран у щеки Хорзы замигал, в ухе загудел наушник.
Откуда‑то поблизости шел сигнал, но не от их скафандров и не от автономника.
– Что это было? – спросил Вабслин, потом сказал: – Смотри. Там, на земле. Похоже на коммуникатор. – (Хорза и Йелсон переглянулись.) – Хорза, – продолжил Вабслин. – Тут на полу лежит коммуникатор. Мне кажется, он включен. Он, видимо, уловил шум, когда Доролоу приземлилась рядом со мной. Это пошло в эфир. Они используют его как жучок.
– Прошу прощения, – сказала Доролоу.
– Не трогайте его, – быстро сказала Йелсон. – Он может быть заминирован.
– Итак, теперь они знают, что мы здесь, – сказал Авигер.
– Они все равно скоро узнали бы об этом, – сказал Хорза. – Попробую их окликнуть. Всем быть наготове. На тот случай, если они не захотят разговаривать.
Хорза отключил свой антиграв и пошел к концу туннеля – почти к самой платформе станции. Еще один коммуникатор, лежавший там, передал единственный импульс. Хорза посмотрел на громадный темный поезд и включил динамики скафандра, потом набрал в грудь побольше воздуха, готовясь заговорить по‑идирански.
В похожем на бойницу окне в конце поезда что‑то мелькнуло. Голову Хорзы откинуло назад внутри шлема, и он упал, оглушенный, в ушах у него зазвенело. По станции раскатился гулкий звук выстрела. Бешено завопил тревожный сигнал скафандра. Хорза нырнул к стене туннеля, его догнали новые выстрелы, опалившие шлем и скафандр.
Йелсон, пригнувшись, бросилась вперед, пристроилась за выступом и открыла огонь по окну, из которого прозвучали выстрелы, потом перекатилась к стене, ухватила за руку Хорзу и потащила его в глубь туннеля. Плазменные молнии ударили в стену, у которой он только что лежал.
– Хорза? – прокричала Йелсон, встряхивая его.
– Отключение автоматики, уровень нуль. – Гул в его ушах не прекращался, но Хорза услышал этот тоненький птичий голосок. – Скафандр получил губительные для системы повреждения, с этого момента все гарантии автоматически отменяются, немедленно требуется полный ремонт. Дальнейшее использование – под ответственность владельца. Питание отключается.
Хорза попытался было сказать Йелсон, что он в порядке, но коммуникатор молчал. Он показал на свою голову, пытаясь все объяснить жестом. Последовали новые выстрелы – из передней части поезда; их вспышки осветили пешеходный туннель. Йелсон кинулась на пол и стала палить в ответ.
– Огонь! – крикнула она другим. – Пришлепните этих ублюдков!
Хорза смотрел, как Йелсон стреляет по дальнему концу поезда. Лазерные вспышки замелькали в левой части туннеля, затем и в правой – стрельбу повели остальные члены отряда. Станция заполнилась судорожным, мигающим светом. По стенам и потолку запрыгали тени. Хорза лежал, ошарашенный, плохо соображая, слушая приглушенную какофонию звуков, которая, словно прибой, накатывалась на его скафандр. Он пощупал свое лазерное ружье, пытаясь вспомнить, как из него стреляют. Он должен был помочь остальным в стычке с идиранами. Голова у него раскалывалась.
Йелсон прекратила стрельбу. Передняя часть поезда, куда был направлен ее огонь, переливалась красным сиянием. Нейсин долбил короткими очередями по окну, из которого был сделан первый выстрел. Из основного туннеля появились Вабслин и Доролоу, миновали площадку у хвостового вагона поезда и сели на корточки у стены, стреляя в то же окно, что и Нейсин.
Наконец плазменный огонь прекратился. Люди тоже перестали стрелять. На станции воцарилась темнота. Звуки выстрелов какое‑то время эхом отдавались от стен туннелей, потом смолкли. Хорза хотел было встать, но ему показалось, будто кто‑то удалил кости из его ног.
– Кто‑нибудь!… – прокричала Йелсон.
Огонь заплясал вокруг Вабслина и Доролоу; стрельба велась из нижнего отсека последнего вагона. Доролоу вскрикнула и упала. Пальцы ее конвульсивно замерли на спусковом крючке, и бешеная очередь из ее ружья опалила своды пещеры. Вабслин перекатился по полу, стреляя в идиран. Йелсон и Нейсин присоединились к стрельбе. Обшивка вагона под огнем стала коробиться. Доролоу со стонами корчилась на платформе.
Из передней части поезда раздались новые выстрелы – теперь противник обстреливал входы в туннели. Потом что‑то мелькнуло в районе мостков над задним вагоном; из двери выскочил идиранин и помчался по среднему пандусу. Он поднял ружье и выстрелил – сначала в лежащую на платформе Доролоу, потом в Вабслина, который расположился рядом с поездом.
Скафандр Доролоу задымился, она несколько раз перевернулась на черном полу станции. Один из выстрелов попал в правую руку Вабслина. Очередь Йелсон прошлась по идиранину, опалив его скафандр, по мосткам и по боковине вагона. Опоры оказались слабее скафандра идиранина с его мощной зашитой: они размягчились и распались под струей огня, трубчатая конструкция подалась и рухнула, а за ней обрушилась верхняя часть пандуса, и идиранский воин оказался под дымящимися руинами. Вабслин, сыпля проклятиями, принялся стрелять с одной руки в носовую часть поезда, откуда продолжал вести огонь второй идиранин.
Хорза лежал у стены. В ушах у него гудело, кожа покрылась холодным потом. Он чувствовал себя словно в прострации, голова работала плохо. Он хотел снять шлем, чтобы глотнуть свежего воздуха, но знал, что делать этого нельзя. Хотя шлем и был поврежден, он все же защищал его от новых выстрелов. Хорза пошел на компромисс, откинув щиток. Его оглушил шум. Ударные волны отдавались в его груди. Йелсон, покосившись на него, махнула рукой, показывая, что ему нужно убраться подальше в туннель: выстрелы ударяли в пол рядом с ним. Он встал, но тут же упал и на короткое время потерял сознание.
Идиранин в переднем вагоне поезда на несколько секунд прекратил стрельбу, и Йелсон воспользовалась этим, чтобы снова посмотреть на Хорзу. Он лежал на полу туннеля, еле шевелясь. Йелсон посмотрела в сторону Доролоу – ее скафандр был разодран и дымился. Нейсин почти вышел из своего туннеля и длинными очередями вел огонь вдоль станции, целясь в передний вагон поезда. Воздух грохотал от разрывов, волнами прокатывался по пещере, сопровождаемый пульсирующей волной света, которая, казалось, зарождалась там, куда ударяли пули.
Йелсон услышала чей‑то крик (женский вопль), но разобрать слова за выстрелами Нейсина не могла. Плазменные молнии со свистом приближались – они неслись вдоль платформы от пандуса у носовой части поезда. Йелсон дала ответную очередь. Нейсин принялся палить в том же направлении, но вскоре перестал.
– … ин! Прекрати стрелять! – раздался голос в ушах Йелсон. Это была Бальведа. – Что‑то случилось с твоим… оно… – Голос ее снова утонул в шуме выстрелов Нейсина. ‑… ыв ствола!
Йелсон услышала отчаянный крик Бальведы, а потом станцию с одного конца до другого словно пронзила стрела света и звука – и остановилась перед Нейсином. Яркий стебель шума и пламени расцвел во взрыв, который Йелсон почувствовала сквозь скафандр. Осколки Нейсинова оружия разметало по платформе, а самого его отбросило к стене. Он упал на пол и остался неподвижен.
– С‑сука! – услышала свой голос Йелсон и бросилась по платформе, ведя огонь по переднему вагону поезда и пытаясь расширить сектор обстрела.
Начался ответный огонь, внезапно прекратившийся. Последовала пауза, во время которой Йелсон продолжала стрелять на бегу; потом на вершине пандуса вдалеке появился второй идиранин. Обеими руками он держал пистолет. Не обращая внимания на огонь, который вели Йелсон и Вабслин, он стал стрелять через всю станцию в Разум.
Серебристый эллипсоид пришел в движение, направляясь в дальний пешеходный туннель. Первый выстрел, похоже, попал прямо в цель, второй тоже. После третьего Разум бесследно исчез, оставив после себя только облачко дыма.
Скафандр идиранина засверкал под выстрелами Йелсон и Вабслина. Воин оступился; он развернулся – словно для того, чтобы снова ответить на стрельбу, и в этот момент защита его скафандра не выдержала. Идиранина отбросило на мостки, одна его рука исчезла в облаке пламени и дыма, он упал на край пандуса, а оттуда – на промежуточный уровень. Скафандр его ярко горел, одна нога зацепилась за ограждение на среднем пандусе. Плазменный пистолет выбило из его рук. Другой выстрел раскроил его широкий шлем, почерневший щиток брызнул осколками. Еще несколько секунд идиранин висел, обмякнув, дымящийся и прошиваемый лазерным огнем; потом ногу, зацепившуюся за ограждение, словно срезало, и она упала на пол. А тело заскользило по пандусу вниз.

Хорза прислушался. В ушах все еще стоял звон. От едкого дыма – жженый пластик, расплавленный металл, поджарившаяся плоть – щипало в носу.
Какое‑то время он был без сознания, потом пришел в себя и увидел, как Йелсон бежит по платформе. Хорза попытался прикрыть ее огнем, но руки слишком сильно дрожали, и он не смог привести ружье в действие. Теперь стрельба прекратилась, и настала тишина. Он поднялся и, шатаясь, побрел к станции, где над побитым поездом поднимался дым.
Вабслин присел рядом с Доролоу, пытаясь одной рукой отстегнуть ее перчатки. Ее скафандр все еще дымился. Щиток шлема был заляпан изнутри красным – ее кровью, и лица Доролоу не было видно.
Хорза увидел Йелсон, которая шла от станции, все еще держа ружье наготове. В ее скафандр попали один‑два плазменных выстрела, оставив на серой поверхности неровные спирали черных шрамов. Она подозрительно взглянула в сторону задних пандусов, где, придавленный и неподвижный, лежал один из идиран. Потом она откинула щиток шлема.
– Как у тебя дела? – спросила она Хорзу.
– Ничего. Туман в голове. Да и побаливает. Йелсон кивнула. Вместе они направились туда, где лежал Нейсин.
Нейсин все еще был жив и стонал. Его оружие взорвалось, осколки вонзились в его грудь, руки и лицо. Вместо лица была красная каша.
– Господи боже мой, – сказала Йелсон, доставая аптечку из своего скафандра.
Она просунула сквозь то, что осталось от щитка, руку со шприцем и вколола обезболивающее в шею Нейсина, пребывавшего между жизнью и смертью.
– Что случилось? – раздался в динамиках ее шлема едва слышный голос Авигера. – Тут уже безопасно?
Йелсон посмотрела на Хорзу – тот пожал плечами, потом кивнул.
– Да, Авигер, безопасно, – сказала Йелсон. – Можешь идти.
– Я позволил Бальведе воспользоваться микрофоном моего скафандра. Она сказала, что…
– Мы слышали, – перебила Йелсон.
– Что‑то о «разрыве ствола»? Да?… – Хорза услышал приглушенный голос Бальведы, подтвердившей это. – Она решила, что ружье Нейсина может взорваться или что‑то в этом роде.
– Оно таки взорвалось, – сказала Йелсон. – Вид у него – хуже не бывает.
Она кинула взгляд на Вабслина, который укладывал руку Доролоу. Вабслин покачал головой, увидев, что Йелсон смотрит на него.
– Доролоу погибла, Авигер, – сказала Йелсон. Старик помолчал несколько мгновений, потом сказал:
– А Хорза?
– Получил удар плазмой по шлему. Повреждение скафандра, связь потеряна. Но жить будет. – Йелсон помолчала, тяжело вздохнула. – Но, похоже, мы потеряли Разум. Он исчез.
Авигер подождал несколько секунд, потом дрожащим голосом сказал:
– Да, ничего себе приключение. Легкая прогулочка. Еще один триумф. Наш друг мутатор – достойный преемник Крейклина!
Голос его замер на высокой гневной ноте. Он выключил свой приемопередатчик.
Йелсон посмотрела на Хорзу и покачала головой:
– Старый осел.
Вабслин все еще стоял на коленях перед телом Доролоу. Они слышали его сдавленные рыдания, но потом и он отключился от открытого канала. Замедляющееся дыхание Нейсина бульканьем прорывалось сквозь маску из крови и плоти.

Йелсон осенила Кругом Огня окровавленное стекло щитка, за которым скрывалось лицо Доролоу, потом укрыла тело куском материи с паллеты. Звон в ушах Хорзы прекратился, в голове прояснилось. Бальведа, освобожденная от пут, смотрела, как мутатор наклоняется над Нейсином. Авигер стоял рядом с Вабслином, чью рану на руке уже обработали.
– Я услышала звук, – объяснила Бальведа. – Он очень характерный.
Вабслин спросил, почему взорвалось ружье Нейсина и откуда Бальведе стало известно, что это случится.
– Я бы тоже узнал этот звук, если бы не получил удар по голове, – сказал Хорза.
Он извлекал осколки щитка из лица Нейсина, разбрызгивая кожный гель в те места, из которых сочилась кровь. Нейсин был без сознания, в шоке, возможно, он умирал, но они даже не могли вытащить его из скафандра – слишком много крови свернулось между материалом скафандра и телом. Сними скафандр – кровотечение может возобновиться, и организм Нейсина не справится с кровопотерей, а пока все эти раны были надежно закупорены. Поэтому они были вынуждены оставить Нейсина как он был, словно останки человека и машины стали одним хрупким организмом.
– Что случилось? – спросил Вабслин.
– У его ружья разорвало ствол, – сказал Хорза. – Пули, видимо, были отрегулированы на взрыв при очень слабом ударе и стали срабатывать от ударной волны, порожденной предыдущими пулями. А поскольку он продолжал стрелять, фронт волны переместился в ствол его оружия.
– В ружьях есть особые датчики, чтобы предотвращать это, – добавила Бальведа, сморщившаяся, когда Хорза вытаскивал осколок щитка из глазницы Нейсина: чужая боль эхом отдалась в ней. – Видимо, его датчик не работал.
– Я ему говорила – не покупай это ружье, уж слишком оно дешевое, – сказала Йелсон. Она подошла к Хорзе и встала рядом с ним.
– Вот бедняга, – сказал Вабслин.
– Еще двое покойников, – воскликнул Авигер. – Надеюсь, вы довольны, господин Хорза. Надеюсь, вы удовлетворены тем, как ваши «союзники»…
– Авигер, – спокойным голосом сказала Йелсон, – заткнись.
Старик несколько мгновений смотрел на нее, потом поплелся прочь, остановился перед Доролоу и уставился на нее.
Из‑за пандуса сзади выплыл Унаха‑Клосп.
– Этот идиранин там, наверху, – сказал он высоким голосом, выдававшим его легкое удивление, – он жив. На нем лежит тонны две‑три всякого железа, но он все еще дышит.
– А другой? – спросил Хорза.
– Понятия не имею. Не хотел подходить слишком близко – там такой бедлам.
Хорза оставил Нейсина на попечение Йелсон и пошел по усеянной осколками платформе к обломкам мостика над хвостом поезда.
Он шел с обнаженной головой – шлем был разбит, а у скафандра вышли из строя антиграв и источник питания, а также большинство детекторов. Освещение все еще работало на резервном аккумуляторе, функционировал и маленький экран репитера на запястье. Масс‑детектор был поврежден, и по экрану на запястье, когда Хорза попытался подключить его к детектору, пошли сплошные помехи – детектор практически не видел и реактора.
Ружье Хорзы все еще действовало, хотя теперь в нем уже не было нужды.
Он остановился у основания пандуса и почувствовал тепло остывающих металлических опор, по которым прошелся лазерный огонь. Он глубоко вздохнул и полез наверх – туда, где лежал идиранин, массивная голова которого виднелась среди обломков, зажатая между двумя уровнями пандуса. Идиранин медленно повернулся и посмотрел на Хорзу; одна его рука напряглась, и обломки, под которыми он лежал, зашевелились и затрещали. Потом воин выпростал руку из‑под искореженного металла и отстегнул поврежденный шлем, который тут же свалился на пол. На мутатора уставилось крупное седлообразное лицо.
– Поздравляю с днем сражения, – тщательно выговорил Хорза по‑идирански.
– Ого, – загрохотал идиранин, – малыш говорит на нашем языке.
– Я даже на вашей стороне, хотя ты, вероятно, мне и не поверишь. Я из разведывательного отдела Первого морского домината, служу под командованием кверла Ксоралундры. – Хорза сел на пандус почти вровень с лицом идиранина. – Меня прислали сюда попытаться захватить Разум, – продолжил он.
– Правда? – сказал идиранин. – Жаль. Кажется, мой товарищ его уничтожил.
– Да‑да, я уже слышал об этом, – сказал Хорза, направляя лазерное ружье в крупное лицо, зажатое между двумя металлическими плитами. – А еще вы «уничтожили» несколько мутаторов там, на базе. Я тоже мутатор. Именно поэтому наши общие хозяева и послали меня сюда. Почему вы убили моих одноплеменников?
– А что еще мы могли сделать, гуманоид? – нетерпеливо сказал идиранин. – Они были препятствием на нашем пути. Нам нужно было их оружие. Они бы попытались остановить нас. А запереть и охранять их у нас не было сил.
Говорил идиранин с трудом – ему приходилось бороться с грузом, давившим на его туловище и грудную клетку. Хорза нацелил ружье прямо в лицо идиранину.
– Ты, злобная тварь, я сейчас разнесу твою паршивую голову.
– Сделай милость, карлик. – Идиранин улыбнулся, двойной ряд его жестких губ растянулся. – Мой товарищ уже погиб с честью. Квайанорл начал свой долгий путь в Верхний мир. Я пленен, но в то же время я победитель, и ты предлагаешь мне утешение выстрела. Я не закрою глаз, гуманоид.
– Тебе это не потребуется, – сказал Хорза, опуская ружье.
Он посмотрел сквозь полумрак станции на тело Доролоу, потом на слабый – из‑за дыма – свет вдалеке. Там, в носовой части, слабо мерцала кабина машиниста, освещая пустой участок пола, где прежде находился Разум. Хорза повернулся к идиранину:
– Я беру тебя с собой. Думаю, за Барьером Тишины все еще есть подразделения Девяносто третьего флота. Я должен сообщить о том, что потерпел неудачу, и доставить агента Культуры инквизитору флота. Я доложу о том, что вы превысили ваши полномочия, убив этих мутаторов, хотя и не думаю, что от этого будет какой‑то толк.
– Твои сказки утомляют меня, недоросток. – Идиранин отвернул голову и снова напряг мышцы, пытаясь сбросить с себя груду металла, но тщетно. – Убей меня теперь. От тебя воняет. И мне противно слышать, как ты говоришь. Наш язык не предназначен для животных.
– Как тебя зовут? – спросил Хорза.
Голова в форме седла снова повернулась к нему, глаза медленно мигнули.
– Мое имя Ксоксарле, гуманоид. Теперь ты наверняка исковеркаешь его, попытавшись воспроизвести.
– Отдохни здесь, Ксоксарле. Я уже сказал – мы возьмем тебя с собой. Сначала я хочу проверить, что стало с Разумом, который вы уничтожили. Мне тут пришла в голову одна мысль.
Хорза поднялся на ноги. Голова в том месте, где в нее врезался шлем, болела невыносимо, но Хорза, стараясь отвлечься от биения в висках, пошел назад по пандусу, чуть прихрамывая.
– Твоя душа – дерьмо, – загрохотал ему вслед идиранин по имени Ксоксарле. – Твою мать нужно было удавить, когда у нее началась течка. Мы хотели съесть тех убитых мутаторов, но они страшно воняли!
– Не трать попусту слов, Ксоксарле, – сказал Хорза, не оборачиваясь. – Я не буду тебя убивать.
В конце пандуса Хорзу ждала Йелсон. Автономник согласился присмотреть за Нейсином. Хорза посмотрел в дальний конец станции.
– Я хочу видеть то место, где был Разум.
– А что, по‑твоему, с ним случилось? – спросила Йелсон, шагая в ногу с Хорзой. Он пожал плечами. Йелсон продолжила: – Может, он сделал такой же трюк, что и раньше, – опять нырнул в гиперпространство. А потом появился в каком‑то из туннелей.
– Может быть, – сказал Хорза.
Он остановился рядом с Вабслином, взял его под руку и развернул спиной к телу Доролоу. По лицу инженера было видно, что он плакал.
– Вабслин, – сказал Хорза, – посторожи этого сукина сына. Он, возможно, попытается спровоцировать тебя, чтобы ты его пристрелил, но не делай этого. Ему только этого и надо. Я хочу доставить этого мерзавца на флот, где его предадут военно‑полевому суду. Наказанием для него будет почернение его имени, а убив его, ты только окажешь ему услугу. Понял?
Вабслин кивнул. Продолжая потирать голову в месте ушиба, Хорза вместе с Йелсон пошел дальше по платформе.
Они пришли туда, где прежде был Разум. Хорза включил подсветку на своем скафандре и осмотрел пол. Он подобрал какую‑то небольшую – судя по виду, обожженную – детальку при входе в пешеходный туннель, ведущий на станцию семь.
– Что это? – спросила Йелсон, отворачиваясь от тела идиранина на другом мостике над рельсами.
– Я думаю, – сказал Хорза, крутя в руке все еще теплую машинку, – это дистанционный автономник.
– Разум оставил его здесь? – Йелсон подошла поближе, чтобы рассмотреть находку.
Она увидела почерневшую плиточку, несколько трубочек и нитей, видневшихся под комковатой, неровной поверхностью в тех местах, где ее коснулся плазменный огонь.
– Это принадлежит Разуму, без вопросов, – сказал Хорза и посмотрел на Йелсон. – Что именно случилось, когда они выстрелили в Разум?
– Когда идиранин выстрелил, Разум исчез. Он начал двигаться, но ускориться настолько быстро он просто не мог. Я бы почувствовала ударную волну. Он просто исчез.
– Как если бы отключили проектор? Йелсон кивнула.
– Да. И еще был дым. Немного. Ты хочешь сказать, что…
– Так этот идиранин попал в него? Ты что хочешь сказать?
– Я хочу сказать, – Йелсон уперла руку в бедро и уставилась на Хорзу с нетерпеливым выражением, – что его прошили три или четыре выстрела. Первые прошли прямо через него. Ты думаешь, что это была проекция?
Хорза кивнул и посмотрел на устройство в своей руке.
– Дело было так: этот автономник создал голограмму Разума, Наверно, он к этому добавил еще и небольшое силовое поле, так что его можно было коснуться, толкнуть, будто это материальный объект. Но внутри не было ничего, кроме этой маленькой машинки. – Он слабо улыбнулся, глядя на уничтоженного автономника. – Неудивительно, что наши масс‑детекторы никак не реагировали на эту фиговину.
– Так, значит, Разум где‑то в туннелях? – спросила Йелсон, глядя на автономник в руке Хорзы.
Мутатор кивнул.

Бальведа смотрела, как Хорза и Йелсон удаляются в темноту, направляясь в дальний угол станции. Она подошла к Унаха‑Клоспу, который, паря над Нейсином, следил за его жизнедеятельностью и перебирал содержимое аптечки. Вабслин держал под прицелом идиранина, придавленного грудой металла, но краем глаза наблюдал за Бальведой. Та, скрестив ноги, сидела рядом с носилками.
– Упреждаю ваш вопрос, – сказал автономник. – Нет, сделать ничего нельзя.
– Я уже догадалась, Унаха‑Клосп, – сказала Бальведа.
– Гм‑м‑м, значит, вы склонны к вампиризму?
– Нет, я хотела поговорить с вами.
– Правда? – Автономник продолжал рассматривать содержимое аптечки.
– Да… – Она наклонилась вперед, уперла локоть в колено, подбородок – в чашечку ладони. Бальведа чуть понизила голос. – Вы что – выжидаете благоприятного случая?
Автономник повернулся к ней лицевой частью. Оба знали, что в этом не было никакой необходимости, но у автономника этот жест вошел в привычку.
– Выжидаю удобного случая?
– До сего дня вы позволяли ему помыкать вами. Я все время спрашивала себя: как долго это будет продолжаться?
Автономник снова отвернулся, паря над умирающим.
– Видимо, вы не заметили, госпожа Бальведа, но мой выбор в данной ситуации почти так же ограничен, как и ваш.
– У меня есть только руки и ноги, а по ночам меня связывают и запирают. Вас – нет.
– Мне приходится нести вахту. Он оставляет включенными детекторы движения, и попытайся я бежать, он сразу узнал бы об этом. И потом – куда мне идти?
– На корабль, – сказала Бальведа с улыбкой. Она посмотрела в глубь темной станции, где по огням скафандров можно было различить фигуры Йелсон и Хорзы, поднимавших что‑то с пола.
– Для этого мне понадобилось бы его кольцо. Вы готовы отобрать кольцо у него?
– У вас должен быть эффектор. Вы что – не можете обойти защиту корабля? Или этот его детектор движения?
– Госпожа Бальведа…
– Называйте меня Перостек.
– Перостек, я – автономник общего назначения, гражданский. У меня есть световые поля – эквиваленты пальцев, но не конечностей. Я могу генерировать режущее поле, но глубиной всего в несколько сантиметров, и оно не справится с броней. Я могу контактировать с другими электронными системами, но не могу вмешиваться в работу защищенных военных сетей. У меня есть внутреннее силовое поле, которое позволяет мне парить в воздухе, независимо от величины гравитации, но в качестве оружия я могу использовать только свою собственную массу, и проку от этого не много. Откровенно говоря, я вовсе не силен, а когда от меня требовали значительных физических усилий, то придавали мне дополнительные приспособления. К сожалению, когда меня похитили, этих приспособлений при мне не было. Иначе я бы не остался на этом корабле.
– Черт! – бросила Бальведа в темноту. – Значит, у вас в рукаве нет никаких тузов.
– Да и рукавов‑то нет, Перостек.
Бальведа глубоко вздохнула и мрачно уставилась в темный пол.
– Вот ведь беда, – сказала она.
– Приближается наш вожак, – сказал Унаха‑Клосп с усталой ноткой в голосе.
Он развернулся и наклонил свою лицевую часть в сторону Йелсон и Хорзы, которые возвращались из дальнего конца станции. Мутатор улыбался. Хорза сделал знак Бальведе, и та легко поднялась на ноги.

– Перостек Бальведа, – сказал Хорза, стоя вместе с другими у мостика над хвостом поезда и указывая рукой на идиранина, придавленного рухнувшей конструкцией, – познакомься с Ксоксарле.
– Это та самая женщина, которую ты называешь агентом Культуры, гуманоид? – спросил идиранин, с трудом поворачивая голову к людям, стоящим внизу.
– Рада познакомиться, – пробормотала Бальведа, выгибая бровь и разглядывая придавленного идиранина.
Хорза прошел вверх по пандусу мимо Вабслина, державшего идиранина на мушке. В руке у Хорзы все еще был дистанционный автономник. Он поднялся до второго уровня пандуса и заглянул в лицо идиранину.
– Видишь эту штучку, Ксоксарле? – Он поднял пластину повыше, и та сверкнула в свете фонаря его скафандра.
Ксоксарле медленно кивнул.
– Это какое‑то небольшое поврежденное устройство. В низком, басовитом голосе идиранина слышалось напряжение. Хорза увидел ручеек багровой крови на полу под тем местом, где был зажат Ксоксарле.
– Именно это и было у вас – двух гордых воинов, когда вы полагали, что захватили Разум. А он весь тут. Дистанционный автономник, проецирующий слабую со‑лиграмму. Если бы вы доставили это на флот, то вас вышвырнули бы в ближайшую черную дыру, а ваши имена вычеркнули бы из всех списков. Вам чертовски повезло, что здесь появился я.
Идиранин несколько секунд смотрел на искалеченный аппарат.
– Ты, гуманоид, – медленно сказал Ксоксарле, – подлее червя. Твои глупые фокусы и вранье не проведут и младенца. У тебя мозги заросли – в твоей голове жира больше, чем на твоих рахитичных костях. Ты не годишься даже на то, чтобы тебя выкинули на помойку.
Хорза встал на пандус, под которым лежал идиранин. Слыша, как придавленный резко всасывает в себя воздух через растянутые губы, он медленно двинулся туда, где между плит торчало лицо Ксоксарле.
– Ты, чертов фанатик, не достоин твоей формы. Я найду тот Разум, который, как ты полагал, уже у вас в кармане, и я доставлю тебя на флот, и если у них есть хоть капля здравого смысла, то они передадут тебя инквизитору за непроходимую глупость.
– Пошел в жопу, – с трудом выдохнул идиранин. Ты животное.

Хорза оглушил Ксоксарле парализатором. После этого они с Йелсон и Унаха‑Клоспом приподняли пандус с тела идиранина и сбросили тот на пол станции. Они срезали бронированный скафандр с тела гиганта, потом спутали его ноги проводом и привязали руки к бокам. Конечности у Ксоксарле не были сломаны, но кератиновый щиток с одной стороны его тела растрескался, и оттуда сочилась кровь, а другая рана – между шейной чешуей и плечевой пластиной – закрылась, как только с него сняли тяжелую конструкцию. Ксоксарле был крупным даже по идиранским меркам – ростом около трех метров и отнюдь не худой. Хорза был рад, что этот высокий идиранин – судя по значкам на скафандре, командир отделения, – видимо, получил повреждения внутренних органов и будет испытывать физические мучения. Тем легче будет охранять его, когда он придет в себя, подумал Хорза. Веревки, которыми связывали Бальведу, не подходили, – идиранин был слишком велик.
Йелсон сидела, поедая пищевую плитку; ружье, направленное на идиранина, покачивалось у нее на колене. Хорза сидел на кромке пандуса и пытался отремонтировать свой шлем. Унаха‑Клосп, который, как и все остальные, был не в силах помочь Нейсину, наблюдал за раненым.
Вабслин сидел на паллете, пытаясь отрегулировать масс‑детектор. Он уже осмотрел поезд Командной системы, но по‑настоящему ему хотелось другого – увидеть поезд в рабочем состоянии, при более ярком освещении, и так, чтобы радиация не мешала ему осматривать вагон‑реактор.
Авигер некоторое время стоял рядом с телом Доролоу, потом пошел к дальнему пандусу, где лежало тело другого идиранина, которого Ксоксарле назвал Квайанорл, – искалеченное, с оторванными конечностями, отверстиями от выстрелов. Старик Авигер оглянулся и, решив, что его никто не видит (однако Хорза, время от времени отрывавший взгляд от помятого шлема, и Бальведа, которая, притопывая, ходила кругами, чтобы согреться, наблюдали за этой сценой), занес ногу над безжизненным телом и со всей силы пнул одетую в шлем голову. Шлем отлетел в сторону, и Авигер пнул голову. Бальведа посмотрела на Хорзу, покачала головой и продолжила свое хождение кругами.
– Вы уверены, что идиран тут больше не осталось? – спросил Хорзу Унаха‑Клосп.
Он кружил по станции, потом поплыл вдоль поезда, следом за Вабслином, а теперь оказался перед мутатором.
– Их больше нет, – сказал Хорза, глядя не на автономника, а на путаницу растрескавшихся оптических волокон, спекшихся в комок под наружной оболочкой шлема. – Ты ведь видел следы.
– Гм‑м, – сказал автономник.
– Мы победили, машина, – сказал Хорза, не поднимая глаз. – Мы включим питание на станции семь и тогда без труда найдем Разум.
– Ваш «господин Адекватный», похоже, на удивление безразличен к тому, как вольно мы обращаемся с его поездом, – заметил автономник.
Хорза окинул взглядом груды металла и осколки рядом с вагонами, пожал плечами и вновь занялся шлемом.
– Может, ему все равно, – сказал он.
– А может быть, он получает от всего этого удовольствие? – спросил Унаха‑Клосп. Хорза посмотрел на него, и автономник продолжил: – Ведь, в конечном счете, это место – памятник смерти. Священное место. Может, оно – алтарь в той же мере, что и памятник, а мы просто исполняем жреческие функции – приносим жертвы богам.
Хорза покачал головой.
– Я думаю, машина, твои изготовители убрали предохранитель из твоей цепи воображения, – заявил он и снова занялся шлемом.
Унаха‑Клосп издал шипящий звук и отправился к Вабслину, который возился с масс‑детектором.
– Что ты имеешь против машин, Хорза? – спросила Бальведа, прервав свое хождение и остановившись рядом с ним.
Время от времени она потирала себе то нос, то уши. Хорза вздохнул и положил шлем.
– Ничего, Бальведа, пока они знают свое место. Бальведа фыркнула и продолжила свое хождение.
Раздался голос Йелсон, которая расположилась чуть дальше по пандусу:
– Ты сказал что‑то смешное?
– Я сказал, что машины должны знать свое место. Но Культура плохо относится к замечаниям такого рода.
– Да, – сказала Йелсон, продолжая смотреть на идиранина. Потом перевела взгляд на грудь своего скафандра со следами от плазменной молнии. – Хорза, – сказала она, – мы можем где‑нибудь поговорить? Не здесь.
Хорза посмотрел на нее.
– Конечно, – озадаченно произнес он.
Вабслин занял место Йелсон на пандусе. Йелсон пошла туда, где над Нейсином, приглушив свою подсветку, парил Унаха‑Клосп, державший шприц в нечетком силовом поле.
– Как он? – спросила Йелсон у машины, которая тут же прибавила света.
– Разве по его виду не понятно? – в свою очередь задал вопрос автономник; Йелсон и Хорза ничего не сказали. Унаха‑Клосп снова пригасил подсветку. – Может, и протянет еще несколько часов.
Йелсон покачала головой и направилась ко входу в туннель, где была горловина транзитной трубы. Хорза следовал за ней. Йелсон остановилась внутри, где ее не могли видеть другие, и повернулась лицом к мутатору. Казалось, она ищет слова, но не может их найти. Она снова покачала головой и сняла шлем, прислонившись спиной к неровной стене туннеля.
– В чем дело, Йелсон? – спросил он ее и попытался было взять ее ладонь в свои, но она скрестила руки на груди. – Ты сомневаешься, стоит ли участвовать в этом деле?
Она покачала головой.
– Нет. Я хочу увидеть этот треклятый супермозг. Мне все равно, кто его заполучит, мне все равно, если его взорвут, но я хочу его найти.
– Я не думал, что для тебя это настолько важно.
– Теперь важно. – Она отвернулась, потом снова посмотрела на Хорзу, на ее лице появилась неуверенная улыбка. – Черт побери, я все равно пойду до конца – хотя бы для того, чтобы быть тебе подмогой, попытаться выручить тебя, если что.
– А я думал, ты собираешься выйти из игры, – сказал он.
– Да, – сказала Йелсон. – Понимаешь, я ведь не… ну… – Она тяжело вздохнула. – Какого черта!
– Что? – спросил Хорза.
Она пожала плечами. Маленькая бритая голова снова опустилась, ее очертания вырисовывались в далеком свете.
Она покачала головой.
– Господи, Хорза, – сказала она, испустив короткий смешок. – Ты просто не поверишь.
– Во что не поверю?
– Не знаю, стоит ли говорить.
– Скажи.
– Ты не поверишь. А если поверишь, то тебе, наверно, это не понравится. Ну, не все понравится. Я серьезно. Может, мне не стоит…
В ее голосе слышалось искреннее смущение. Хорза весело рассмеялся.
– Брось, Йелсон, – сказал он. – Ты уже и без того сказала слишком много – останавливаться поздно. Ты сама говорила, что ты не из тех, кто поворачивает назад. Так говори.
– Я беременна.
Поначалу он подумал, что ослышался, и хотел было пошутить на этот счет, но какая‑то часть мозга снова воспроизвела звук ее голоса, перепроверила его, и теперь он точно знал, что она сказала. Она была права. Он не поверил услышанному. Не мог поверить.
– Не спрашивай меня, уверена ли я, – сказала Йелсон и снова опустила взгляд, сплетая пальцы и глядя то ли на них, то ли дальше, на пол, терявшийся в темноте. Она сжала свои руки без перчаток, как‑то обнаженно торчавшие из скафандра. – Уверена. – Она посмотрела на Хорзу, хотя они и не могли видеть глаз друг друга. – Значит, я была права. Ты ведь мне не веришь, да? Я хочу сказать, что беременна от тебя. Поэтому и говорю тебе. Я бы ничего не сказала, если бы… если бы ты был ни при чем… если бы не от тебя. – Она пожала плечами. – Я подумала, что ты мог бы догадаться, когда я спросила о том, какую дозу облучения мы получили… Но теперь ты спрашиваешь себя, как это могло случиться, да?
– Да, – сказал Хорза, откашлявшись и качая головой, – это совершенно невозможно. Мы оба… но мы же принадлежим к разным видам, и это исключает любую возможность.
– И все же объяснение есть. – Йелсон вздохнула, продолжая смотреть на свои пальцы – они хватали и оплетали друг друга. – Но я думаю, тебе и это тоже не понравится.
– А ты попробуй.
– Дело… дело было вот как. Моя мать… моя мать жила на астероиде. На мобильном астероиде – ну, ты знаешь, один из многих. Один из самых старых. Он… мотался по галактике, может, восемь или девять тысяч лет и…
– Постой, – сказал Хорза. – Один из чьих самых старых?
– Мой отец… он происходил с одного места, с планеты, возле которой этот астероид как‑то останавливался. Моя мать сказала, что вернется когда‑нибудь, но так никогда и не вернулась. Я ей говорила, что когда‑нибудь загляну туда, чтобы увидеть его, узнать, жив ли он… Наверно, это сентиментальность чистой воды, но я сказала себе, что непременно загляну туда, если удастся выжить в этой переделке. – Она снова то ли усмехнулась, то ли фыркнула и на секунду отвернулась от своих беспокойных пальцев, чтобы бросить взгляд в темное пространство станции. Потом она опять повернулась лицом к мутатору, и голос ее внезапно зазвучал страстно, почти умоляюще. – По рождению я только наполовину из Культуры. Я оставила астероид, как только научилась держать ружье. Я знала, что Культура для меня – место неподходящее. Так вот, я унаследовала геннозакрепленное свойство, обеспечивающее фертильное межвидовое совокупление. Я никогда прежде об этом не задумывалась. Оно считается управляемым – по крайней мере, если хочешь ребенка, нужно снять блокировку и прекратить думать о том, чтобы не забеременеть. Но на сей раз блокировка почему‑то не сработала. Может, я сама ее отключила – не знаю как. Но я это не нарочно, Хорза, клянусь тебе. Мне этого и в голову не приходило. Просто так случилось. Я…
– И когда тебе это стало известно? – спокойно спросил Хорза.
– Еще на «ТЧВ». Мы находились в нескольких днях от этой планеты. Точно не помню. Сначала я даже не поверила. Но теперь у меня нет никаких сомнений. Послушай. – Йелсон приблизилась к нему, и в ее голосе снова послышались умоляющие нотки. – Я могу устроить выкидыш. Надо сосредоточиться на этом мысленно, и получится, если ты этого хочешь. Может, я уже и сделала бы это, но я помню – ты мне говорил, что у тебя нет семьи, никого, кто продолжил бы твой род, и я подумала… понимаешь, мой род меня не волнует… я просто подумала, что ты… – Она замолчала и, резко закинув голову, провела пятерней по своим коротким волосам.
– Спасибо, что ты об этом подумала, – сказал Хорза. Йелсон молча кивнула и снова принялась перебирать пальцы.
– Выбор за тобой, Хорза, – сказала она, не глядя на него. – Я могу его сохранить. Я могу его вырастить. Я могу удерживать его на той стадии, на которой он находится теперь… Выбирай сам. Может, мне просто не хочется самой принимать решение. Я хочу сказать, что я вовсе не желаю выставить себя какой‑то благородной или готовой к самопожертвованию, но вот как обстоят дела. Тебе решать. Хер его знает, что там во мне намешано, но я подумала, что ты должен знать. Потому что ты мне нравишься и потому что… не знаю… потому что наступило время, когда мне, для разнообразия, нужно сделать что‑нибудь не только для себя. – Она снова покачала головой. Голос ее стал смущенным, извиняющимся, отрешенным – все сразу. – Или, может, как и всегда, мне хочется сделать что‑то для своего удовольствия. Бог ты мой…
Он протянул к ней руки, придвинулся к ней поближе. И она вдруг тоже метнулась к нему навстречу, обхватила его руками, прижалась к нему. Скафандры мешали объятию, и Хорза не мог даже чуть‑чуть согнуться, но он прижимал Йелсон к себе и чуть покачивал назад‑вперед.
– Если ты решишь его оставить, то он будет из Культуры только на четверть. Извини, что перекладываю это на тебя. Но если ты ничего не хочешь знать, то так тому и быть. Я снова подумаю и приму решение. Это все еще часть меня, а потому, может, я не вправе спрашивать у тебя. На самом деле я не хочу… – Она тяжело вздохнула. – Ах, Хорза, я не знаю, правда, не знаю.
– Йелсон, – сказал он, предварительно обдумав свои слова. – Мне не важно, была твоя мать из Культуры или нет, мне не важно, почему случилось то, что случилось. Если ты готова идти до конца – я не против. И всякие там вопросы межвидового скрещивания меня не волнуют. – Он легонько чуть отодвинул ее от себя, чтобы заглянуть в темноту, которая была ее лицом. – Я польщен, Йелсон, и я благодарен тебе. Это прекрасная мысль. Как ты сама сказала: «Какого черта!»
Он рассмеялся, и она вместе с ним. Они еще крепче прижались друг к другу. Хорза почувствовал, что глаза его увлажнились от слез, хотя ему и хотелось смеяться от несообразности всего этого. Йелсон прижималась лицом к жесткому плечу его скафандра – рядом со следом от лазера. Ее тело слегка дрожало внутри скафандра.
За ними, на станции, в холоде и темноте, шевельнулся умирающий, издав глухой стон.
Хорза еще некоторое время прижимал ее к себе. Потом Йелсон немного подалась назад, чтобы еще раз заглянуть ему в глаза.
– Не говори остальным.
– Конечно не скажу, если ты не хочешь.
– Прошу тебя, – сказала она.
В тускловатом свете огней их скафандров казалось, что пушок у нее на лице и волосы на голове поблескивают, как атмосферное сияние вокруг планеты, увиденной из космоса. Хорза снова обнял ее, не зная, что сказать. Он был удивлен, да… но, кроме того, признание Йелсон сделало все, что происходило между ними, гораздо более важным, а потому он больше, чем когда бы то ни было, не хотел обидеть ее, сказать что‑нибудь не то. Он не мог позволить, чтобы это стало значить для него слишком многое. Никто еще не говорил ему таких слов, но именно это и пугало его, озадачивало. Он чувствовал: что бы ни предлагала ему эта женщина – продолжение его рода, выживание его клана, – он еще не готов возлагать на это свои надежды. Перспектива обзавестись наследником представлялась Хорзе маловероятной и еще почему‑то маняще хрупкой – ему казалось, что она не выдержит вечной полуночи и холода туннелей.
– Спасибо, Йелсон. Давай закончим этот разговор, и тогда мы будем лучше себе представлять, что мы хотим делать. Но даже если ты передумаешь, все равно спасибо тебе.
Больше ничего он сказать не мог.
Они вернулись в темную пещеру станции, и в этот момент автономник накрыл неподвижное тело Нейсина простыней света.
– А, вот и вы, – сказал он почти шепотом. – Я не видел никакого смысла звать вас. Вы все равно ничем не могли ему помочь.

– Ну что, доволен? – спросил Авигер Хорзу, когда они положили тело Нейсина рядом с Доролоу.
Они стояли около мостика. Йелсон возобновила свое дежурство рядом с идиранином, который все еще был без сознания.
– Мне очень жаль Нейсина и Доролоу, – сказал старику Хорза. – Они и мне были симпатичны. Я понимаю, как ты расстроен. Тебе не обязательно оставаться здесь теперь. Если хочешь, можешь вернуться на поверхность. Там теперь безопасно. Мы рассчитались с теми.
– Ты рассчитался и с большинством из нас, разве нет? – горько сказал Авигер. – Ты ничуть не лучше Крейклина.
– Заткнись, Авигер, – сказала с мостков Йелсон. – Ты‑то ведь еще жив.
– И ты, молодая дама, тоже неплохо постаралась, сказал ей Авигер. – Ты и этот твой дружок. 
Йелсон несколько мгновений хранила молчание, потом сказала:
– Ты смелее, чем я думала, Авигер. Только запомни, мне плевать, что ты слабее и старше меня. Смотри, напросишься – так врежу по яйцам… – Она кивнула и сложила губы трубочкой, не сводя глаз с офицера‑идиранина, лежащего перед ней. – Сделаю тебе такое одолжение, старичок.
Бальведа подошла к Авигеру и, взяв его под руку, повела прочь.
– Авигер, – сказала она, – дайте я расскажу вам о том времени…
Но Авигер отстранился и пошел один, затем сел спиной к стене напротив вагона‑реактора.
Хорза посмотрел вдоль платформы туда, где сидел старик.
– Ему бы нужно следить за счетчиком, – сказал он Йелсон. – Там у реактора довольно горячо.
Йелсон вгрызлась в еще одну пищевую плитку.
– Пусть этот старый хрыч поджарится, – сказала она.

Ксоксарле пришел в себя. Йелсон смотрела, как сознание возвращается к нему, потом навела на него ствол.
– Хорза, скажи‑ка этому большому червяку, пусть ползет вниз по пандусу.
Ксоксарле, посмотрев на Хорзу, с трудом поднялся на ноги.
– Можешь не беспокоиться, – сказал он на марейне. – Я не хуже вашего гавкаю на этом жалком подобии языка. – Он повернулся к Йелсон. – После тебя, приятель.
– Я – женщина, – прорычала Йелсон и показала ружьем вниз. – Давай, шевели своей трехстворчатой задницей.
Антиграв скафандра Хорзы был разбит, а для Унаха‑Клоспа Ксоксарле был неподъемным, так что пришлось идти пешком. Авигер, как Вабслин и Йелсон, могли лететь, а Бальведа и Хорза попеременно занимали места на паллете. Что же касалось Ксоксарле, то ему все двадцать семь километров до седьмой станции нужно было топать на своих троих.
Они оставили два тела у дверей транзитных труб, чтобы забрать их позднее. Хорза швырнул на пол туннеля бесполезную пластину, когда‑то бывшую дистанционным автономником Разума, потом прошелся по ней лучом лазерного ружья.
– Тебе от этого стало лучше? – спросил Авигер. Хорза посмотрел на старика – тот парил в воздухе на своем антиграве, собираясь вместе с другими направиться в глубь туннеля.
– Вот что я тебе скажу, Авигер. Если хочешь сделать что‑нибудь полезное, слетай‑ка на этот въездной пандус и пальни пару раз в башку дружка Ксоксарле, чтобы он был мертв на все сто и мы не сомневались.
– Слушаюсь, капитан, – сказал Авигер, издевательски приложил руку к виску и двинулся туда, где лежало тело идиранина.
– Ну, ладно, – сказал Хорза остальным, – тронулись.
Они вошли в пешеходный туннель в тот момент, когда Авигер приземлился на промежуточном уровне пандуса.
Авигер посмотрел на идиранина. Бронированный скафандр его был весь в ожогах и дырах. Одна нога и одна рука отсутствовали, поверхность пандуса вокруг него была покрыта черной коркой засохшей крови. С одной стороны голова идиранина была обожжена, а в том месте, куда Авигер пнул ее, кератин под глазницей треснул. Глаз, мертвый, распахнутый, истекающий чем‑то вроде гноя, взирал на Авигера; казалось, что он свободно висит в своей костяной полусфере. Авигер установил режим одиночной стрельбы и навел ружье на мертвую голову. После первого выстрела глаз вылетел из глазницы. После второго под тем, что, видимо, прежде было носом, образовалась дыра, из которой хлынула струя зеленоватой жидкости – прямо на грудь Авигерова скафандра. Он брызнул немного воды из фляжки на зеленое пятно и смыл его.
– Дерьмо, – пробормотал он себе под нос, закидывая ружье на плечо. – Все это… сплошное дерьмо.

– Смотрите!
Они углубились в туннель не больше чем на пятьдесят метров, а Авигер был у входа и направлялся к остальным, когда раздался крик Вабслина. Они остановились, глядя на экран масс‑детектора.
Почти в центре густой сетки зеленых линий виднелось серое пятно – след реактора, к которому они уже привыкли: детектор реагировал на ядерное топливо в оставшемся позади поезде.
На самом краю экрана была заметна еще одна аномалия – километрах в двадцати от них, прямо по курсу. Это не было серое пятно или ложный след. Это была резкая, яркая световая точка – звезда на экране.

12
КОМАНДНАЯ СИСТЕМА: ДВИГАТЕЛИ

– … Небеса – как ледяная шуга, ветер пробирает до костей. Большую часть пути для снега было слишком холодно, но один раз за одиннадцать дней и ночей он все же пошел. Мы брели по ледяному полю, пурга выла и кусала, как зверь со стальными челюстями. Кристаллы льда текли сплошным потоком по твердой, замерзшей земле. Ни смотреть сквозь метель, ни дышать в ней было невозможно, даже стоять было невероятно трудно. Мы выдолбили ямку, неглубокую и холодную, и лежали в ней, пока небеса не прояснились… Мы шли пешком – не шли, а плелись, все израненные. Некоторых мы потеряли, когда кровь в них замерзла. Один просто исчез – ночью, в метель. Некоторые умерли от ран. Одного за другим мы теряли наших товарищей и наших слуг. И каждый умолял нас употребить его тело для нашей пользы. У нас было так мало еды, мы все понимали, о чем они ведут речь, мы все были готовы. Есть ли жертва более полная или более благородная?… Когда вы плакали на этом воздухе, слезы замерзали у вас на лице, издавая треск, как лопнувшее сердце… Горы. Высокие перевалы, на которые мы взбирались, страдая от голода, дыша горьким разреженным воздухом. Снег представлял собой белый порошок, сухой, как пыль. Вдыхая его, ты обмерзал изнутри. Снежные хлопья, срывавшиеся с неровных склонов из‑под ног идущих впереди, обжигали горло, как кислотный спрей. Я видел радуги в кристаллических снежно‑ледяных занавесях, образующихся после нашего прохода, и начинал ненавидеть эти цвета, замерзающую сухость, разреженный высокогорный воздух и темно‑синие небеса… Мы пересекли три ледника и потеряли в трещинах двух наших товарищей. Они провалились глубоко, за пределы видимости и слуха, дальше, чем достигало эхо… Почти в самом центре горного кольца мы вышли к болоту – оно лежало в этом котловане, как конец всем надеждам. Поскольку двигались мы слишком медленно, то впали в некое подобие ступора и не успели спасти нашего кверла, когда вошли туда и нас стало затягивать в топь. Мы полагали, что это невозможно при такой низкой температуре воздуха, под негреющими солнечными лучами. Мы думали, что болото должно быть замерзшим и увиденное нами – лишь иллюзия, что кверл вовсе не провалился навсегда в темную топь, и сейчас в наших глазах прояснится, и он вернется к нам… Мы слишком поздно поняли, что это нефтяное болото: лишь после того, как его смолистые глубины взяли с нас дань. На следующий день, когда мы все искали способ пересечь эту топь, мороз стал еще сильнее, и даже это болото оказалось схвачено холодом, и мы быстро перешли на другую сторону… Среди замерзшей воды мы начали умирать от жажды. Растопить снег нам было нечем, кроме наших тел, а если мы принимались есть эту белую пыль, то скоро от холода впадали в прострацию, и тогда речь и шаги замедлялись. Но мы шли и шли, хотя холод изводил нас, когда мы бодрствовали и когда пытались уснуть, а резкое солнце среди полей сверкающей белизны слепило нас, наполняя глаза болью. Ветер хлестал нас, снег пытался нас поглотить, горы, как черный хрусталь, вставали на нашем пути, ясными ночами нас устрашали звезды, но мы продолжали идти… Почти две тысячи километров, представляешь себе, карлик? С минимальным запасом еды, которое мы смогли унести после катастрофы, с тем минимумом оборудования, которое не превратила в металлолом эта зверюга с Барьера, и еще с нашей решимостью. Когда мы оставили линейный крейсер, нас было сорок четыре, двадцать семь – когда мы начали наш путь по снегу: восемь моих соплеменников и девятнадцать меджелей. К концу путешествия нас осталось двое и еще шесть слуг… Тебя удивляет, что мы обрушились на первое же место, где были свет и тепло? Тебя удивляет, что мы брали, а не просили? Мы видели, как отважные воины и их преданные слуги умирают от холода, видели, как в изнурении, словно под тяжестью льда, падают наши товарищи. Мы смотрели в безоблачные, безжалостные небеса мертвой, чужой планеты и спрашивали себя – кто кого будет есть с наступлением рассвета? Поначалу мы шутили на эту тему, но потом, когда позади остались тридцать дней пути и большинство из нас лежали в ледяных оврагах, горных ущельях или в желудках товарищей, это уже не казалось нам смешным. Некоторые из погибших последними, наверно, разуверились в том, что мы идем правильным путем; я думаю, они умерли от отчаяния… Мы убили твоих друзей‑гуманоидов, этих мутаторов. Одного из них я убил собственными руками, другой – первый – достался меджелю и погиб во сне. Тот, кто был в пультовой, храбро сопротивлялся, а когда понял, что ему конец, уничтожил немало приборов. Я уважаю его. Был еще один – он затеял схватку в том месте, где у них было хранилище. Он тоже умер с честью. Не стоит сокрушаться о них. Я буду смотреть в лицо своему начальству с правдой в глазах и сердце. Они не станут наказывать меня. Они меня наградят, если я когда‑либо предстану перед ними.
Хорза шел по туннелю следом за трехногим идиранином, давая Йелсон отдохнуть от роли конвоира. Хорза попросил Ксоксарле рассказать ему, что случилось с отрядом, добравшимся до планеты внутри животного чай‑хиртси. Идиранин ответил ему долгим монологом.
– Другая, – сказал Хорза.
– Что ты сказал, гуманоид? – разнесся по туннелю громоподобный голос Ксоксарле.
Он даже не поворачивал голову, разговаривая с Хорзой. Он говорил, обращаясь к воздуху пешеходного туннеля, ведущего на станцию семь; его мощный басовитый голос был слышен и Вабслину, и Авигеру, которые шли в арьергарде маленького пестрого отряда.
– Опять, – устало сказал Хорза в затылок идиранина. – Во сне была убита она, женщина.
– О ней позаботился меджель. Мы положили их в коридоре. Кое‑что из их припасов оказалось съедобным. Вкус еды показался нам божественным.
– И когда это случилось?
– Дней восемь назад, думаю. Здесь трудно следить за временем. Мы сразу же попытались соорудить масс‑детектор, зная, что он нам здорово поможет, но нам это не удалось. У нас было только то, что осталось неповрежденным на базе мутаторов. Большую часть нашего оборудования уничтожила зверюга Барьера, еще кое‑что пришлось бросить, когда после схватки с ней мы пустились сюда, кое‑что осталось на дороге по мере того, как наши умирали.
– И вы, верно, сочли, что вам крупно повезло, когда так легко нашли Разум.
Хорза не сводил глаз с высокого идиранина, нацелив ружье в его шею. Тот, вероятно, был ранен (Хорза достаточно хорошо знал идиран и по походке Ксоксарле видел, что его мучит боль), но все же представлял опасность. Тем не менее Хорза был готов слушать его – так быстрее шло время.
– Мы знали, что он покалечен. Когда мы нашли его на станции шесть, а он не шелохнулся и ничем не показал, что заметил нас, мы решили, что это явные признаки его повреждения. Нам уже было известно, что на планету прибыли вы; это случилось всего день назад. Мы порадовались удаче, без всякой задней мысли, и стали готовиться к отходу. Вы успели буквально в последнюю минуту. Еще немного, и мы бы запустили этот поезд.
– Скорее превратились бы в радиоактивную пыль, – сказал Хорза идиранину.
– Можешь думать, что тебе угодно, карлик. Я знал, что делаю.
– Не сомневаюсь, – скептически заметил Хорза. – Почему вы забрали все оружие с собой и оставили этого меджеля с пустыми руками?
– Мы собирались взять одного из мутаторов живым и допросить его, но у нас не получилось. Тут наша вина, без вопросов. Если бы нам это удалось, мы могли бы быть уверены, что нас никто не опередит. Ведь мы сильно опоздали. Мы взяли с собой все имевшееся оружие и оставили слугу на поверхности с одним только коммуникатором, чтобы…
– Мы не нашли коммуникатора, – прервал его Хорза.
– Отлично. Он должен был его прятать, когда не пользовался им, – сказал Ксоксарле и продолжил: – Итак, все имевшееся оружие мы сосредоточили там, где оно могло понадобиться больше всего. Когда мы поняли, что в туннелях, кроме нас, никого нет, мы послали наверх слугу с оружием для нашего часового. К несчастью, слуга появился там вскоре уже после вашего прибытия.
– Не беспокойся, он хорошо дрался – чуть не снес мне голову.
Ксоксарле рассмеялся. Хорза чуть вздрогнул при звуках этого смеха – тот был не только громок, но и жесток: в голосе Ксоралундры Хорза таких интонаций не слышал.
– Значит, его бедная рабская душа упокоилась в мире, – прогрохотал Ксоксарле. – Его племени не приходится мечтать о большем.

Хорза не позволил делать остановок, пока они не прошли полпути.
Они сидели в пешеходном туннеле и отдыхали. Идиранин находился вдалеке от всех, Хорза – метрах в шести от него, у другой стены, с ружьем наготове. Рядом с ним сидела Йелсон.
– Хорза, – сказала она, посмотрев сначала на его скафандр, потом на собственный, – я думаю, мы можем взять антиграв с моего скафандра – он легко снимается. Его можно приделать к твоему. Вид, может, будет не очень, но работать эта штука будет.
Она посмотрела Хорзе в лицо. Его глаза на мгновение переместились с Ксоксарле на Йелсон и тут же вернулись назад.
– Ничего‑ничего, – сказал он. – Оставь его при себе. – Он легонько подтолкнул ее локтем свободной руки и понизил голос. – Ведь ты носишь немного лишнего веса. – Он фыркнул, а потом, изображая боль, потер бок в том месте, куда дала ему тычок Йелсон – довольно сильный, так что Хорзу чуть отбросило в сторону. – Ай‑ай, – простонал он.
– Жаль, что я тебе сказала, – пробормотала она.
– Бальведа? – внезапно сказал Ксоксарле, медленно повернув огромную голову и вперив взгляд в пространство туннеля – мимо Хорзы и Йелсон, мимо паллеты и автономника Унахи‑Клоспа, мимо Вабслина (который возился с масс‑детектором) и Авигера, – туда, где, прислонившись к стене, с закрытыми глазами безмолвно сидела агент Культуры.
– Командир отделения? – сказала Бальведа, открыв свои спокойные глаза и глядя сквозь сумерки туннеля на идиранина.
– Мутатор говорит, что ты из Культуры. Вот в чем он тебя обвиняет. Он убеждает меня, что ты – шпионка. – Ксоксарле наклонил голову, глядя сквозь темную трубу туннеля на женщину, сидящую у закругляющейся стены. – Похоже, ты, как и я, пленница этого гуманоида. Ты и в самом деле то, что он говорит?
Бальведа посмотрела на Хорзу, потом на идиранина – лениво, почти что вяло:
– Боюсь, что так, командир отделения. Идиранин повел головой из стороны в сторону, моргнул и пробормотал:
– Очень странно. Не могу себе представить, почему вы все стараетесь меня обмануть или почему этот гуманоид имеет на вас такое влияние. И то, что он рассказывает, я нахожу маловероятным. Если он и в самом деле на нашей стороне, то это значит, что я противодействовал великому делу и, возможно, даже способствовал вашей, женщина, победе, если только ты и в самом деле та, за кого себя выдаешь. Очень странно.
– А ты подумай об этом, – протянула Бальведа, потом закрыла глаза и снова прислонилась затылком к стене.
– Хорза на своей собственной стороне, а не на чьей‑то еще, – сказал из глубины туннеля Авигер.
Обращался он к идиранину, но взгляд его при последних словах был устремлен в сторону Хорзы. После этого он опустил голову, уставившись в пищевой контейнер, откуда добирал последние крошки.
– Все вы такие, – сказал Ксоксарле старику, который не смотрел на него. – Так уж вы устроены. Вам, чтобы чего‑нибудь добиться, приходится идти по головам одноплеменников – слишком уж короткий срок отведен вам для жизни во Вселенной. При возможности вы скрещиваетесь, чтобы выживали самые сильные, а слабые вымирали. Порицать вас за это – все равно что пытаться обратить неразумного хищника в вегетарианство. Вы все на своей собственной стороне. Мы – другие. – Ксоксарле посмотрел на Хорзу. – Ты должен согласиться с этим, союзничек‑мутатор.
– Вы – другие, это точно, – сказал Хорза. – Но меня интересует только то, что вы сражаетесь с Культурой. В конечном счете вы можете оказаться даром божьим или бичом божьим, но для меня важно, что сейчас вы против ее одноплеменников. – Хорза кивнул в сторону Бальведы, которая улыбнулась, не открывая глаз.
– Весьма прагматичная позиция, – сказал Ксоксарле; Хорза подумал: услышали ли другие насмешливую нотку в голосе гиганта? – Что такого сделала тебе Культура, что ты ее так возненавидел?
– Мне лично – ничего, – сказал Хорза. – Просто я не согласен с ними.
– Бог ты мой, – сказал Ксоксарле. – Вы, гуманоиды, не перестаете меня удивлять.
Он внезапно сгорбился, и из его рта донесся грохочущий низкий звук, будто кто‑то дробил камни. Его громадное тело сотрясалось. Ксоксарле повернул голову и сплюнул на пол. Голова его так и осталась в этом положении, и люди, переглянувшись, задались одним и тем же вопросом: насколько серьезно он ранен? Ксоксарле молчал. Он наклонился, рассматривая свой плевок, потом издал какой‑то гулкий горловой звук и повернулся к Хорзе. Когда он снова заговорил, голос его зазвучал скрипуче и сипло.
– Да, господин мутатор, ты странный парень. Ты позволяешь своим подчиненным слишком много вольничать. – Ксоксарле посмотрел вдоль туннеля на Авигера, который поднял голову и бросил на идиранина испуганный взгляд.
– Меня это устраивает, – ответил Хорза. Он поднялся, окинул взглядом остальных, размял затекшие ноги. – Пора. – Он повернулся к Ксоксарле. – Ну как, сможешь идти?
– Ты меня развяжи, гуманоид, и я побегу так быстро, что тебе не спастись, – пробурчал Ксоксарле. Его громадная фигура распрямилась.
Хорза посмотрел на темное седлообразное лицо идиранина и медленно кивнул.
– Ты лучше думай, как тебе остаться живым, чтобы я мог доставить тебя на флот, Ксоксарле, – сказал Хорза. – Погони и сражения закончились. Теперь мы все ищем Разум.
– Дурная охота, гуманоид, – сказал Ксоксарле. – Позорный конец всего предприятия. Мне стыдно за тебя; правда, ты всего лишь гуманоид.
– Заткнись и топай вперед, – приказала ему Йелсон. Она нажала несколько кнопок на пульте управления своего скафандра и воспарила в воздух, оставшись на одном уровне с головой Ксоксарле.
Идиранин фыркнул, повернулся и пошел по туннелю. Остальные один за другим поднялись и пошли следом.

После нескольких километров пути Хорза заметил, что идиранин стал уставать. Шаги гиганта стали короче, он все чаще и чаще шевелил огромными кератиновыми пластинами своих плеч, словно пытаясь облегчить внутреннюю боль, постоянно потряхивал головой, будто прогоняя дурман. Два раза он поворачивался и плевал на стену. Хорза смотрел на растекавшиеся капли жидкости – на идиранскую кровь.
Наконец идиранин стал хромать, припадать на одну сторону. Теперь за ним опять шел Хорза, передохнувший немного на паллете. Он замедлил шаг, когда заметил, что идиранина начало покачивать, и поднял руку, давая знак остальным. Ксоксарле издал низкий стон, полуповернулся, а потом стал наклоняться набок. Провода на его подкашивающихся ногах натянулись, как струны, он рухнул лицом вперед и остался недвижим.
– О господи, – сказал кто‑то.
– Не подходите, – сказал Хорза и осторожно приблизился к длинному телу идиранина, распростертому на полу туннеля.
Он посмотрел на громадную неподвижную голову. Из‑под нее сочилась кровь, и на пол уже натекла лужица. К Хорзе подошла Йелсон, направляя ружье на неподвижное существо.
– Он умер? – спросила она.
Хорза пожал плечами. Он стал на колени и обнаженными пальцами прикоснулся к телу идиранина в точке около шеи, где иногда можно было почувствовать устойчивый ток крови, но ничего не ощутил. Он приподнял и опустил веко идиранина.
– Не думаю. – Хорза прикоснулся к темной лужице крови. – Похоже, у него сильное внутреннее кровотечение.
– И что мы можем сделать? – спросила Йелсон.
– Почти ничего. – Хорза задумчиво потер подбородок.
– Может, ввести ему какой‑нибудь антикоагулянт? – предложил Авигер, стоявший у угла паллеты, на которой восседала Бальведа, спокойно наблюдавшая за сценой своими темными глазами.
– Наши медикаменты на них не действуют, – сказал Хорза.
– Кожный спрей, – сказала Бальведа, и все посмотрели на нее. Она кивнула, глядя на Хорзу. – Если есть медицинский спирт и кожный спрей, надо смешать их в равных пропорциях. Если у него повреждения пищеварительного тракта, это ему поможет. А если повреждена дыхательная система, то ему конец. – Бальведа пожала плечами, не отрывая взгляда от Хорзы.
– Ну ладно, давай сделаем что‑нибудь: не стоять же тут целый день, – вмешалась Йелсон.
– Стоит попробовать, – сказал Хорза. – Его нужно посадить, если мы хотим налить раствор ему в горло.
– Это, – устало произнес автономник под паллетой, – несомненно, относится ко мне.
Он выплыл вперед и поставил паллету у ног Ксоксарле; Бальведа спустилась на пол. Автономник подплыл к Йелсон и Хорзе, стоявшим у тела идиранина.
– Я помогу автономнику, – сказал Хорза, посмотрев на Йелсон и положив в сторону свое ружье. – А ты держи его под прицелом.
Вабслин, стоявший на коленях на полу туннеля и колдовавший с масс‑детектором, вдруг тихонько присвистнул себе под нос. Бальведа тихонько обошла паллету сзади – посмотреть, что произошло.
– Вот он, – улыбнулся ей Вабслин, показывая на яркую белую точку на зеленой сетке экрана. – Ух, какой красавец!
– Ты думаешь, это станция семь?
Тонкие плечи Бальведы ссутулились; она засунула руки глубоко в карманы куртки и наморщила нос, разглядывая изображение на экране. Она чувствовала свой запах.
Все они, не мывшись столько времени, пахли по‑животному. Вабслин кивал головой.
– Скорей всего, – сказал он агенту Культуры.
Хорза и автономник пытались усадить обмякшего идиранина. Авигер устремился к ним на помощь, снимая на ходу шлем.
– Скорей всего, – пробормотал Вабслин, обращаясь больше к себе, чем к Бальведе.
Ружье съехало с его плеча; Вабслин снял его и, нахмурившись, уставился на заклинивший барабанчик, который натягивал ремень. Он положил оружие на паллету и снова принялся возиться с масс‑детектором. Бальведа подошла чуть ближе и заглянула через плечо инженера. Вабслин поднял голову, посмотрел на нее, потом на Хорзу и автономника Унаха‑Клоспа, которые с трудом поднимали идиранина с пола. Вабслин застенчиво улыбнулся, встретившись взглядом с ней, и отодвинул лазерное ружье подальше. Бальведа тоже улыбнулась ему – чуть заметно – и отошла назад. Она вытащила руки из карманов и сложила их на груди, наблюдая за работой Вабслина со стороны.
– Тяжелый, сукин сын, – выдохнул Хорза, которому с помощью Унаха‑Клоспа и Авигера удалось наконец усадить Ксоксарле, прислонив его спиной к стене.
Массивная голова идиранина безжизненно свесилась на грудь, из уголка громадного рта сочилась жидкость. Хорза и Авигер выпрямились. Авигер со стоном вытянул руки.
Ксоксарле казался мертвым, но лишь секунду или две – не больше.
Потом словно какая‑то колоссальная сила оторвала его от стены. Он метнулся вперед и в сторону; одна его рука стукнула в грудь Херзы, и мутатор отлетел, ударившись о Йелсон. В то же время частично связанные ноги идиранина выпрямились, и он прыгнул от группы людей, стоявших перед паллетой, – мимо Авигера (которого он отбросил к стене туннеля) и Унаха‑Клоспа (его Ксоксарле швырнул об пол другой рукой) – к паллете.
Ксоксарле налетел на паллету; его поднятая рука и массивный кулак опустились. Рука Вабслина даже не успела потянуться к его ружью.
Идиранин со всей силой опустил кулак, одним ударом сокрушив масс‑детектор. Другой рукой он ухватил лазерное ружье. Вабслин инстинктивно метнулся назад, ударившись о Бальведу.
Рука Ксоксарле обхватила лазерное ружье, как капкан обхватывает ногу животного. Идиранин крутанулся в воздухе над разбитым детектором и повернул ружье в ту сторону, где Хорза, Йелсон и Авигер все еще пытались встать на ноги, а Унаха‑Клосп только‑только начал двигаться. Ксоксарле замер и прицелился в Хорзу.
Унаха‑Клосп врезался в нижнюю челюсть идиранина, точно маленький, аэродинамически неудачный снаряд, отчего Ксоксарле приподнялся над паллетой, шея его вытянулась, все три ноги соединились, а руки разошлись в стороны. Идиранин с грохотом приземлился близ Вабслина и больше не шевелился.
Хорза нагнулся и поднял свое ружье. Йелсон кинулась вниз, уклонившись в сторону, и направила ружье на идиранина. Вабслин сел. Бальведа, сбитая им, поднялась на ноги. Прижав руку ко рту, она стояла и глядела вниз – туда, где над лицом Ксоксарле парил Унаха‑Клосп. Авигер потер голову и недовольно посмотрел на стену.
Хорза подошел к идиранину. Глаза Ксоксарле были закрыты. Вабслин вырвал свое ружье из полуразжатых пальцев гиганта.
– Неплохо, автономник, – кивнул ему Хорза. Тот повернулся к нему.
– Унаха‑Клосп, с вашего разрешения, – раздраженно сказал автономник.
– Ладно, – вздохнул Хорза. – Хорошая работа, Унаха‑Клосп.
Он подошел проверить запястья Ксоксарле. Провода были разорваны. Провода на ногах оставались целы, но те, что связывали руки, были порваны, как нитки.
– Я его не убил, а? – спросил Унаха‑Клосп. Хорза, прижав дуло своего ружья к голове идиранина, отрицательно покачал головой.
Тело Ксоксарле начало дрожать, веки дрогнули.
– Нет, я не мертв, мои маленькие друзья, – прогремел идиранин, и его скрежещущий, скрипучий смех гулко разнесся по туннелю. Он медленно приподнялся.
Хорза пнул его в бок.
– Ты…
– Карлик! – рассмеялся Ксоксарле, не давая Хорзе закончить фразу. – Вот, значит, как ты обходишься с союзниками? – Идиранин потер челюсть, двигая потрескавшимися кератиновыми пластинами. – Я покалечен, – громогласно заявил он, а потом снова разразился смехом; его седловидная голова наклонилась к обломкам, лежащим на паллете. – Но намного меньше, чем твой драгоценный масс‑детектор!
Хорза сунул ружье под нос идиранину.
– Мне бы следовало…
– Тебе бы следовало снести мне голову. Я это знаю, мутатор. Я тебе уже говорил – сделай это. Почему же ты не делаешь?
Хорза затаил дыхание, палец его замер на спусковом крючке. Потом он заорал – прокричал что‑то без слов и без смысла сидящей перед ним фигуре – и зашагал прочь, мимо паллеты.
– Свяжите этого сукина сына! – взревел он, проходя мимо Йелсон, которая резко обернулась ему вслед.
Потом она повернулась назад, чуть тряхнув головой, и принялась смотреть, как Авигер и Вабслин, который время от времени бросал скорбные взгляды на останки масс‑детектора, привязывают руки идиранина к телу несколькими витками провода. Ксоксарле все еще сотрясался от смеха.
– Думаю, этот детектор засек мою массу! Массу моего кулака! Ха‑ха!

– Надеюсь, кто‑нибудь уже сказал этому трехногому мешку с дерьмом, что у нас есть еще один масс‑детектор – в моем скафандре, – сказал Хорза, когда Йелсон догнала его.
Она посмотрела назад через плечо:
– Да, я ему сказала, но, кажется, он не поверил. – Йелсон взглянула на Хорзу. – Разве твой датчик работает?
Хорза посмотрел на запястный экранчик.
– На таком расстоянии – нет, но включится, когда мы подойдем поближе. Не беспокойся, мы его непременно найдем.
– Я не беспокоюсь, – сказала Йелсон. – Ты как – собираешься вернуться и идти с нами?
Она снова оглянулась на остальных. Ксоксарле, все еще время от времени давясь от смеха, шел впереди, за ним – Вабслин, державший идиранина под прицелом парализатора. Бальведа сидела на паллете. Замыкал шествие Авигер.
Хорза кивнул.
– Да. Давай подождем здесь.
Он остановился. Йелсон, которая шла почти без помощи антиграва, тоже остановилась.
Они придвинулись к стене туннеля, когда Ксоксарле подошел ближе.
– Как твои дела? – спросил Хорза женщину. Йелсон пожала плечами.
– Прекрасно. А твои?
– Я хотел узнать… – начал было Хорза.
– Я знаю, что ты хотел узнать, – сказала Йелсон, – и я ответила – прекрасно. Прекрати это занудство. – Она улыбнулась ему. – Договорились?
– Договорились, – сказал Хорза, наводя ружье на Ксоксарле, проходящего мимо.
– Заблудился, мутатор? – прогрохотал гигант.
– Иди‑иди, – сказал Хорза и зашагал рядом с Вабслином.
– Извини, что я положил ружье на паллету, – сказал инженер. – Это было глупо.
– Бог с ним, – сказал Хорза. – Ему нужен был детектор, а не ружье. А уж ружье стало приятной неожиданностью. Ну, как бы то ни было, автономник нас спас.
Хорза фыркнул носом; это было похоже на смешок. «Автономник нас спас», – сказал он сам себе и покачал головой.

… ах, моя душа, моя душа, теперь все темнота, теперь я умираю, теперь я ухожу, и ничего не останется от меня, мне страшно, великий, пожалей меня, как мне страшно, никаких победных снов; я слышал, только моя смерть, темнота и смерть, мгновение, когда все становится одним, миг уничтожения, я проиграл; я слышал, и теперь я знаю, проиграл, смерть слишком хороша для меня, забвение как прощение, больше, чем я заслуживаю, гораздо больше, я не могу сдаться, я должен держаться, потому что я не заслуживаю быстрой добровольной смерти, мои товарищи ждут, но они не знают, что я проиграл так безнадежно, я не достоин того, чтобы соединиться с ними, мой клан должен рыдать. ах эта боль… темнота и боль… 

Они добрались до станции.
Над платформой возвышался поезд Командной системы. Его темное, длинное тело посверкивало от огней, освещавших путь тем, кто вошел на станцию.
– Ну вот, наконец‑то, – сказал Унаха‑Клосп и остановился, давая Бальведе сойти с паллеты, потом поставил ее, полную припасов и материалов, на пыльный пол.
Хорза приказал идиранину встать у ближайшего мостика над рельсами, к которому и привязал его.
– Ну, – обратился Ксоксарле к привязывавшему его Хорзе, – так что насчет твоего Разума, карлик? – Он, словно взрослый на нашалившего ребенка, укоризненно посмотрел сверху вниз на гуманоида, который обматывал проводом его тело. – Где же он? Что‑то я его не вижу.
– Терпение, командир, – сказал Хорза, завязывая провод и проверяя его на прочность, потом сделал шаг назад. – Удобно? – спросил он.
– Мои кишки болят, челюсть сломана, в ладонь впились осколки твоего масс‑детектора, – сказал Ксоксарле. – А еще во рту у меня жжет – там, где я откусил себе кусок мяса, чтобы убедительно плевать кровью. А в остальном я в порядке. Спасибо, союзничек. – Ксоксарле, как мог, поклонился Хорзе.
– Только никуда не уходи. – Хорза язвительно улыбнулся.
Он оставил Йелсон сторожить Ксоксарле и Бальведу, а сам вместе с Вабслином отправился в пультовую.
– Я проголодался, – заявил Авигер, сел на паллету и взял пищевую плитку.
Оказавшись в пультовой, Хорза несколько секунд рассматривал рубильники, переключатели и счетчики, потом начал настройку.
– Я, гм‑м… – начал Вабслин, почесывая лоб через откинутый щиток своего шлема. – Я все хотел спросить… насчет масс‑детектора в твоем костюме… Он работает?
Слабо засветилась одна контрольная группа – приблизительно двадцать приборов. Хорза обвел их взглядом, потом сказал:
– Нет. Я уже проверял. Он немного реагирует на поезд, и все. Это началось километра за два до станции. Либо после уничтожения корабельного детектора чертов Разум переместился, либо мой детектор плохо работает.
– Вот черт, – вздохнул Вабслин.
– Да ладно. – Хорза перевел несколько выключателей в рабочее положение. Засветились новые приборы. – Давай‑ка включим питание. Может, потом что‑нибудь придумаем.
– Ara, – кивнул Вабслин.
Он бросил взгляд назад через открытые двери помещения, словно проверяя, не загорелся ли там свет. Но увидел он только неясные очертания Йелсон, стоявшей спиной к нему, на темной платформе. Чуть дальше смутно виделась часть поезда – огромного, высотой в три этажа.
Хорза подошел к другой стене и включил несколько рубильников. Он постучал ногтем по двум‑трем циферблатам, бросил взгляд на ярко вспыхнувший экран, потер руки и поднес большой палец к кнопке на центральной консоли:
– Ну, кажется, всё.
Он нажал кнопку пальцем.
– Да!
– Ура!
– Получилось!
– Ну, если хочешь знать, давно было пора.
– Вот, значит, карлик, как это делается…
– … Черт! Если бы я знал, что у нее такой цвет, ни за что бы не стал есть…
Хорза слышал голоса остальных. Глубоко вздохнув, он повернулся к Вабслину. Коренастый инженер стоял в ярко освещенной пультовой, мигая отвыкшими от света глазами. Он улыбнулся.
– Класс, – сказал он и обвел взглядом помещение, продолжая кивать. – Класс. Наконец‑то.
– Отлично, Хорза, – сказала Йелсон.
Хорза слышал, как другие выключатели, более крупные, автоматически переходят в рабочий режим, двигаясь где‑то у него под ногами. Пультовая наполнилась гудением, а воздух вокруг них – запахом горящей пыли, похожим на теплый дух проснувшегося животного. В пультовую проникал и свет со станции. Хорза и Вабслин проверили еще несколько приборов и вышли из помещения.
Станция была залита ярким светом. Все сверкало. На серо‑черных стенах отражался свет путевых огней и осветительных панелей на потолке. Поезд Командной системы, впервые представший перед ними во всей красе, заполнял всю станцию – сверкающий металлом монстр, напоминающий громадную андроидную версию рассеченного насекомого.
Йелсон сняла шлем, провела руками по ежику волос и оглянулась, щурясь от яркого бело‑желтого света с потолка.
– Итак, – сказал Унаха‑Клосп, подплывая к Хорзе; его корпус посверкивал в резком свете. – Где же находится то устройство, которое мы ищем? – Он завис рядом с лицом Хорзы. – Детектор вашего скафандра видит его? Он здесь? Мы его нашли?
Хорза отмахнулся от машины.
– Дай мне немного времени, автономник. Мы только‑только добрались. Питание я подал, как обещал, разве нет?
Он прошел мимо Унаха‑Клоспа, за ним последовали Йелсон, которая то и дело оглядывалась, и Вабслин, тоже смотревший во все глаза – главным образом на посверкивавшие бока поезда. Станция заполнилась гудением работающих вхолостую двигателей, шипением вентиляторов и системы циркулирования воздуха. Унаха‑Клосп перевернулся и обратился лицевой частью к Хорзе, оставаясь на уровне его головы.
– Что вы хотите этим сказать? Ведь вам нужно только посмотреть на экран – показывает он Разум или нет.
Автономник приблизился и чуть опустился, заглядывая на кистевой экранчик скафандра Хорзы, но тот от него отмахнулся.
– Тут реактор создает помехи. – Хорза посмотрел на Вабслина. – Но мы сообразим, что делать.
– А ты пока осмотри ремонтную зону, проверь все места, – сказала машине Йелсон. – Займись чем‑нибудь полезным.
– Он просто не работает, да? – сказал Унаха‑Клосп, который не отставал от Хорзы, заглядывая ему в глаза и отступая перед ним. – Этот трехногий фанатик расплющил масс‑детектор, и теперь мы как слепые; все, что мы делали, – впустую, да?
– Нет, – раздраженно ответил Хорза, – не как слепые. Мы его отремонтируем. А теперь как насчет того, чтобы для разнообразия заняться чем‑нибудь полезным?
– Для разнообразия? – повторил Унаха‑Клосп, вкладывая в эти слова немало чувства. – Значит, для разнообразия? Вы забываете, кто спас вас всех в туннеле, когда наш маленький идиранин пошел вразнос?
– Хорошо, автономник, – сказал Хорза, стиснув зубы. – Я тебя уже поблагодарил. А теперь осмотри станцию – может, увидишь что‑нибудь.
– Что‑нибудь вроде Разума, которого вы не можете обнаружить своим разбитым масс‑детектором. А чем вы все собираетесь заниматься, пока я буду осматривать станцию?
– Отдыхать, – сказал Хорза. – И думать.
Он остановился перед Ксоксарле и осмотрел его путы.
– Вот замечательно, – язвительно усмехнулся Унаха‑Клосп. – Много пользы было от вашего думания…
– Черт тебя задери, Унаха‑Клосп! – сказала Йелсон, тяжело вздыхая. – Уходи или оставайся, но только заткнись.
– Понял! Договорились! – Унаха‑Клосп отлетел от них в сторону и взмыл к потолку. – Тогда я пойду и где‑нибудь потеряюсь. Я должен был бы…
Он говорил на лету. Хорза закричал, перекрывая голос автономника:
– Пока ты не улетел: не слышишь никаких сигналов тревоги?
– Что? – резко остановился Унаха‑Клосп.
Вабслин изобразил на лице деланно‑озабоченное выражение и оглядел блестящие от огней стены станции, словно пытаясь услышать те частоты, которые не в силах было различить его ухо.
Унаха‑Клосп помолчал несколько мгновений, потом сказал:
– Нет. Никаких сигналов тревоги. Я ухожу. Проверю другой поезд. Вернусь, когда решу, что вы пришли в более благодушное настроение.
Он развернулся и полетел прочь.
– Доролоу могла бы уловить тревожные сигналы, – пробормотал Авигер, но никто не расслышал его слов.
Вабслин посмотрел на поезд, сверкающий в станционных огнях, – и, подобно поезду, казалось, засветился изнутри.

… что это? это свет? может, мне кажется? может, я умираю? неужели я умираю? неужели я умираю так скоро? я думал, у меня еще есть какое‑то время и я не заслуживаю… свет! это свет! 
Я снова вижу! 

Приклеенное к холодному металлу его собственной засохшей кровью, тело его, искалеченное и умирающее, надтреснуло и повернулось. Он открыл, насколько мог, единственный оставшийся глаз. Слизистая оболочка высохла, и ему пришлось моргнуть несколько раз, чтобы лучше видеть.
Его тело было темной и чужой страной боли, континентом муки.
… Один оставшийся глаз. Одна рука. Ноги нет – как срезало. Одна онемела и парализована, другая сломана (он проверил, чтобы убедиться, пытаясь пошевелить этой конечностью; боль огнем пронзила его, словно молния, вспыхнувшая над темной землей – над его истерзанным телом) и мое лицо… мое лицо… 
Он чувствовал себя как раздавленное насекомое, брошенное детьми после жестоких дневных игр. Они решили, что он мертв, но природа создала его не похожим на них. Несколько дыр в теле – ничего страшного, оторванная конечность… его кровь не фонтанировала, как у них, когда отрывалась нога или рука (он вспомнил видеозапись: как рассекают на части человека), и воин не испытывал шока, у него внутри не было ничего, подобного их жалким, мягким, уязвимым системам. Он получил выстрел в лицо. Но луч или пуля не пробили внутреннюю кератиновую пластину, защищающую мозг, и не повредили его нервы. Точно так же, хотя его глаза были размозжены, другая сторона лица осталась целой, и он все еще мог видеть.
Свет был слишком ярок. Зрение его прояснилось, и он, не шевелясь, смотрел на сводчатый потолок станции.
Он чувствовал, что медленно умирает: внутреннее знание, которого у них опять же не было. Он чувствовал медленное внутреннее кровотечение, ощущал, как растет давление в его груди, как сквозь трещины в кератине медленно выходят жизненные соки. Остатки скафандра должны были ему помочь – но не спасти. Он чувствовал, как медленно выходят из строя его внутренние органы – слишком много дыр в перегородках между системами. Желудок уже никогда не переварит его последнюю еду, а передний легочный мешок (обычно содержавший запас гиперокисленной крови на тот случай, если тело израсходует последнюю энергию) опустошался, его драгоценная жидкость бездарно расходовалась в безнадежном сражении, которое вело его тело против падающего давления крови.
Умираю… я умираю… Какая разница – при свете или в темноте? 
О Великий, о мои павшие товарищи, мои дети, моя подруга… лучше ли вам видно меня в этом чужом сиянии из дальних глубин? 
Меня зовут Квайанорл, о Великий, и… 
Когда он попытался шевельнуть раздробленной ногой, его посетила мысль – ярче, чем боль, ярче, чем безмолвное, неистовое сияние станции.
Они сказали, что направляются на станцию семь.
Это было последнее, что он помнил, если не считать фигуры одного из них, летящего к нему по воздуху. Этот, наверно, и выстрелил ему в лицо; он не помнил, как это случилось, но, видимо, так оно и было… Послали, чтобы добить его. Но он остался жив, и его посетила одна мысль. Воплотить ее было нелегко, даже если он даст ей ход, если сможет двинуться с места, если все получится… нелегко во всех смыслах… Но по крайней мере он будет делать хоть что‑то, как и подобает погибающему воину, что бы с ним ни случилось. Результат будет стоить боли.
Он быстро двинулся с места, чтобы не успеть передумать. Он знал, что времени у него мало (может, он уже опоздал…). Боль пронзила его, как меч.
Из разбитого, окровавленного рта исторгся крик.
Никто его не услышал. Крик эхом разнесся по ярко освещенной станции, потом наступила тишина. Тело его пульсировало от болевой волны, но теперь он почувствовал, что освободился, – кровяная корка, удерживавшая его, сломалась. Он мог двигаться. В этом свете он мог двигаться.
Ксоксарле, если ты все еще жив, то, может, скоро у меня найдется для наших друзей маленький сюрприз… 

– Автономник?
– Что?
– Хорза хочет знать, что ты делаешь. – Йелсон говорила в коммуникатор шлема, глядя на мутатора.
– Обследую поезд – тот, что в ремонтной зоне. Если бы что‑нибудь нашел, непременно сообщил бы. Ну как, детектор на скафандре заработал?
Хорза скорчил гримасу, глядя на шлем на коленях у Йелсон, потом протянул руку и выключил коммуникатор.
– Он прав, да? – сказал сидевший на паллете Авигер. – Твой детектор не работает?
– Да тут реактор поезда мешается. Только и всего. Мы с этим разберемся, – сказал Хорза, но, судя по скептическому выражению на лице старика, ни в чем его не убедил.
Хорза, чувствовавший себя усталым и опустошенным, открыл канистру с питьем. Он испытывал разочарование – хотя питание ему и удалось включить, но Разума он так и не нашел. Он проклинал разбитый масс‑детектор, Ксоксарле и Разум. Он не знал, где находится эта проклятая машина, но был исполнен решимости найти ее. Но сейчас он хотел одного – сесть и расслабиться. Нужно было собраться с мыслями. Он потер голову в том месте, где ушиб ее при столкновении на станции шесть; голова постоянно давала знать о себе, ныла изнутри. Ничего серьезного, но если он не сможет отвлечься от этой боли, то она будет мешать ему и не даст сосредоточиться.
– Ты не считаешь, что нам лучше обыскать поезд? – сказал Вабслин, голодным взглядом окинув сверкающую поверхность корпуса.
Хорза улыбнулся при виде восторженного выражения на лице инженера.
– Ну да, почему бы и нет? – сказал он. – Давай, начинай.
Он кивнул ухмыляющемуся Вабслину, который проглотил последний кусок пищевой плитки и схватил свой шлем.
– Отлично. Идет. Прямо сейчас и начну, – сказал Вабслин и быстро пошел мимо неподвижного Ксоксарле по въездному пандусу и дальше – внутрь поезда.
Бальведа стояла спиной к стене, засунув руки в карманы. Она улыбнулась, глядя, как Вабслин исчезает в чреве поезда.
– Хорза, ты позволишь ему вести эту штуковину? – сказала она.
– Кому‑то придется ее вести, – сказал Хорза. – Если мы хотим найти Разум, нам придется немного поездить.
– Замечательное развлечение, – сказала Бальведа. – Мы могли бы ездить тут кругами до бесконечности.
– Без меня, – сказал Авигер, отворачиваясь от Хорзы и глядя на агента Культуры. – Я возвращаюсь на «ТЧВ». Не собираюсь я искать этот чертов компьютер.
– Хорошая мысль. – Йелсон поглядела на старика. – Мы могли бы сделать тебя кем‑то вроде конвоира и послать наверх вместе с Ксоксарле. Только ты и он.
– Я пойду один, – понизив голос, ответил Авигер, избегая взгляда Йелсон. – Я не боюсь одиночества.

Ксоксарле прислушивался к чужой речи. Такие писклявые, скрипучие голоса. Он снова проверил свои путы. Провод на плечах, бедрах и запястьях на несколько миллиметров врезался в кератин. Он чувствовал туповатую боль, но это можно было пережить. Он потихоньку вгрызался в провод, перетирал его со всей своей силой в тех местах, где тот натянулся сильнее всего: он намеренно истирал роговое вещество, защищавшее тело. Когда его привязывали, он набрал в грудь побольше воздуха и напряг все свои мускулы, что дало ему минимальный простор для движения. Но этого простора требовалось чуть больше, если он хотел получить хоть какую‑то возможность освободиться от пут.
У него не было плана, он не представлял себе, сколько прошло времени, не знал, когда представится возможность, но что еще ему оставалось? Стоять там, как чучело, как пай‑мальчик? А эти ползучие мягкотелые черви тем временем будут почесывать свою тонкую кожу и пытаться найти Разум. Нет, воин не может позволить себе такого, он зашел слишком далеко, видел слишком много смертей…

– Эй! – Вабслин открыл маленькое окошко на верхнем этаже поезда и высунулся из него. – Эти лифты работают! Я поднялся на одном из них! Все действует!
– Ура! – махнула ему Йелсон. – Отлично, Вабслин. Инженер исчез в окне и отправился в путешествие по поезду, проверяя, тестируя, исследуя оборудование и пульты управления.
– Впечатляет, правда? – сказала Бальведа, обращаясь ко всем сразу. – С поправкой на время.
Хорза кивнул, медленно оглядывая поезд. Он сделал последний глоток из контейнера, положил его на паллету и встал.
– Да, впечатляет. Только что‑то им это не очень помогло.

Квайанорл тащился вверх по пандусу.
В атмосфере станции висела пелена дыма, почти неподвижная в застоявшемся воздухе. Правда, в поезде работала вентиляция, и внутри серо‑голубой дымки наблюдалось некоторое движение – в тех местах, где через открытые окна и двери из вагонов выдувало едкий туман. Он замещался воздухом, который засасывали внутрь поезда системы кондиционирования и фильтрации.
Квайанорл тащился через куски и целые фрагменты стены, обломки поезда и даже через части собственного скафандра. Движение давалось ему нелегко и было медленным; к тому же он боялся, что умрет, даже не успев добраться до поезда.
От ног не было никакой пользы. Может быть, ему было бы легче, если бы и две другие оторвало целиком.
Он полз с помощью одной целой руки, хватаясь за кромку пандуса и подтягивая себя изо всех сил.
После каждого движения тело его пронзала мучительная боль. Он рассчитывал, что с каждым подтягиванием боль будет уменьшаться, но этого не происходило; ему казалось, что в те – слишком долгие – секунды, когда он волочил свое переломанное, кровоточащее тело по усыпанному осколками пандусу, вдоль его кромки, все сосуды в организме наполнялись кислотой. Он тряс головой и бормотал что‑то себе под нос. Он чувствовал, как кровь вытекает сквозь трещины в теле, которые слегка залечились, пока он лежал без движения, а теперь снова разошлись. Он чувствовал, как слезы сочатся из единственного глаза, ощущал медленный ток целительной жидкости в том месте, где находился второй глаз, теперь вырванный.
Перед ним сквозь яркий туман светилась дверь; через нее шел слабый воздушный поток, образуя в дыму вихри. Ноги тащились следом за телом, а грудь скафандра пропахала небольшую борозду в обломках на поверхности пандуса. Вновь и вновь он хватался за кромку пандуса, подтягивая себя.
Он старался не кричать – не потому, что боялся быть услышанным, ведь здесь никого не было; всю его жизнь, с того момента, когда он впервые самостоятельно встал на ноги, его учили страдать молча. Он пытался; он помнил, как гнездовой кверл и родительница‑мать учили его не кричать и как ему было стыдно ослушаться их, но иногда у него не получалось. Иногда боль выдавливала из него крик.
На потолке станции горели не все световые панели – часть их была разбита случайными выстрелами. Он видел дыры и царапины в сверкающем корпусе поезда и не мог себе представить, насколько этот поезд поврежден, но остановиться уже не мог. Он должен был продолжать.
Он слышал поезд. Он прислушивался к нему, как охотник – к дикому зверю. Поезд был живым: покалеченным – судя по звуку некоторых двигателей, они были повреждены, – но живым. Умирал не поезд, а он, но он был исполнен решимости сделать все, чтобы поймать этого зверя.

– Что скажешь? – спросил Хорза Вабслина.
Он нашел инженера под одним из вагонов поезда – тот висел вверх ногами, проверяя ходовую часть. Хорза попросил Вабслина взглянуть на маленький прибор в грудной части его скафандра, где и находился масс‑детектор.
– Не знаю, – сказал Вабслин, покачав головой. Щиток его шлема был опущен, и Вабслин с помощью экрана увеличивал изображение детектора. – Он слишком мал. Чтобы его толком обследовать, необходимо взять его на «ТЧВ». У меня с собой нет всех нужных инструментов. Никаких явных повреждений не видно. Может быть, на него воздействуют реакторы.
– Черт! Значит, придется искать, – сказал Хорза. Вабслин закрыл маленькое смотровое окошко на груди его скафандра, откинулся назад и поднял щиток шлема.
– Проблема только в том, – мрачно произнес он, – что если дело в помехах от реактора, то отправляться на поиски Разума в поезде не имеет смысла. Нам нужно воспользоваться транзитной трубой.
– Сначала мы обыщем станцию, – сказал Хорза и встал.
Через окно на другой стороне платформы он видел Йелсон – та стояла, наблюдая за Бальведой, которая ходила взад‑вперед по туннелю. Авигер по‑прежнему сидел на паллете. Ксоксарле стоял, привязанный к опоре въездного пандуса.
– А что, если я поднимусь в кабину машиниста? – спросил Вабслин.
Хорза посмотрел в широкое, открытое лицо инженера.
– Давай, почему нет? Только не пытайся пока сдвинуть его с места.
– Хорошо, – сказал Вабслин со счастливым видом.
– Мутатор, – сказал Ксоксарле Хорзе, спускавшемуся по пандусу.
– Что?
– Провода. Они слишком туго затянуты. Врезаются в меня.
Хорза внимательно осмотрел провода, которыми были обвязаны руки идиранина.
– Вот беда, – сказал он.
– Они врезаются мне в плечи, в ноги и запястья. Если это будет продолжаться, они перетрут мои кровеносные сосуды. Не хотелось бы умирать такой некрасивой смертью. Лучше выстрели мне в голову: это медленное перерезание недостойно воина. Я говорю это тебе только потому, что начинаю верить твоим словам – ты, кажется, в самом деле собираешься доставить меня на флот.
Хорза зашел за спину Ксоксарле, чтобы посмотреть, как провода впиваются в запястья идиранина. Тот говорил правду: провода вошли в него, как забор – в кору дерева. Мутатор нахмурился.
– Я такого никогда не видел, – сказал он неподвижному затылку идиранина. – Ты что это задумал? На самом деле твоя кожа гораздо прочнее.
– Ничего я не задумал, гуманоид, – устало сказал Ксоксарле и тяжело вздохнул. – Тело мое искалечено и пытается восстановиться. Стараясь восстановить поврежденные органы, оно по необходимости становится более податливым, менее жестким. Но если ты мне не веришь, забудь об этом. Только помни, что я тебя предупреждал.
– Я подумаю об этом, – сказал Хорза. – Если станет совсем худо – крикни мне.
Он отступил от опоры, сойдя на пол, и направился к остальным.
– Мне придется подумать об этом, – тихо сказал Ксоксарле. – Воины никогда не «кричат» оттого, что им больно.
– Ну что, – спросила Йелсон у мутатора, – Вабслин там счастлив?
– Ему не терпится сесть на место машиниста, – сказал ей Хорза. – Что делает автономник?
– Обследует другой поезд.
– Ну и пусть, – сказал Хорза. – А мы с тобой давай осмотрим станцию. Авигер, ты как? – Он посмотрел на старика, который маленькой пластмассовой палочкой выковыривал остатки еды между зубов.
– Чего? – спросил Авигер, подозрительно глядя на мутатора.
– Приглядывай за идиранином. Мы тут осмотрим станцию.
Авигер пожал плечами.
– Ладно. Чего уж там. Мне сейчас все равно некуда идти. – Он посмотрел на кончик пластмассовой палочки.

Он вытянул руку, ухватился за кромку пандуса и подтянулся. Он двигался вперед на волне боли. Ухватился за край вагонной двери и снова подтянулся. Соскользнул по обломкам с пандуса на пол вагона.
Переправив все тело внутрь, он решил отдохнуть.
Кровь бурлила у него в голове.
Рука сильно устала и болела. Отдохнуть он решил не из‑за острой, скребущей боли от ранений, хотя она и беспокоила его все больше. Он боялся, что рука откажет ему, что она слишком ослабнет, не сможет ни за что хвататься и тащить его дальше.
По крайней мере, теперь ему предстояло двигаться по горизонтали. Ему оставалось протащить себя через полтора вагона, но наклонов на его пути не было. Он попытался оглянуться, посмотреть назад, оценить пройденное расстояние, но сумел бросить лишь мимолетный взгляд, и голова его тут же упала. На пандусе среди обломков остался кровавый след – словно швабру окунули в алую краску и провели ею по пыльной и захламленной металлической поверхности.
Оглядываться не имело смысла. Его путь лежал только вперед, и времени у него почти не оставалось. Через полчаса, а то и меньше он будет мертв. Он протянул бы дольше, останься он лежать на пандусе, – движение укоротило отмеренный ему срок, ускорило истечение соков, дававших ему силу и жизнь.
Он потащил себя к коридору, который тянулся вдоль вагона.
Две бесполезные, разбитые ноги волочились за ним, оставляя за собой тонкую струйку крови.

– Мутатор!
Хорза нахмурился. Они с Йелсон собирались осмотреть станцию. Идиранин позвал Хорзу, когда тот находился всего в двух шагах от паллеты. Теперь на ней сидел сытый Авигер, направив ружье в сторону Бальведы; агент Культуры продолжала мерить шагами станцию.
– Что, Ксоксарле? – спросил Хорза.
– Эти провода – они скоро перережут меня. Я говорю об этом только потому, что до сего времени ты усиленно старался сохранить мне жизнь. Было бы жаль умереть случайно, по недосмотру. Конечно, если твои дела такие важные, то занимайся ими, прошу тебя.
– Ты хочешь, чтобы я ослабил провода?
– Совсем чуть‑чуть. Понимаешь, в них нет ни капли слабины, и было бы здорово, если бы я мог дышать, не рассекая себя.
– Если ты попытаешься предпринять что‑нибудь и на этот раз, – сказал Хорза идиранину, подходя поближе к нему и направляя ружье ему в лицо, – я отстрелю тебе руки и все три ноги, а то, что останется, привяжу к паллете.
– Твои угрозы и твоя жестокость убеждают меня, гуманоид. Ты явно знаешь, с каким презрением мы относимся к протезам, даже если они – следствие боевых ранений. Я буду вести себя смирно. Ты только ослабь немного провода, как подобает хорошему союзнику.
Хорза чуть ослабил провода в тех местах, где они врезались в тело идиранина. Тот Чуть пошевелился и издал громкий вздох.
– Так гораздо лучше, карлик. Гораздо лучше. Теперь я доживу до того дня, когда возмездие, которого я, по‑твоему, заслуживаю, меня настигнет.
– Можешь не сомневаться, – сказал Хорза, а потом обратился к Авигеру: – Если он тут чего попробует учинить, отстрели ему ноги.
– Слушаюсь, командир, – козырнул Авигер.
– Надеешься наткнуться на Разум? – спросила Хорзу Бальведа, остановившись – руки в карманах – перед ним и Йелсон.
– Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.
– Расхититель могил, – сказала Бальведа с добродушной улыбкой.
Хорза повернулся к Йелсон:
– Скажи Вабслину, что мы уходим. Попроси его, пусть посматривает на платформу и проверяет, чтобы Авигер не уснул.
Йелсон связалась с Вабслином по коммуникатору.
– А ты пойдешь с нами, – сказал Хорза Бальведе. – Не хочу, чтобы ты тут оставалась, когда все оборудование запитано.
– Неужели ты мне не доверяешь, Хорза? – улыбнулась Бальведа.
– Иди вперед и помалкивай, – усталым голосом сказал Хорза, показывая, куда нужно идти. Бальведа пожала плечами и двинулась.
– Зачем брать ее с собой? – спросила Йелсон, догоняя Хорзу.
– Мы в любой момент можем ее связать, – сказал Хорза и посмотрел на Йелсон; та пожала плечами.
– Ну, как знаешь, – сказал она.

Унаха‑Клосп плыл по поезду. Снаружи, за окнами, он видел ремонтную зону со всем ее оборудованием – токарными станками, прессами, сварочными аппаратами, манипуляторами, запасными частями, огромными подъемниками и подвесным мостиком, сверкающим в ярком свете потолочных панелей.
Поезд был довольно любопытен: старая технология давала немало пищи для ума. Здесь было что потрогать, на что посмотреть, но Унаха‑Клосп главным образом был рад возможности побыть немного наедине с самим собой. Люди в таком количестве утомляли его, а больше всего автономника расстраивало отношение к нему мутатора. Он признает только биологические формы! «А я для него – всего лишь машина, – думал Унаха‑Клосп. – Да как он смеет!
Он был рад, что успел среагировать первым там, в туннеле, и, возможно, спас некоторых из них (может, даже этого неблагодарного мутатора), сбив с ног Ксоксарле. Он не хотел себе в этом признаваться, но испытывал гордость, слушая, как Хорза благодарит его. Но отношение человека к нему по большому счету не изменилось: мутатор, возможно, забыл, что произошло, или попытался убедить себя, что это было минутное помешательство машины, простой каприз. Только Унаха‑Клосп знал, что он чувствует, только он сам знал, почему рисковал собой, защищая людей. Или должен был знать, скорбно говорил он себе. Может, не нужно было вмешиваться – пусть идиранин перестрелял бы их всех. Но в тот момент он решил, что это было бы неправильно. «Простофиля», – сказал себе Унаха‑Клосп.
Он двигался сквозь ярко освещенные, гудящие внутренности поезда, словно отсоединившаяся часть механизма.

Вабслин поскреб голову. Он остановился в вагоне реактора на пути в кабину машиниста. Некоторые двери в вагоне не открывались. Наверно, в целях безопасности их снабдили кодовыми замками, которые, видимо, открывались из кабины, из пультовой – или как они там называли помещение в голове поезда, откуда машинист управлял им. Он выглянул в окно, вспомнив, что приказал ему Хорза.
Авигер сидел на паллете, нацелив ружье на идиранина, который неподвижно стоял, привязанный к опоре. Вабслин отвернулся, снова попытался открыть дверь, ведущую в зону реактора, и покачал головой.

Пальцы, рука уставали все больше и больше. Над ним были ряды сидений, обращенных к черным мониторам. Он волочил себя вперед, хватаясь за вделанные в пол ножки стульев, и был уже почти в коридоре, ведущем в первый вагон.
Он не знал, как проделает этот путь. За что там можно хвататься? Но пока беспокоиться об этом не имело смысла. Он ухватился за ножку очередного стула и подтащил себя еще немного вперед.

С балкона, выходящего на ремонтную зону, им был виден передний поезд – тот, в котором находился автономник. В ремонтной зоне – чуть ниже уровня станции, – в продольной нише дальней стены стоял сверкающий поезд. Он был похож на длинный, тонкий космический корабль, а черная порода вокруг него напоминала беззвездное небо.
Йелсон, нахмурившись, смотрела в спину агента Культуры.
– Что‑то слишком она послушна, Хорза, – сказала Йелсон так, чтобы Бальведа не услышала ее.
– Меня это устраивает, – сказал Хорза. – Чем послушнее, тем лучше.
Йелсон чуть качнула головой, не спуская глаз со стоявшей впереди женщины.
– Нет, она водит нас за нос. До этого момента ей было все равно. Она знала, что может себе позволить оставаться безучастным наблюдателем. У нее в кармане карта, которую она разыграет в нужный момент, а пока она отдыхает.
– У тебя богатое воображение, – сказал ей Хорза. – Гормоны берут над тобой верх, ты становишься подозрительной, и у тебя открывается ясновидение.
Она перевела взгляд с женщины на мутатора, не переставая при этом хмуриться. Глаза ее сузились.
– Что? 
Хорза протянул к ней свободную руку.
– Шутка, – улыбнулся он. Йелсон осталась при своем.
– Что‑то у нее на уме есть. Я тебе точно говорю, – сказала она, кивая самой себе. – Я это чувствую.

Квайанорл протащил себя по соединительному коридору. Он распахнул дверь, ведущую в вагон, и медленно пополз по полу.
Он уже начал забывать, для чего делает это. Он знал, что ему нужно торопиться, двигаться, ползти вперед, но точно вспомнить для чего, он уже не мог. Этот поезд был каким‑то пыточным лабиринтом, созданным, чтобы причинять ему боль.
Я тащу себя к своей смерти. Почему‑то, даже когда я дохожу до конца и уже не могу ползти дальше, я продолжаю двигаться. Я помню, как думал об этом раньше, но о чем я думал? Умираю ли я, когда добираюсь до кабины машиниста и продолжаю мое путешествие по другую сторону, в смерти? Об этом я думал или нет? 
Я как крохотное дитя, ползущее по полу… Приди ко мне, малыш, говорит поезд. 
Мы искали что‑то, но я не могу точно… вспомнить… что… 

Они обыскали громадную пещеру, потом по ступенькам поднялись на балкон, откуда можно было пройти в жилой отсек станции и на склад.
Бальведа стояла у края широкого балкона, идущего вдоль стены пещеры, посредине между полом и потолком. Йелсон уставилась на агента Культуры, а Хорза открыл дверь в жилой отсек. Бальведа осматривала широкую пещеру, держась своими тонкими руками за перила. Верхняя рейка перил проходила вровень с плечами Бальведы – на уровне талии строителей Командной системы.
Рядом с тем местом, где стояла Бальведа, поперек пещеры шли длинные мостки, подвешенные к потолку на проводах и ведущие к балкону на противоположной стене, где в породу уходил узкий, ярко освещенный туннель. Бальведа смотрела вдоль узких мостков на далекое устье туннеля.
Йелсон спрашивала себя, уж не собирается ли агент Культуры припустить по мосткам, хотя и знала – нет, не собирается, и поэтому она спрашивала себя: может быть, ей самой, Йелсон, хочется, чтобы Бальведа попыталась сделать это? Тогда она могла бы пристрелить ее и сбросить этот груз с плеч.
Бальведа отвернулась от мостков, а Хорза распахнул дверь в жилой отсек.

Ксоксарле повел плечами. Провода чуть сдвинулись, скользя, кольца их приблизились друг к другу.
У гуманоида, оставленного охранять его, был усталый, чуть ли не сонный вид, но Ксоксарле не рассчитывал, что остальные будут отсутствовать долго. Он не мог себе позволить сейчас слишком многого, опасаясь, что мутатор вернется и заметит, что провода сместились. Как бы то ни было, хотя все складывалось не самым удачным образом, оставался неплохой шанс на то, что гуманоиды не смогут найти предположительно разумный компьютер, который они все ищут. В этом случае, видимо, наилучшим образом действия будет бездействие. Он позволит этим карликам доставить его на их корабль. Возможно, тот, кого зовут Хорзой, рассчитывает получить за него выкуп – Ксорксале пришел к выводу, что именно поэтому его до сих пор не убили.
Флот может заплатить за возвращение воина, хотя в семье Ксорксале подобные действия и были официально запрещены, к тому же семья была небогатой. Он не мог решить, хочет ли жить – и, возможно, искупить позор своего пленения и выкупа будущими подвигами, – или же ему следует предпринять все для своего освобождения и, может быть, погибнуть. Больше всего его привлекало действие. Таково было кредо воина: если сомневаешься – делай.
Старик встал с паллеты и обошел идиранина кругом. Он подошел достаточно близко и мог оттуда довольно тщательно осмотреть провода, но бросил на них лишь беглый взгляд. Ксоксарле бросил взгляд на лазерное ружье гуманоида. Его громадные руки, связанные за спиной, непроизвольно сжались в кулаки.

Вабслин, идя по гудящему поезду, добрался до кабины машиниста, снял шлем и положил на пульт управления, предварительно убедившись, что тот не касается никаких кнопок – лишь закрывает собой неосвещенные панельки. Он как зачарованный стоял посреди кабины, оглядывая ее широко открытыми глазами.
Поезд гудел под его ногами. Циферблаты, измерительные приборы, экраны и панели свидетельствовали о готовности поезда. Вабслин обвел взглядом пульт управления перед двумя громадными сиденьями. Над пультом нависало армированное стекло, образовывавшее часть заостренного передка. Туннель перед поездом был темен, только на боковой стене горело несколько тусклых огоньков.
В пятидесяти метрах впереди сложная система стрелок разводила пути по двум туннелям. Один из путей шел строго вперед, и на нем стоял другой поезд – Вабслин видел его хвост; другой уходил в сторону и, минуя ремонтную зону, направлялся к следующей станции.
Протянув руку, Вабслин прикоснулся к стеклу над пультом управления и ощутил его холодную, ровную поверхность. Он усмехнулся себе под нос. Прозрачное стекло – не экран. Стекло ему нравилось больше. В распоряжении создателей этой системы были голографические экраны, сверхпроводники и магнитная левитация (они пользовались всем этим в транзитных трубах), но в важных узлах управления они не стыдились использовать пусть более примитивную, но зато более стойкую и надежную технологию. Итак, у локомотива было армированное стекло, а двигался поезд по металлическим рельсам. Вабслин медленно потер руки, оглядывая многочисленные приборы на пульте управления. – Класс, – выдохнул он.
Интересно, подумал он, удастся ли ему выяснить, как открываются двери в вагоне‑реакторе?

Квайанорл добрался до кабины машиниста.
Она была целехонька. С пола он видел лишь вделанные в пол ножки кресел, нависающий над ним пульт управления и яркие лампы в потолке. Мучаясь от боли и бормоча что‑то себе под нос, он подтащил себя чуть дальше, пытаясь вспомнить, зачем он проделал весь этот путь.
Он уронил лицо на холодный пол кабины. Поезд гудел под ним, вибрировал под его лицом. Поезд был еще жив, поврежден и, как и он, безнадежен, но все еще жив. Он собирался что‑то сделать, он помнил это, но память уже отказывала ему. Он чуть не заплакал от разочарования, но, похоже, у него не осталось сил даже на слезы.
«Что я собирался сделать? – спрашивал он себя под гул поезда. – Я хотел… хотел… Что?»

Унаха‑Клосп осмотрел вагон с реактором. Большая его часть сначала казалась недоступной, но автономник нашел способ проникнуть туда по кабельному каналу.
Он прошелся по длинному вагону, отмечая про себя, как работает система: опущенные абсорбирующие отражатели предотвращали разогрев стержней; специальный экран защищал уязвимые человеческие тела от излучения отработанного урана; трубы теплообменника отводили тепло на небольшие котлы, пар из котлов вращал генераторы, а произведенная ими энергия вращала колеса. Все очень примитивно, подумал Унаха‑Клосп. Сложно и примитивно одновременно. Столько возможностей для аварии, невзирая на все системы безопасности.
По крайней мере, если ему и людям придется отправиться в путь на этих архаичных ядерно‑паро‑электрических локомотивах, они будут использовать питание от основной системы. Автономник вдруг обнаружил, что он согласен с мутатором: идиране, видимо, сошли с ума, пытаясь запустить весь этот древний хлам.

– Они что – спали в этих штуковинах?
Йелсон рассматривала гамаки. Она, Хорза и Бальведа стояли в дверях большой пещеры, служившей спальней для давно уже мертвых людей – работников Командной системы. Бальведа проверила один из гамаков. Они напоминали обычные и были подвешены на шестах, торчащих из потолка. В помещении их было около сотни – настоящие рыболовные сети, вывешенные на просушку.
– Видимо, им было удобно спать в таких, – сказал Хорза. Он огляделся – Разуму здесь негде было укрыться. – Идем. Бальведа, вперед.
Бальведа отошла от чуть покачивающегося гамака, спрашивая себя – нет ли здесь где‑нибудь действующих ванн или душевых кабин.

Он приподнялся к консоли, подтянулся изо всех сил, и голова его оказалась на сиденье. Чтобы забраться туда, он пользовался не только своей слабеющей рукой, которую пронзала боль, но и шейными мускулами. Он оттолкнулся, разворачивая свое туловище, и чуть не вскрикнув, когда одна из ног зацепилась за что‑то под сиденьем и он едва не свалился на пол. Наконец он все же оказался на сиденье.
Он оглядел напичканный приборами пульт управления, посмотрел сквозь бронированное стекло в широкий туннель перед заостренным передком локомотива. На черных стенах виднелись огни; стальные рельсы, извиваясь по‑змеиному, терялись вдали.
Квайанорл осмотрел это спокойное, безмолвное пространство, испытывая злорадное и радостное чувство маленькой победы; он только что вспомнил, зачем проделал весь этот путь.

– Ничего? – спросила Йелсон.
Они находились в пультовой, откуда можно было управлять всем комплексом станции. Хорза включил несколько экранов, проверил показания приборов и теперь сидел перед консолью, с помощью дистанционно управляемых камер обследуя коридоры, помещения, шахты и ниши. Бальведа устроилась на другом высоченном сиденье и была похожа на ребенка, усевшегося во взрослое кресло.
– Ничего, – ответил Хорза. – Станция проверяет все помещения, и если только Разум не засел в одном из поездов, то здесь его нет.
Он перешел к камерам других станций, переключаясь в восходящем порядке их номеров. На станции пять он задержался, разглядывая через камеру на потолке тела четырех меджелей и остатки примитивного броневика, сооруженного Разумом, потом перешел к потолочной камере на станции шесть.

Они меня еще не нашли. Я их толком и не слышу. Все, что я слышу, это их шажки. Я знаю, что они здесь, но не могу сказать, что они делают. Удается ли мне обманывать их? Я засек масс‑детектор, но его сигнал исчез. Есть еще один, у них, но он плохо работает – может, как я и надеялся, мне удалось его провести с помощью поезда. Вот ведь ирония судьбы. 
Они, возможно, взяли в плен идиранина. Я слышал рядом с их шагами совсем другую поступь. Все ли они идут пешком или некоторые двигаются на антигравитационниках? Как они сюда добрались? Может быть, это мутаторы с поверхности? 
Я бы отдал половину емкости моей памяти за еще одного дистанционного автономника. Я укрыт, но я в ловушке. Я плохо вижу и плохо слышу. Единственное, что я могу, – это чувствовать. Мне это не нравится. Очень хочется знать, что происходит. 

Квайанорл уставился на пульт управления перед собой. Еще до прибытия этих гуманоидов они успели разобраться со многими функциями. Теперь он должен постараться вспомнить все это. С чего начинать? Он протянул руку, качнувшись в неудобном, рассчитанном совсем на другую фигуру кресле, повернул несколько выключателей. Замигали огни. Он услышал щелчки.
Как трудно вспомнить. Он коснулся рукояток и других переключателей, нажал несколько кнопок. Показания на табло и циферблатах изменились. Экраны замигали, на счетчиках замелькали цифры. Раздались тоненькие писки. Ему казалось, что он все делает правильно, но полной уверенности не было.
До некоторых из кнопок и рукояток было не дотянуться, так что ему приходилось затаскивать себя на пульт, стараясь при этом не задеть другие органы управления, потом слезать назад на кресло.
Теперь он почувствовал, как ожил локомотив, услышал его шум. Двигатели заработали, воздух зашипел, громкоговорители издавали «бип‑бип» и потрескивали.
Так. Что‑то ему уже удалось. Поезд еще не двигался, но он своими действиями понемногу приближал момент старта.
Зрение его слабело.
Он тряхнул головой, моргнул, но лучше видно не стало. Все теперь виделось ему в сером свете, и приходилось напрягаться, чтобы разглядеть экраны и органы управления. Уходящие в черноту огни на стенах туннеля, казалось, начали тускнеть. Можно было подумать, что начались проблемы с электричеством, но он знал, что это не так. Голова раскалывалась; боль шла изнутри. Может быть, причиной была его сидячая поза – кровь не поступала в сосуды.
Он чувствовал, что стремительно умирает; теперь нужно было действовать еще быстрее. Он нажал на несколько кнопок, передвинул несколько рукояток. Поезд должен был бы тронуться, зашевелиться, но он стоял на месте.
Что еще оставалось сделать? Он повернул голову, осматривая ту часть кабины, которую не видел из‑за отсутствующего глаза. Там мигали панели. Конечно же! Он забыл про двери. Он нажал нужные кнопки и услышал лязг, шум скольжения. Большинство панелей погасли. Но не все. Вероятно, некоторые из дверей заклинило. Он нажал кнопку, отключающую систему безопасности, – теперь погасли все панели.
Он попробовал еще раз.
Медленно, словно зверь, потягивающийся после обретения свободы, поезд Командной системы шевельнулся всеми тремястами метров, вагоны чуть придвинулись друг к другу, выбирая зазор, готовясь к старту.
Квайанорл ощутил едва заметное движение, и ему захотелось рассмеяться. Машина работала. Может, он потратил слишком много времени, может, было уже поздно, но, по крайней мере, он сделал то, что решил, преодолел всё, несмотря на боль. Он подчинил себе длинное серебристое животное, и, если ему повезет еще хоть немного, он преподнесет этим гуманоидам маленький сюрприз. И покажет Животному Барьера, что он думает об их драгоценном памятнике.
Нервничая, с опаской: вдруг что‑то не получится после стольких усилий, совершенных в агонии, – он взялся за рукоятку, которая, как решили они с Ксоксарле, подавала питание на основные двигатели колес, и перевел ее в крайнее положение – «старт». Поезд задрожал, застонал… и не двинулся с места.
Единственный его глаз, видевший все в сером свете, начал плакать, утопать в слезах.
Поезд дернулся, сзади донесся металлический лязг. Его чуть не выбросило из сиденья – пришлось ухватиться за край кресла; потом он наклонился вперед и перевел рукоятку хода в положение «выключено». Рев в голове нарастал, его трясло от изнеможения и возбуждения. Он перевел рукоятку обратно.
Одна из дверей была заблокирована всевозможными обломками. Под вагоном реактора висел сварочный аппарат. Куски металла, выдранные из корпуса поезда, торчали, как волоски на меховой одежде неряхи. На путях у обоих мостиков лежал металлический хлам. Пандус, в котором был зажат Ксоксарле, вонзился в боковину вагона, когда идиранин освободился.
Со стонами и кряхтением, словно его попытки двинуться с места были не менее мучительными, чем у Квайанорла, поезд снова дернулся вперед. Он продвинулся на пол‑оборота колеса и снова остановился: заклиненный пандус уперся в мостик. Двигатели локомотива издали жалобный вопль. В кабине машиниста завыли тревожные сирены, но звук был слишком высок – почти не слышен для идиранина. Замигали счетчики, стрелки циферблатов переместились в зону «опасно», экраны заполнились информацией.
Пандус стал выдираться из поезда, прорезая неровную борозду в стенке вагона, который начал медленно и с трудом двигаться вперед.
Квайанорл видел, как надвигается на него устье туннеля.
Пути у переднего мостика тоже были завалены. Сварочный аппарат под вагоном реактора тащился вместе с поездом по ровному полу, пока не оказался у края смотровой ямы: тут его заклинило, сломало, и осколки полетели на дно ямы. Поезд медленно шел вперед.
Пандус, столкнувшись с опорой заднего мостика, со скрежетом обрушился, вырывая алюминиевые ребра и стальные трубы, рассекая алюминиевую и пластиковую обшивку вагона. Один из углов пандуса оказался на путях под поездом. Колеса, встретив это препятствие, стали вращаться медленнее, сцепка между вагонами натянулась, но набиравшая силу инерция движения понемногу преодолела это препятствие. Пандус покоробился, его внутренности сжались; колеса, перекатившись через него, грохнулись о рельсы по другую сторону и продолжили движение. Следующая колесная пара перекатила через спрессованный металл, уже почти не замедлив хода поезда.
Квайанорл откинулся к спинке. Туннель надвинулся на поезд и словно поглотил его, станция медленно исчезла из вида. Темные стены по обеим сторонам от кабины неторопливо уплывали назад. Поезд все еще содрогался, но медленно набирал скорость. Ряд ударов и толчков сообщил Квайанорлу о том, что вагоны за локомотивом не катятся, а тащатся через обломки по сверкающим рельсам, мимо обрушившихся мостиков – прочь с искалеченной станции.
Первый вагон покинул станцию со скоростью пешехода, следующий – чуть быстрее, вагон реактора – трусцой, а последний уже бегом.
Висевший в воздухе дым потянулся вслед за уходящим поездом, но потом вернулся и поднялся к потолку.

… Камера на станции шесть (где произошло столкновение, где погибли Доролоу и Нейсин и где был оставлен второй идиранин, принятый за мертвого) не действовала. Хорза несколько раз попробовал дернуть выключатель, но экран не включался. Замигал индикатор, указывающий на повреждение в системе. Хорза быстро проверил, что делается на других станциях, и выключил экран.
– Ну, похоже, все в порядке. – Он встал. – А теперь назад в поезд.
Йелсон известила Вабслина и автономника, Бальведа соскользнула с высокого кресла, и все, с агентом Культуры впереди, вышли из пультовой.
Они покинули помещение, а монитор питания (один из первых, включенных Хорзой) начал регистрировать сильную утечку энергии в локомотивной цепи: это указывало, что где‑то в туннелях Командной системы движется поезд.

13
КОМАНДНАЯ СИСТЕМА: ТЕРМИНАЛ

– Уж слишком мы склонны делать скидку для себя на всякие обстоятельства. Я помню одну расу, которая ополчилась против нас… ох, давно это случилось, меня тогда и в помине не было. Считалось, что галактика принадлежит им, и они оправдывали эту ересь своей богохульственной верой, своим заблуждением относительно мироздания. Они были водными существами, их мозг и главные органы размещались в большом центральном коконе, из которого выступали несколько больших рук или щупалец. Эти щупальца были толстыми у тела, тонкими на концах и по всей поверхности оснащены присосками. Они полагали, что их водный бог сотворил галактику по их подобию… Понимаешь? Они считали, что поскольку физически напоминают ту громадную линзу, которая является домом для всех нас – и дошли даже до того, что сравнивали свои щупальца‑присоски с шаровыми скоплениями, – то она и принадлежит им. Несмотря на весь идиотизм этой языческой веры, они процветали и были сильны. Что уж говорить – они были достойными противниками.
– Гм‑м‑м, – произнес Авигер, не поднимая головы. – Ну и как же они назывались? – спросил он.
– Гм‑м, – прогремел Ксоксарле. – Их звали… – Идиранин задумался… – Кажется, их звали… фанчи.
– Никогда о таких не слышал, – сказал Авигер.
– Да и откуда ты мог о них слышать, – пробурчал Ксоксарле. – Мы их уничтожили.

Йелсон смотрела на Хорзу, который разглядывал что‑то на полу у двери, ведущей назад на станцию. Не сводя с него взгляда, она спросила:
– Что ты там нашел?
Хорза покачал головой, поднял что‑то с полу, замер.
– Я думаю, это насекомое, – недоуменно протянул он.
– Ух ты, – сказала Йелсон без всякого интереса. Бальведа подошла к Хорзе – посмотреть, что он там нашел, Йелсон продолжала держать ее под прицелом. Хорза покачал головой, глядя на ползущее по полу насекомое.
– Что это за чертовщина? – сказал он. Йелсон нахмурилась, услышав его слова, – паническая нотка в его голосе вызвала у нее беспокойство.
– Может, это мы принесли его сюда на себе? – сказала Бальведа, поднимаясь. – Подвезли на паллете или на чьем‑нибудь костюме. Наверняка.
Хорза изо всей силы опустил кулак на крохотное существо и раздавил его, впечатав в темную породу. Бальведа удивленно посмотрела на мутатора. Хорза уставился на пятно, оставшееся на полу, протер свою перчатку, потом поднял извиняющийся взгляд.
– Прошу прощения, – явно смущаясь, сказал он Бальведе. ‑… Вспомнил об этой мухе на «Целях изобретений»… Помнишь – она оказалась одним из твоих ручных зверьков?
Он встал и быстрым шагом направился на станцию. Бальведа кивнула, глядя на маленькое пятно на полу.
– Что ж, – сказала она, выгнув бровь, – это был один из способов доказать его невинность.
Ксоксарле увидел, как три гуманоида – два из них женского пола – возвращаются на станцию.
– Ну что, карлик, ничего? – спросил он.
– Очень много чего, командир отделения, – ответил Хорза, подходя к Ксоксарле и проверяя провода.
Ксоксарле усмехнулся.
– Они все еще слишком туги, союзничек.
– Ай‑ай, – сказал Хорза. – Выпусти из себя побольше воздуха.
– Ха‑ха, – рассмеялся Ксоксарле, подумав, что гуманоид мог догадаться о его хитростях. Но тот отвернулся и сказал старику‑часовому:
– Авигер, мы идем в поезд. А ты составишь компанию нашему другу. Постарайся не уснуть.
– Уснешь тут – он все время чего‑то бормочет, – проворчал старик.
Хорза, Йелсон и Бальведа вошли в поезд. Ксоксарле продолжил свой монолог.
В одном из отделений поезда имелись подсвеченные экраны‑карты, на которых можно было увидеть, как выглядел Мир Шкара во время строительства Командной системы, – города и государства на континентах, цели в одном из государств на одном из континентов, ракетные шахты, воздушные базы и военно‑морские порты, принадлежащие создателям Системы в другом государстве на другом континенте.
Были показаны и две ледяные шапки, но вся остальная часть планеты представляла собой степи, саванны, пустыни, леса и джунгли. Бальведа захотела остаться и посмотреть на карты, но Хорза потащил ее дальше – в другую дверь, в направлении головы поезда. Выходя, он выключил подсветку за экранами‑картами, и ярко‑синие океаны, зеленые, желтые, коричневые и оранжевые лоскуты земли, синие реки, красные города, а также ниточки коммуникаций медленно погрузились в серую темноту.
Ой‑ой. 
В поезде есть еще кто‑то. Кажется, трое. Идут сзади. Что теперь? 

Ксоксарле вдыхал и выдыхал воздух, разминал мускулы, и провода соскальзывали по кератиновым пластинам. Он прекратил делать это, когда старик подошел поближе и посмотрел на него.
– Тебя зовут Авигер, так?
– Так меня называют, – ответил старик.
Он стоял, разглядывая идиранина: ступни Ксоксарле с их тремя плитообразными пальцами, затем округлые лодыжки, пухлые коленные чашечки, массивный таз, плоская грудь и, наконец, громадная седловидная голова с широким лицом, наклоненным и взирающим на человека внизу.
– Боишься, что я сбегу? – прогремел Ксоксарле. Авигер пожал плечами и покрепче сжал ружье.
– Какая мне разница? – сказал он. – Я тоже пленник. Этот сумасшедший всех нас завел сюда. Я хочу вернуться. Это не моя война.
– Очень разумный подход, – сказал Ксоксарле. – Мне бы хотелось, чтобы побольше гуманоидов понимали, что – их, а что – не их. Особенно когда речь идет о войнах.
– Эй, я так думаю, что твои одноплеменники ничуть не лучше.
– Скажем так: они другие.
– Можешь говорить что хочешь. – Авигер снова оглядел тело идиранина и, обращаясь к груди Ксоксарле, сказал: – Мне бы хотелось, чтобы каждый занимался своими делами. Но я не вижу никаких перемен. Все это закончится слезами.
– Я думаю, ты здесь совсем не на своем месте, Авигер. – Ксоксарле медленно, с умным видом кивнул.
Авигер, не поднимая глаз, пожал плечами.
– Я думаю, никто из нас здесь не на своем месте.
– Отважные всегда на своем месте там, где они решают быть. – В голосе идиранина послышалась резкая нотка.
Авигер посмотрел вверх, на широкое темное лицо.
– Если ты так считаешь – твое дело.
Он отвернулся и пошел к паллете. Ксоксарле смотрел на него и быстро подергивал грудью, напрягая и расслабляя мускулы. Провода сползли еще ниже; он почувствовал, как путы на одном запястье чуть ослабли.

Вагоны набирали скорость. Он смутно видел органы управления и экраны перед собой, а потому перевел взгляд на огни, светившие со стен туннеля. Поначалу они двигались мимо боковых окон широкой кабины машиниста не спеша – скорость их движения даже уступала частоте его дыхания.
Теперь за каждый дыхательный цикл пробегали два или три огня. Поезд легонько вдавливал его в кресло, к спинке сиденья, приковывая к ней. Кровь – немного, совсем капелька – высохла под ним, приклеила его к сиденью. Он чувствовал, что его путь определен. Ему оставалось только одно. Он пробежал взглядом по консоли, проклиная темноту, собирающуюся за его глазом.
Прежде чем он нашел прерыватель цепи системы, предотвращающей столкновения, ему удалось найти выключатель прожекторов. Это было как подарок от Господа: когда включились передние огни локомотива, туннель впереди замелькал яркими отблесками. Сверкали две колеи; вдалеке он видел новые тени и отражения, там, где в стены были врезаны трубы входа в пешеходные туннели и взрывостойкие двери, чуть выступавшие из черных скальных стен.
Зрение продолжало ухудшаться, но теперь он чувствовал себя немного лучше, потому что мог видеть то, что снаружи. Поначалу, опережая события, он было заволновался – заволновался теоретически: вдруг прожектора заблаговременно предупредят их, если ему повезет настолько, что гуманоиды все еще будут на станции. Но что с прожекторами, что без них – разницы было мало. Воздух, проталкиваемый вперед локомотивом, и без того очень скоро их предупредит. Он приподнял панель около рукоятки скорости и вгляделся в нее.
В голове было легко, но тело леденело. Он посмотрел на прерыватель цепи, потом нагнулся, чтобы прочно усесться между спинкой сиденья (при этом под ним разорвалась засохшая корка крови, и кровотечение снова открылось) и краем консоли. Он уперся лицом в рукоятку скорости, потом ухватился за рукоятку системы автоматического торможения. Он сделал так, чтобы рука лежала на ней, не соскальзывая.
Единственный его глаз находился достаточно высоко над консолью и мог видеть туннель впереди. Огни на стенах теперь мелькали быстрее. Поезд слегка покачивался, убаюкивая его. Рев в ушах стихал, и одновременно темнело в глазу, одновременно убегала назад и исчезала из вида станция, одновременно по обе стороны кабины бежал казавшийся устойчивым и медленно ускоряющийся поток огней.
2Он понятия не имел, сколько ему предстоит проехать. Он начал путь, он сделал все, что мог. И теперь – наконец‑то – большего просить у него уже невозможно.
Он закрыл глаз, чтобы немного отдохнуть.
Поезд покачивал его.

– Здорово, – усмехнулся Вабслин, когда Хорза, Йелсон и Бальведа вошли в кабину. – Локомотив готов. Все системы работают!
– Смотри не намочи штаны от радости, – предупредила Йелсон, глядя на Бальведу, садившуюся в одно из кресел, потом села сама. – Возможно, нам придется воспользоваться транзитной трубой, чтобы развернуться назад.
Хорза нажал несколько кнопок, глядя на показания приборов. Похоже, Вабслин был прав: хоть сейчас трогайся в путь.
– Где этот чертов автономник? – спросил Хорза у Йелсон.
– Автономник! Унаха‑Клосп! – позвала Йелсон через микрофон шлема.
– Что еще? – раздался голос Унаха‑Клоспа.
– Где ты?
– Разглядываю коллекцию древних самодвижущихся экипажей. Знаете, я даже думаю, что эти поезда, может быть, старше вашего корабля.
– Скажи ему, пусть поторопится сюда, – сказал Хорза и посмотрел на Вабслина: – Ты проверил весь поезд?
Йелсон приказала автономнику вернуться, а Вабслин утвердительно кивнул:
– Всё, кроме вагона реактора. Не смог туда войти. Как открываются его двери?
Хорза оглядел пульт, вспоминая расположение органов управления.
– Вот этим. – Он указал на ряд кнопок и световых панелей со стороны Вабслина.
Инженер уставился на них.

Приказано вернуться. Требуют возвращения. Словно он раб, один из идиранских меджелей, словно он машина. Ничего, пусть подождут.
Унаха‑Клосп тоже нашел экраны с картами – они были в поезде, стоявшем в туннеле. Он проплыл в воздухе перед раскрашенными просторами на подсвеченном сзади пластике. С помощью своих полей‑манипуляторов он нажал на несколько кнопок, включил маленькие ряды огней, обозначавших цели по обе стороны – крупные города и военные базы.
Все это теперь превратилось в прах, вся эта драгоценная гуманоидная цивилизация, все раздавлено ледником или унесено ветрами, потоками, дождями и вмерзло в лед – всё. Остался только этот дурацкий лабиринт‑мавзолей.
Вот оно, ваше человечество, или как вы его там называете, подумал Унаха‑Клосп. От этих остались одни машины. Но станет ли это уроком для других? Увидят ли они все это так, как он? Замерзшую каменную глыбу, ничего больше. Как же – жди!
Унаха‑Клосп не стал выключать экраны и выплыл из поезда – назад в туннель, в сторону станции. В туннелях теперь горел яркий свет, однако теплее не стало, и Унаха‑Клоспу казалось, будто в желто‑белом свете, струящемся с потолка и стен, есть какое‑то открывшееся только сейчас бездушие. Это был свет анатомического театра, свет операционной.
Машина поплыла по туннелю, думая о том, что собор темноты стал сверкающей ареной, плавильным тигелем.
Ксоксарле находился на платформе, по‑прежнему привязанный к опоре мостика. Унаха‑Клоспу не понравилось, как идиранин посмотрел на него, когда он выплыл из туннеля. Лицо Ксоксарле было практически непроницаемым, если только оно вообще могло что‑то выражать; но было в идиранине что‑то, не понравившееся Унаха‑Клоспу, – ему показалось, что Ксоксарле с его появлением прекратил двигаться или делать что‑то тайком.
Из устья туннеля автономник увидел Авигера – тот посмотрел на него с паллеты, потом снова отвернулся, не потрудившись махнуть ему рукой.
Мутатор, Вабслин и две женщины находились в кабине локомотива. Унаха‑Клосп увидел их и двинулся к пандусу и ближайшей двери, но, добравшись до нее, остановился. Он ощутил слабое движение воздуха – едва заметное, но все же движение, и он его чувствовал.
Очевидно, теперь, когда было включено питание, какие‑то автоматические системы подавали больше свежего воздуха с поверхности или через фильтрующие системы.
Унаха‑Клосп вплыл в поезд.
– Противная маленькая машина, – сказал Ксоксарле Авигеру.
Старик неопределенно кивнул. Ксоксарле обратил внимание, что старик почти не смотрит на него, когда он, Ксоксарле, с ним разговаривает. Звук его голоса словно успокаивал старика, убеждал: я, мол, здесь, надежно привязан, никуда не делся и все так же обездвижен. С другой стороны, разговаривая, Ксоксарле двигал головой, чтобы посмотреть на Авигера, время от времени поводил плечами, похохатывал и таким образом получал повод пошевелиться, а значит, еще немного ослабить провода. Поэтому он говорил; ему повезет, если остальные пробудут в поезде еще сколько‑то времени, – тогда он получит шанс на спасение.
Они у него попляшут, если ему удастся пробраться в туннели. Да еще с ружьем.

– Они должны быть отперты, – утверждал Хорза; судя по показаниям приборов на консоли перед ним и Вабслином, двери вагона‑реактора вообще никто не запирал. – Ты уверен, что правильно пытался их открыть? – посмотрел он на инженера.
– Конечно уверен, – обиженно сказал Вабслин. – Я прекрасно знаю, как работают различные запоры. Я пытался провернуть храповик, отогнуть фиксатор… ну, хорошо, моя рука – не идеальный инструмент, но дверь все равно должна была открыться.
– Может, что‑то вышло из строя, – сказал Хорза. Он выпрямился и посмотрел вдоль состава, словно пытаясь увидеть что‑то сквозь сотни метров металла и пластика между ним и вагоном‑реактором.
– Гм‑м‑м. Места там маловато, чтобы Разум мог спрятаться, верно?
Вабслин оторвал взгляд от панели.
– Может, конечно, и маловато…
– А вот и я, – брюзгливо объявил Унаха‑Клосп, вплывая через дверь в кабину. – Что еще вы от меня хотите?
– Что‑то ты не очень торопился, осматривая тот, другой поезд, – заметил Хорза, глядя на машину.
– Просто я осматривал его внимательно. Внимательнее, чем вы, если только слух не обманул меня и я верно понял, о чем вы говорили. Где может быть достаточно места, чтобы Разум мог спрятаться?
– В вагоне реактора, – сказал Вабслин. – Мне там было никак не открыть некоторые двери. Хорза говорит, что, судя по приборам, они должны быть открыты.
– Хотите, чтобы я отправился туда и посмотрел? – Унаха‑Клосп повернулся к Хорзе.
Мутатор кивнул.
– Если тебя не затруднит, – ровным голосом сказал он.
– Ни в коем случае, – весело ответил Унаха‑Клосп, удаляясь через дверь, в которую вошел. – Мне уже начинает нравиться, когда мной помыкают. Предоставьте это мне. – Он исчез за, дверью, направляясь через передний вагон к реактору.
Бальведа посмотрела сквозь армированное стекло на задний вагон стоящего впереди поезда – того, который обследовал автономник.
– Если Разум прячется там, почему его не показывает твой детектор? Может, его сбивает с толку реактор? – Она медленно повернула голову к мутатору.
– Кто знает? – сказал Хорза. – Я не специалист по работе скафандров, в особенности поврежденных.
– Ты становишься слишком доверчивым, Хорза, – сказала Бальведа, улыбаясь едва заметной улыбкой. – Позволяешь автономнику выполнять такую работу!
– Всего лишь поручаю ему провести рекогносцировку, – сказал Хорза, отворачиваясь к пульту.
Он разглядывал экраны, счетчики, измерители, изменял функции дисплеев и счетчиков, пытался понять, что происходит в вагоне реактора, если только там действительно что‑то происходит. Насколько он мог судить, все было в порядке, хотя еще со времен своего смотрительства в системах реактора он разбирался хуже, чем в большинстве других устройств поезда.
– Ну хорошо, – сказала Йелсон, разворачивая набок свое кресло; она положила ноги на край консоли и сняла шлем. – Что же мы будем делать, если Разума нет здесь – в вагоне реактора? Начнем ездить кругами, используя транзитные трубы, или как?
– Не думаю, что имеет смысл отправляться в путь поездом по главной линии, – сказал Хорза, посмотрев на Вабслина. – Я думал оставить всех здесь и объехать систему по транзитной трубе одному. Может быть, удастся обнаружить Разум с помощью моего детектора. На это не уйдет много времени, даже если сделать два круга и проехать по двум системам объездных путей между станциями. В транзитных трубах нет реакторов, а потому никаких ложных сигналов или помех мой датчик регистрировать не будет.
Вабслин, сидевший лицом к пульту управления, выглядел подавленным.
– Почему бы тогда не отправить всех остальных назад на корабль? – спросила Бальведа.
Хорза посмотрел на нее:
– Бальведа, ты здесь не для того, чтобы выступать с предложениями.
– Я только хотела помочь, – пожала та плечами.
– А если ты ничего не найдешь? – спросила Йелсон.
– Тогда мы вернемся на корабль, – сказал Хорза, тряхнув головой. – Это все, что остается. Вабслин на борту сможет проверить детектор моего скафандра, и в зависимости от характера неисправности мы либо вернемся в туннели, либо нет. Теперь, когда мы включили питание, все это можно будет сделать очень быстро и без всяких затруднений.
– Жаль, – сказал Вабслин, трогая органы управления. – Мы на этом поезде даже не сможем вернуться на станцию четыре, потому что шестая заблокирована тем поездом.
– Может, нам удастся его убрать, – сказал Хорза инженеру. – Если мы поедем по главной линии, все равно придется как‑то маневрировать, какой бы путь мы ни выбрали.
– Ну, ладно, – сказал Вабслин задумчиво, снова посмотрел на пульт управления и указал на один из приборов. – Это регулятор скорости?
Хорза рассмеялся. Скрестив руки на груди, он с ухмылкой посмотрел на Вабслина.
– Да. Посмотрим, удастся ли нам организовать маленькое путешествие.
Он наклонился над пультом и указал Вабслину на два‑три других органа управления, при помощи которых поезд готовили к движению. Они принялись увлеченно показывать что‑то друг другу, разговаривать, кивать.
Йелсон нетерпеливо заерзала на своем сиденье и наконец устремила взгляд на Бальведу. Та с улыбкой смотрела на Хорзу и Вабслина, потом, ощутив на себе взгляд Йелсон, посмотрела на нее и улыбнулась еще шире; она слегка повернула голову в сторону двух мужчин и подняла брови. Йелсон неохотно улыбнулась в ответ и чуть пошевелила своим ружьем.

Теперь огни бежали быстро, улетали назад, образуя по бокам тускло освещенной кабины две мигающие, прерывистые ленты света. Он знал; он еще прежде открыл глаза и видел.
Чтобы поднять веки, ему нужно было напрячь все силы. На короткое время он погрузился в забытье. Он не знал, сколько продремал, зная только, что дремал. Боль немного отступила. Некоторое время он оставался неподвижен. Его переломанное тело косо лежало в чужом, неподходящем для него кресле; голова уткнулась в консоль, рука была засунута в небольшой зазор на пульте управления, пальцы зажаты под тормозной рукояткой.
Ему было хорошо. Он не смог бы описать, как приятно ему было после всего этого мучительного путешествия ползком по туннелю и по поезду.
Темп движения поезда изменился. Локомотив все еще покачивался, но теперь чуть быстрее, и к первому добавилось несколько новых ритмов, вибрации стали чаще и напоминали частый сердечный стук. Ему казалось, что он слышит теперь и завывание ветра, задувающего в углубленные шахты далеко от занесенной снегом поверхности. А может быть, это работало воображение. Сказать наверняка он не мог.
Он снова чувствовал себя маленьким ребенком, который путешествует с погодками и старым кверлментором. Его колыбельку покачивали, и он то просыпался, то погружался в блаженный, счастливый сон.
Он не переставал думать: «Я сделал все, что мог. Может быть, этого недостаточно, но я сделал все, что было в моих силах». Эта мысль утешала его.
Как утихающая боль, она давала успокоение, как покачивающийся поезд, она его убаюкивала.
Он снова закрыл глаза. В темноте тоже было свое утешение. Он понятия не имел, какую часть пути уже преодолел, и начинал думать, что это не имеет значения. Память снова изменяла ему, и он не мог вспомнить, зачем он делает все это. Но и это уже не имело значения. Дело было сделано. Только бы не двигаться, а остальное не имело значения. Ничто не имело значения.
Абсолютно ничто.

Да, двери были заклинены, как и в другом поезде. Автономник разозлился и шарахнул своим силовым полем по одной из дверей реакторного помещения; силой инерции его отбросило назад.
На двери не появилось ни вмятинки.

Ай‑ай. 

Назад к лазам и отверстиям для кабеля. Унаха‑Клосп развернулся и направился по короткому коридору, потом через лючок в полу, ведущий к смотровой панели под полом нижнего уровня.
Ну да, на меня в конечном счете взвалили всю работу. Я так и знал. Если называть вещи своими именами, то я сейчас ищу другую машину для этого выродка. Нужно было проверить свои цепи. Что‑то мне не очень хочется говорить ему, если даже я найду где‑нибудь этот Разум. Пусть это будет ему уроком. 
Он откинул смотровой лючок и опустился в темное узкое пространство под полом. Лючок, зашипев, закрылся за ним, перекрывая свет. Он хотел было вернуться и открыть лючок, но потом понял, что тот автоматически тут же закроется снова, а он потеряет терпение и сломает это устройство, и все это показалось ему каким‑то бессмысленным и маловажным, и он не стал возвращаться. Пусть себя так ведут люди.
Он пустился по лазу в направлении хвоста поезда, к тому месту, над которым находился реактор.

Идиранин все говорил и говорил. Авигер слышал, но не слушал. Он смотрел на монстра краем глаза, но на самом деле толком ничего не видел. Он рассеянно разглядывал свое ружье, напевал что‑то себе под нос и думал о том, что бы он сделал, если бы каким‑то образом сумел найти сам этот Разум. Что, если бы все остальные погибли, а он остался бы с этим устройством? Он знал, что идиране, возможно, неплохо заплатили бы за Разум. И Культура тоже заплатила бы. Деньги у них есть, хотя внутри собственной цивилизации они ими и не пользуются.
Мечты, мечты; но события могут разворачиваться непредсказуемо. Никогда не знаешь, какая тебе выпадет карта. Он бы прикупил себе немного земли – островок на какой‑нибудь приятной и безопасной планете. Сделал бы себе омоложение, стал бы разводить каких‑нибудь дорогих скаковых животных и, пользуясь своими связями, познакомился бы с богатыми людьми. Или нанял бы кого‑нибудь для тяжелой работы. Если у тебя есть деньги, то это не проблема. И вообще все – не проблема.
Идиранин продолжал говорить.
Его ладонь была почти свободна. Ничего другого пока ему не удалось, но, может, немного позднее ему удастся высвободить всю руку; с каждой минутой манипулировать ею становилось все легче. Гуманоиды уже некоторое время находились в поезде – сколько они там еще пробудут? Маленькая машина задержалась там не слишком надолго. Хорошо, что он успел вовремя заметить, как она появилась из устья туннеля. Он знал, что машина видит лучше его, и несколько мгновений опасался, что она заметила, как он пытается высвободить руку – ту, что была по другую сторону от старика‑гуманоида. Но машина исчезла в поезде, и ничего не случилось. Он продолжал следить за стариком, проверять его. Казалось, что гуманоид забылся в своих грезах. Ксоксарле все говорил и говорил, рассказывая воздуху об идиранских победах.
Его рука почти высвободилась.
С опоры – в метре над его головой – просыпалось немного пыли, которая полетела вниз в практически неподвижном воздухе и упала почти, но не точно, вниз по вертикали. Пыль отнесло немного в сторону от него. Он посмотрел на старика и натянул провода на своей руке. Да вылезай ты, черт тебя дери! 

Чтобы попасть в небольшой проход, которым Унаха‑Клосп хотел воспользоваться, ему пришлось стучать по изгибу лаза, делая его менее угловатым, более плавным. Это был даже не лаз, а кабельная трасса, но она вела в реакторный отсек. Автономник проверил свои сенсоры: уровень радиации здесь был такой же, как и в других отсеках поезда.
Он продрался сквозь небольшой зазор, проделанный им между кабелями, и попал в металлические и пластиковые внутренности безмолвного вагона.

Я что‑то слышу. Что‑то приближается подо мной… 

Огни слились в непрерывную линию. Они мелькали слишком быстро, и почти ничей глаз не смог бы различить каждый из них в отдельности. Огни впереди, по ходу поезда, на поворотах. выглядели сплошными кривыми линиями; на концах прямых отрезков они представали поодиночке, потом росли в размерах, соединялись в ленту и проносились мимо, как падающие звезды на черном небе.
Поезду понадобилось немало времени, чтобы набрать максимальную скорость; долгие минуты он боролся с инерцией своей тысячетонной массы. Теперь, преодолев ее, он гнал себя и столб воздуха перед собой со всей скоростью, на какую был способен, мчась по длинному туннелю с ревом и треском, каких еще не знали эти темные лабиринты. Покореженные стенки его вагонов разрывали воздух и ударялись о кромки взрывостойких дверей – скорость состава от этого уменьшалась мало, но значительно возрастал шум.
Вой работающих двигателей локомотива и крутящихся колес, покоробленного корпуса, прорывающегося сквозь воздух, и того же воздуха, вихрящегося в открытых пространствах пробитых вагонов, отражался от потолка и стен, консолей и пола, наклонного армированного стекла.
Глаз Квайанорла был закрыт. В его ушах – в такт с наружным шумом – пульсировали барабанные перепонки, но мозг не получал никаких сигналов. Голова его, словно живая, слегка подпрыгивала на дрожащей консоли. Рука его подрагивала на прерывателе автоматического торможения, словно воин нервничал или боялся чего‑то.
Намертво втиснутый, приклеенный, приваренный собственной кровью, он выглядел как странная поврежденная часть поезда.
Кровь засохла. Как вокруг тела Квайанорла, так и внутри его она прекратила течь.

– Как дела, Унаха‑Клосп? – раздался голос Йелсон.
– Я нахожусь под реактором, и я занят. Если что‑нибудь найду, дам вам знать. Спасибо.
Автономник выключил коммуникатор и посмотрел вперед – там внутри черной оболочки вились провода и кабели, исчезая в кабельной трассе. Здесь их было больше, чем в переднем поезде. Разрезать их или попытаться найти другой ход?
Решения, решения.

Рука его освободилась. Он помедлил. Старик по‑прежнему сидел на паллете, поигрывая своим ружьем.
Ксоксарле позволил себе маленькую передышку и пошевелил рукой, вытянул пальцы, сжал их в кулак. Мимо его щеки медленно пролетели несколько пылинок. Он перестал сгибать руку.
Он наблюдал за пылью.
Дыхание, нечто меньшее, чем дыхание, щекотало его руки и ноги. Как странно, подумал он.

– Я только хочу сказать, – повернулась Йелсон к Хорзе, чуть передвинув ноги на консоли, – что, на мой взгляд, неразумно тебе пускаться в путь одному. Тут что угодно может случиться.
– Я возьму коммуникатор и буду регулярно выходить на связь, – сказал Хорза.
Он стоял, скрестив руки и спиной опираясь на край пульта, на котором лежал шлем Вабслина. Инженер знакомился с органами управления поезда. Оказалось, что устроены они довольно просто.
– Это основы основ, Хорза, – сказала ему Йелсон, – никогда нельзя идти одному. Чему тебя только учили в этой дурацкой академии?
– Если мне будет позволено выразить мое мнение, – сказала Бальведа, сцепив перед собой руки и глядя на мутатора, – то я поддержу Йелсон.
Хорза смерил агента Культуры взглядом, полным недовольного недоумения.
– Нет, тебе не позволено выражать своего мнения, – сказал он ей. – Ты вообще на чьей стороне, Перостек?
– Ах, Хорза, – усмехнулась Бальведа, скрестив руки, – после всего, что произошло, я почти что чувствую себя членом команды.

На консоли приблизительно в полуметре от чуть покачивающейся медленно остывающей головы полукапитана Квайанорла Джидборукса Стогрле III быстро‑быстро замигал огонек. Одновременно в кабине зазвучал высокий воющий звук, распространившийся на весь первый вагон и переданный на несколько других пультов управления в мчащемся поезде. Квайанорл, чье тело было надежно вдавлено в кресло инерцией поезда, ревущего на длинной кривой, расслышал бы этот звук, будь он жив. Что же касается гуманоидов, то лишь немногие из них различали звуки такой частоты.

Унаха‑Клосп решил не отключаться от связи с внешним миром и снова открыл каналы коммуникатора. Однако никто к нему не обращался. Он начал перерезать кабели, ведущие в проход, остро заточенным силовым полем – один за другим. Нет смысла беспокоиться о каких‑то повреждениях систем после всего, что случилось с поездом на станции шесть, – сказал себе автономник. Если он повредит что‑нибудь жизненно важное для нормального хода поезда, то Хорза наверняка скоро закричит благим матом. А отремонтировать кабели не составит большого труда.

Сквозняк? 
Ксоксарле подумал, что ему это мерещится, потом – что после подачи питания включился какой‑то вентилятор. Не исключено, что нагревание осветительных приборов на станции вызывало потребность в вентиляции.
Но сквозняк усиливался. Медленно, почти неощутимо медленно устойчивый поток набирал силу. Ксоксарле ломал голову – что бы это могло быть? Не поезд; конечно, это не поезд.
Он прислушался, но ничего не услышал, потом посмотрел на старика и обнаружил, что тот тоже смотрит на него. Неужели он заметил?
– Ну что, кончились все сражения и победы – больше не о чем рассказывать? – усталым голосом сказал Авигер.
Он оглядел идиранина с ног до головы. Ксоксарле рассмеялся – чуть громче, чем следовало бы, даже нервно, и Авигер непременно заметил бы это, будь он достаточно хорошо знаком с идиранскими жестами и интонациями.
– Ничуть! – сказал Ксоксарле. – Я как раз думал…
И он пустился в еще один рассказ о поверженных врагах. Эту историю он рассказывал своей семье, в корабельных столовых, в салонах штурмовых шаттлов, он мог бы рассказать ее во сне. Он слышал свой голос, разносящийся по ярко освещенной станции, косился на старика, поглощенного разглядыванием своего ружья, а сам думал совсем о другом – пытался сообразить, что же происходит. Он по‑прежнему старался ослабить провод на своей руке – что бы ни случилось, было важно, чтобы он мог не только шевелить пальцами. Сквозняк усиливался, но никаких звуков, объясняющих его происхождение, идиранин не слышал. С опоры над его головой непрерывно сдувало пыль, слетавшую тонкой струйкой.
Скорее всего, это поезд. Может быть, где‑то был оставлен включенный локомотив? Невозможно…
Квайанорл! Неужели мы установили органы управления на?… Но они не пытались заставить поезд ехать. Они только выясняли назначение различных органов управления и проверяли, включаются те или нет. Ничего другого они и не думали делать – не было ни смысла, ни времени.
Наверно, это сам Квайанорл. Он сделал это. Наверно, он все еще жив. Он запустил поезд.
На мгновение (при этом отчаянно растягивая провода, связывавшие его руки, и не сводя глаз со старика) Ксоксарле представил своего товарища на станции шесть, но затем вспомнил, что тот был сильно ранен. Тогда Ксоксарле, лежавший на въездном пандусе, думал, что его товарищ, может быть, еще жив, но потом мутатор сказал старику – все тому же Авигеру – пойти и выстрелить Квайанорлу в голову. Это должно было убить Квайанорла, но, судя по всему, не убило.
«Ты плохо сделал свое дело, старик!» – возбужденно думал Ксоксарле, чувствуя, как легкий сквозняк переходит в ветерок. Потом до него издали донесся высокий, едва слышный звук, приглушенный из‑за большого расстояния и исходивший от поезда. Сигнал тревоги.
Рука Ксоксарле, удерживаемая последним проводом чуть выше локтя, была почти свободна. Он сделал движение плечами, и провод переместился с предплечья на плечо.
– Старик, Авигер, друг мой, – сказал он. Авигер, услышав, что Ксоксарле прервал свой рассказ, быстро поднял взгляд.
– Что?
– Может, тебе это покажется глупым, и я не упрекну тебя, если ты откажешься из боязни, но у меня адское жжение в правом глазу. Почеши мне его. Я понимаю, это звучит глупо – воин, которого до смерти мучит соринка в глазу, но в последние десять минут это сводит меня с ума. Почеши мне, пожалуйста, глаз. Если хочешь, сделай это стволом ружья. Я буду очень осторожен, не поведу ни одной мышцей, не сделаю ничего угрожающего, если ты почешешь мне глаз стволом. Или чем угодно. Сделай это, пожалуйста. Клянусь тебе честью воина, что я говорю правду.
Авигер встал. Он посмотрел на голову поезда.
Он не может услышать сигнал тревоги. Он стар. А другие – те, что моложе? Улавливают ли их уши такие высокие звуки? А машина? Ну, иди же сюда, старый дурак. Иди! 

Унаха‑Клосп развел разрезанные кабели. Теперь он мог залезть в кабельную трассу и попытаться пробраться дальше.
– Автономник, автономник, ты меня слышишь? – Это снова был голос женщины – Йелсон.
– Что теперь? – спросил автономник.
– У Хорзы исчезли кое‑какие показания из вагона‑реактора. Он хочет знать, что ты там делаешь?
– Очень хочу, черт бы его драл, – раздался издалека голос Хорзы.
– Мне пришлось перерезать несколько кабелей. Другого способа проникнуть в реакторную, похоже, нет. Потом я их сращу, если настаиваете.
Коммуникационный канал на секунду отрубился, и в это мгновение Унахе‑Клоспу показалось, что он слышит какой‑то высокий звук. Но полной уверенности у него не было. Иллюзия, решил он. Канал снова открылся, и послышался голос Йелсон:
– Ладно. Но Хорза требует, чтобы ты предупреждал его, если надумаешь перерезать еще что‑нибудь, особенно кабели.
– Хорошо, хорошо! – успокоил их автономник. – А теперь вы меня оставите в покое?
Связь опять отключилась. Автономник задумался на секунду. Ему показалось, что где‑то звучит сигнал тревоги, но такой сигнал должен был бы дублироваться на пульте управления, а когда Йелсон с ним разговаривала, он не слышал никаких фоновых звуков – только сделанное вполголоса замечание мутатора. Поэтому никакой тревоги быть не должно.
Он ввел в проход свое режущее поле.

– Какой глаз? – спросил Авигер, остановившийся слишком далеко.
Ветерок поигрывал клочком желтоватых волос у него на лбу. Ксоксарле подумал, что сейчас гуманоид все поймет, но тот не обратил внимания на ветер. Он просто пригладил волосы пятерней и с неуверенным выражением на лице, держа ружье наготове, недоуменно уставился на голову идиранина.
– Вот этот, правый, – сказал Ксоксарле, медленно поворачивая голову.
Авигер снова повернулся и посмотрел в сторону локомотива, потом опять уставился на Ксоксарле.
– Только потом не говори сам знаешь кому.
– Клянусь. Прошу тебя. Это невыносимо. Авигер сделал шаг вперед. Все еще слишком далеко.
– Клянешься честью, что не врешь? – сказал Авигер.
– Клянусь честью воина. Незапятнанным именем моей матери‑родительницы. Моим кланом и родней. Пусть галактика превратится в прах, если я вру!
– Хорошо, хорошо, – сказал Авигер, поднимая ружье и протягивая его в сторону Ксоксарле. – Я только хотел убедиться. – Он подвел ствол к глазу Ксоксарле. – В каком месте?
– Здесь! – прошипел Ксоксарле, выпростал свободную руку, ухватил ствол ружья и потащил его на себя.
Авигера, все еще державшего ружье, повлекло вперед, и он ударился об идиранина. Из его груди вырвался вздох, и тут ружье обрушилось прикладом на его череп. Ксоксарле, ухватив ружье, наклонил голову в сторону на тот случай, если оно выстрелит, но эта мера оказалась излишней – ружье было выключено.
Ощущая, как усиливается ветерок, Ксоксарле дал потерявшему сознание гуманоиду сползти на пол. Он ухватил ружье зубами и рукой установил его на минимальную мощность, потом отломал гарду спускового крючка, чтобы нажимать на него своим крупным пальцем.
Провода должны легко расплавиться.

Как переплетенные между собой змеи появляются из норы в земле, так пучок кабелей, прорезанный приблизительно на метр, выскользнул из трассы. Унаха‑Клосп проник в узкую трубу и пробрался мимо оголенных концов следующего отрезка кабелей.

– Йелсон, я бы все равно не взял тебя с собой, даже если бы решил, что пойду не один. – Хорза улыбнулся ей.
– Почему? – сказала Йелсон, нахмурившись.
– Потому что ты нужна мне на корабле: я должен быть уверен, что Бальведа и наш командир отделения будут вести себя как полагается.
Йелсон прищурилась.
– Надеюсь, больше я тебе ни для чего не нужна, – пробурчала она.
Улыбка Хорзы стала еще шире, и он отвернулся, словно хотел сказать что‑то еще, но по какой‑то причине не мог.
Бальведа села, свесив ноги со слишком высокого сиденья; она задумалась о том, что происходит между мутатором и темной женщиной с кожей, покрытой пушком. Она подумала, что засекла перемену в их отношениях, и эта перемена, казалось, главным образом относилась к поведению Хорзы. Добавился какой‑то дополнительный штрих; появилось что‑то новое, определяющие реакции Хорзы на Йелсон, но Бальведа никак не могла определить, что именно. Все это было довольно интересно, но ей никак не помогло. У нее были и свои собственные проблемы. Бальведа знала собственные слабости, и одна из них беспокоила ее теперь.
Она и вправду начинала чувствовать себя членом команды. Она смотрела, как Хорза и Йелсон спорят о том, кому сопровождать мутатора, если он решит вернуться в Командную систему после посещения «Турбулентности чистого воздуха», и невольно улыбалась украдкой. Она симпатизировала решительной, твердой женщине – даже если то была симпатия без взаимности, – и она не могла приказать сердцу и возненавидеть Хорзу.
В этом была виновата Культура. Она считала себя слишком цивилизованной и умудренной, чтобы ненавидеть врагов, и вместо этого пыталась понять их вместе с их мотивами, чтобы иметь возможность перехитрить их, а одержав победу, обходиться с ними так, чтобы они снова не стали врагами. Эта идея была неплоха, пока вы не становились слишком близки к противнику, но, проведя вместе с ним некоторое время, вы заражались сочувствием к нему, и это сочувствие обращалось против вас самих. Существовала некая отстраненная, вне‑человеческая агрессивность, необходимая, чтобы справиться с подобной бесконтрольной жалостью, и Бальведа чувствовала, что эта агрессивность оставляет ее.
Может быть, она слишком уж чувствовала себя в безопасности. Может, это происходило оттого, что она теперь не усматривала серьезной угрозы. Сражение за Командную систему было выиграно, поиск подходил к концу, напряжение последних дней ослабевало.

Ксоксарле действовал быстро. Тонкий, отрегулированный луч лазера гудел и подергивался, соприкасаясь с каждым проводом, который становился сначала красным, потом желтым, потом белым, а потом – когда Ксоксарле напрягал мускулы – разрывался со щелчком. Старик у ног идиранина пошевелился и застонал.
Ветерок, поначалу слабый, все крепчал. Под поездом гуляла пыль, начиная кружиться вокруг ног Ксоксарле. Он направил лазер на другой пучок проводов. Осталось всего ничего. Он бросил взгляд на локомотив. Ни людей, ни машины по‑прежнему не было видно. Он повернул голову в другую сторону, поглядел через плечо в направлении последнего вагона, в пространство между ним и устьем туннеля, сквозь которое теперь прорывался ветер. Он не видел света и все еще не слышал шума. От потока воздуха глазам становилось холодно.
Он повернулся назад и направил лазер на другой ряд проводов. Ветер подхватил искры, разбросал их по полу станции и спине Авигерова скафандра.

«Типичный случай: всю работу, как и всегда, взвалили на меня», – думал Унаха‑Клосп. Он вытащил из прохода еще один пучок проводов. Трасса за ним начала заполняться отрезками проводов, блокируя путь, которым автономник пробрался в узенькую трубу, где теперь работал.

Оно подо мной. Я его чувствую. Я его слышу. Я не знаю, что оно делает, но я его чувствую, я его слышу. И появилось еще что‑то… другой шум… 

Поезд представлял собой длинный сочлененный снаряд в некоей гигантской пушке, металлический лязг в огромной глотке. Он несся по туннелю, как поршень в самом громадном из когда‑либо изготовленных двигателей, входил в повороты, мчался по прямым, огни на мгновение затопляли пространство, и воздух перед локомотивом – как и его воющий, ревущий голос – улетал на несколько километров вперед.

Пыль поднялась с платформы, образовав облака. Пустая фляжка скатилась с паллеты, на которой прежде сидел Авигер, упала на‑пол и кубарем полетела по платформе к локомотиву, несколько раз ударившись о стену. Ксоксарле увидел ее. Ветер обдувал его. Провода разорвались. Он освободил сначала одну ногу, потом другую. Упали путы со второй руки, и последние мотки проводов оказались на полу.
С платформы сорвался кусочек пластиковой обшивки. Словно черная, плоская птица, полетел он по платформе следом за металлической фляжкой, которая уже достигла середины станции. Ксоксарле быстро остановился, обхватил Авигера за талию и легко побежал – человек в одной руке, лазерное ружье в другой, – назад по платформе, к стене рядом с заблокированным устьем туннеля, где завывал ветер, обдувая хвост поезда.

– … или лучше запереть их обоих здесь. Ты же знаешь, мы это можем… – сказала Йелсон.
«Мы уже близко, – подумал Хорза, рассеянно кивая в ответ на слова Йелсон и не слушая ее доводов, почему он должен взять ее с собой, отправляясь на поиски Разума. – Мы уже близко, я уверен. Я это чувствую, мы уже почти на месте. Каким‑то образом нам – мне – удалось получить нужный результат. Правда, дело еще не кончено, и достаточно совершить малейшую ошибку, проглядеть что‑нибудь, оступиться – и всё: провал, неудача, смерть. Пока что нам все удалось, несмотря на ошибки, но так легко что‑нибудь упустить, не заметить какую‑нибудь малюсенькую деталь в массе данных, которая позднее (когда ты уже обо всем этом забудешь, повернешься к ней спиной) погребет тебя под собой». Секрет состоял в том, что нужно было думать обо всем сразу или (может, потому, что Культура была права и только машина могла делать это в буквальном смысле) настолько чувствовать происходящее, чтобы решения относительно всего важного или потенциально важного принимать автоматически, а остального не замечать.
Испытав что‑то вроде потрясения, Хорза понял, что его собственная навязчивая потребность не совершать ошибок и всегда все учитывать не так уж сильно отличалась от фетишистских тенденций, которые он так презирал в Культуре: ее стремления все делать по справедливости, правильно, исключить малейшие случайности. Он улыбнулся про себя, чувствуя иронию ситуации, и скользнул взглядом по Бальведе, которая сидела и смотрела на Вабслина, экспериментирующего с пультом управления.
«Становишься похожим на своих врагов, – подумал Хорза. – Может, в этом что‑то и есть».
– … Хорза, ты меня слушаешь? – сказала Йелсон.
– А? Да, конечно, – улыбнулся в ответ Хорза.

Пока Хорза и Йелсон разговаривали, а Вабслин развлекался с кнопками на пульте, Бальведа хмурилась. Ею почему‑то стало овладевать беспокойство.
За окном локомотива, вне поля зрения Бальведы, по платформе катилась маленькая фляжка. Она долетела до стены у входа в туннель и ударилась о нее.

Ксоксарле бегом пустился в заднюю часть станции. У входа в пешеходный туннель, под прямым углом ведущий в массив породы за станционной платформой, располагался туннель, из которого недавно появились мутатор и две женщины, закончив свой обход станции. Это было идеальное место для наблюдения. Ксоксарле полагал, что там ему удастся избежать последствий столкновения поездов, к тому же оттуда он мог вести огонь без помех, имея великолепный сектор обстрела – всю станцию, от хвоста поезда до локомотива. Он мог оставаться там вплоть столкновения. А если они попытаются бежать, то будут у него как на ладони. Он проверил ружье, перевел мощность на максимум.

Бальведа спрыгнула со своего сиденья, сложила руки на груди и медленно прошла по кабине в направлении боковых окон. Она шла, устремив взгляд в пол и недоумевая – что это вызывает у нее беспокойство.

Ветер мощно завывал в пространстве между кромкой туннеля и последним вагоном поезда. В двадцати метрах от Ксоксарле, который ждал у пешеходного туннеля, опираясь коленом о безжизненное тело Авигера, начал раскачиваться и подрагивать хвостовой вагон поезда.

Автономник замер, не закончив резать кабель. Две мысли вдруг пришли ему в голову: во‑первых, этот странный шум, черт его побери, ему не померещился; во‑вторых, если этот звук издавал один из приборов на пульте управления, то люди его не слышали, а микрофон шлема Йелсон, скорее всего, тоже не воспринимал звуков такой высокой частоты.
Но ведь звуковой сигнал должен был сопровождаться визуальным.

Бальведа развернулась у бокового окна, так толком и не заглянув в него, оперлась о консоль и снова окинула взглядом кабину.
– … у тебя в голове по‑прежнему поиски этой чертовой штуковины, – сказала Йелсон.
– Можешь не сомневаться, – сказал мутатор, кивая Йелсон, – я ее найду.
Бальведа повернулась и выглянула в окно.
В этот момент ожили шлемофоны скафандров Йелсон и Вабслина и раздался встревоженный голос автономника. Внимание Бальведы привлек какой‑то черный предмет, быстро перекатывавшийся по полу станции. Глаза ее расширились. Рот открылся.

Ветер превратился в настоящий ураган. Из устья туннеля доносился далекий шум, напоминающий сход снежной лавины в горах.
И вот в конце прямого участка перед станцией семь появился свет.
Ксоксарле не видел света, но шум он слышал. Он поднял ружье и взял под прицел двери неподвижного поезда. Эти глупые гуманоиды скоро непременно все поймут.
Стальные рельсы запели.

Автономник быстро выбрался из прохода. Он бросил к стене отрезанные куски кабеля.
– Йелсон! Хорза! – прокричал он в коммуникатор и метнулся по короткому отрезку узкого туннеля. Делая поворот на спрямленном им участке, он услышал слабое, высокое, настойчивое завывание тревожной сирены. – Работает тревожная сирена! Я ее слышу! Что происходит?
Уже в лазе он почувствовал и услышал, как поток воздуха обдувает поезд и проникает внутрь.

– По станции гуляет ветер! – быстро сказала Бальведа, как только замолк голос автономника.
Вабслин поднял свой шлем с консоли – под ним мигала небольшая оранжевая лампочка. Хорза уставился на нее. Бальведа взглянула на платформу. По полу станции неслись тучи пыли. С паллеты, лежавшей у заднего мостика, сдуло все легкие вещи.
– Хорза, – спокойно сказала Бальведа. – Я не вижу Ксоксарле. И Авигера тоже.
Йелсон вскочила на ноги. Хорза бросил взгляд в боковое окно, потом снова на лампочку, мигающую на консоли. Из двух шлемов доносился взволнованный голос автономника:
– Это сигнал треноги! Я его слышу!
Хорза подобрал свое ружье, схватился за кромку шлема в руках Йелсон и сказал:
– Автономник, это поезд. Предупреждение о столкновении. Быстро выходи из вагона. – Он отпустил шлем; Йелсон быстро накинула его себе на голову и защелкнула. Хорза показал рукой на двери. – Быстро! – громко сказал он, оглядывая Йелсон, Бальведу и Вабслина, который продолжал сидеть, держа в руках шлем, только что снятый с консоли.
Бальведа ринулась к двери, за ней – Йелсон. Хорза метнулся туда же, но вдруг остановился и повернулся к Вабслину, который положил свой шлем на пол и снова повернулся к консоли.
– Вабслин! – заорал Хорза. – Шевелись!
Бальведа и Йелсон бежали по вагону. Йелсон оглянулась и замедлила бег.
– Я его запущу, – взволнованным голосом сказал Вабслин и принялся нажимать на кнопки.
– Вабслин! – крикнул Хорза. – Выметайся отсюда немедленно! 
– Все в порядке, Хорза, – сказал Вабслин, продолжая нажимать кнопки и выключатели, оглядывая экраны и циферблаты; когда ему приходилось двигать поврежденной рукой, на его лице появлялась гримаса. Не поворачивая головы, он продолжил: – Я знаю, что делаю. Уходи, а я запущу эту машину. Сам увидишь.
Хорза бросил взгляд в сторону хвоста поезда. Йелсон стояла посредине первого вагона – ее было видно через две открытые двери. Она вертела головой, поворачивая ее то в сторону Бальведы, бегущей во второй вагон и дальше – к пандусу, то к Хорзе, ждущему у пульта управления. Хорза знаком велел ей бежать, а сам повернулся, шагнул к Вабслину и взял его за локоть.
– Слышь, ты, псих! – закричал он. – Он, наверно, летит со скоростью пятьдесят метров в секунду. Ты хоть представляешь, сколько времени нужно, чтобы привести в движение такой поезд?
Он потянул инженера за руку. Вабслин быстро повернулся и свободной рукой ударил Хорзу в лицо. Хорза упал на пол кабины. Боли он почти не почувствовал, главным образом – недоумение. Вабслин повернулся к пульту управления.
– Извини, Хорза, но я смогу увести его с путей за этот поворот. А ты выходи. Оставь меня.
Хорза взял свое лазерное ружье, бросил взгляд на инженера, колдующего над пультом, потом повернулся и побежал прочь. В этот момент поезд покачнулся, словно выгнувшись и напрягшись.
Йелсон последовала за агентом Культуры. Хорза махнул, поторапливая ее, и она подчинилась.
– Бальведа! – крикнула она. – Аварийные выходы. Давай вниз. Нижний уровень!
Агент Культуры не слышала ее. Она бежала к следующему вагону и пандусу. Йелсон с проклятиями пустилась за ней.

Автономник выскочил из отверстия в полу и понесся по вагону к ближайшему аварийному люку.

Вибрация! Это поезд! Сюда приближается другой поезд. Быстро приближается! Что сделали эти идиоты? Мне нужно убираться отсюда! 

Бальведа, огибая угол, вытянула руку и ухватилась за край перегородки. Она нырнула к открытой двери, ведущей к среднему пандусу. Позади слышались быстрые шаги Йелсон.
Бальведа выскочила на пандус, где завывал ветер – неутомимый, нестихающий ураган. Воздух вокруг нее мгновенно взорвался искрами и треском, со всех сторон засверкал свет, перегородки, рассекаемые прямыми линиями, стали коробиться и плавиться. Она бросилась на пол. Перегородки впереди, где пандус поворачивал и уходил вниз, вспыхнули лазерным огнем. Бальведа полувстала. Руки и ноги ее скользнули по пандусу, но наконец нашли точку опоры, и она, оттолкнувшись, бросилась назад в поезд за долю секунды до того, как линия лазерных выстрелов врезалась в боковину пандуса, в перегородки и перила. Йелсон чуть не споткнулась о Бальведу. Та ухватила женщину за руку.
– Там кто‑то стреляет!
Йелсон подошла к краю и открыла ответный огонь. Поезд накренился.

Последний прямой отрезок между станциями шесть и семь имел в длину больше трех километров. От того мгновения, когда огни мчащегося поезда стали видны из хвостового вагона, стоящего на станции семь, до того, когда поезд, выскочив из темного туннеля, появился на самой станции, прошло меньше минуты.
Мертвое тело сотрясалось и покачивалось, но было крепко зажато между креслом и пультом. Холодные закрытые глаза Квайанорла были обращены вперед, к тому, что открывалось через бронированное стекло, – к черному как ночь пространству, прошитому двойными яркими линиями света, почти непрерывными. Прямо перед поездом быстро увеличивалось в размерах яркое гало, ослепительное световое кольцо вокруг серо‑стальной сердцевины.

Ксоксарле выругался. Цель двигалась слишком быстро, и он промахнулся. Но зато они были заперты в поезде. Он их сделал. Старик под его коленом застонал и попытался шевельнуться. Ксоксарле надавил на него посильнее и снова изготовился к стрельбе. Воздушная струя с воем вылетала из туннеля и завивалась вокруг хвостового вагона.
Ответная стрельба велась наобум, и выстрелы пришлись в стену станции далеко от него. Он улыбнулся. И в этот момент поезд тронулся.

– Выходите! – крикнул Хорза, подбежав к двери, у которой находились две женщины – одна стреляла, другая сидела на корточках, выглядывая время от времени наружу.
Воздух, проникая в вагон, закручивался вихрями, дрожал и завывал.
– Наверно, там Ксоксарле, – крикнула Йелсон, перекрывая шум неистового ветра.
Она высунулась наружу и дала очередь. В ответ последовали новые выстрелы, вспоровшие пандус и попавшие в корпус вагона вокруг двери. Бальведа нырнула назад, уворачиваясь от горячих осколков, которые посыпались сквозь открытую дверь. Поезд будто встряхнулся – и медленно двинулся вперед.
– Что? – крикнула Йелсон, посмотрев на Хорзу, который встал рядом с ней у двери.
Он пожал плечами и высунулся, чтобы дать очередь вдоль платформы.
– Вабслин, – прокричал он, поливая станцию огненным градом.
Поезд пополз вперед. Въездной пандус отъехал на метр от открытой двери. Что‑то вспыхнуло в темноте в глубине туннеля, где завывал ветер, поднималась пыль и рождался шум, похожий на непрекращающийся гром.
Хорза покачал головой и махнул Бальведе, показывая, что нужно выходить на пандус – теперь тот был доступен для выхода лишь на половину своей ширины. Хорза дал еще одну очередь. Из двери высунулась Йелсон и тоже полила станцию. огнем. Бальведа двинулась вперед.
В этот момент где‑то в середине поезда распахнулся люк. Из вагона с лязгом выпала здоровенная круглая штука – громадная плоская заглушка в толстой стене. Из нее вылетело что‑то маленькое и темное, а из огромной круглой дыры появилась серебристая точка, быстро – секция стены еще не успела рухнуть на платформу – превратившаяся в ярко сверкающее зеркальное яйцо гигантского размера. Автономник промелькнул в воздухе, а Бальведа бросилась бежать по пандусу.
– Вот он! – крикнула Йелсон.
Разум вылетел из поезда, развернулся и пустился прочь, но тут прерывистый лазерный огонь из дальнего конца станции изменил направление – вспышки света переместились с пандуса и опор на поверхность серебристого эллипсоида. Разум, казалось, замер и повис в воздухе, затронутый огнем, потом стал заваливаться в сторону, за платформу. Его ровная поверхность внезапно начала морщиться и тускнеть, и, вращаясь в воздушных вихрях, он стал падать к стене станции, словно сбитый самолет. Бальведа бежала вниз по наклонной части пандуса и уже почти достигла его горизонтального участка.
– Выходи! – крикнул Хорза, выталкивая Йелсон.
Створ дверей уже миновал пандус, двигатели работали, но их не было слышно за ураганным воем ветра, гулявшего по станции. Йелсон нажала кнопку на запястье, включая свой антиграв, и, подхваченная порывом воздуха, выпрыгнула из двери, не прекращая вести огонь.
Хорза высунулся наружу – теперь ему приходилось стрелять через опоры пандуса. Одной рукой он держался за поручень, ощущая, как поезд содрогается всем корпусом, словно испуганное животное. Некоторые из его выстрелов угодили в опоры и выбили фонтан осколков, подхваченных струями воздуха. Хорзе пришлось нырнуть назад в вагон.
Разум с хрустом ударился о стену станции и скатился к выемке между полом и изогнутой стеной. Его серебристая поверхность сморщивалась и тускнела.
Унаха‑Клосп маневрировал в воздухе, избегая лазерного огня. Бальведа, оставив пандус позади, побежала по станции. Веер лазерной очереди из пешеходного туннеля вдалеке, казалось, замер в нерешительности между нею и летящей фигурой Йелсон, но потом стал приближаться к женщине в скафандре. Йелсон отстреливалась, но выстрелы нашли ее, высекли искры из ее скафандра.
Хорза выпрыгнул из медленно двигающегося поезда на пол станции и перекувырнулся, подхваченный мощной воздушной струей. Он тут же резко поднялся на ноги и побежал вперед, ведя огонь по дальнему концу станции сквозь бушующий ураган. Йелсон продолжала лететь в буре воздушных потоков и лазерных выстрелов.
В хвостовой части поезда, теперь уже удалявшегося от станции со скоростью пешехода, что‑то сияло. Грохот приближающегося состава (в котором тонули все другие звуки, даже шум выстрелов и взрывов, отчего все остальное, казалось, происходит в обезумевшей тишине на фоне невыносимого рева поезда) стал выше по тональности.
Йелсон стала падать – ее костюм был поврежден.
Ноги ее начали работать еще до того, как она коснулась земли, а когда она все же опустилась, то сразу же побежала – добежала к ближайшему укрытию. Она неслась туда, где лежал тускло‑серебристый Разум.
Потом она передумала.
Йелсон развернулась за мгновение до того, как укрыться за Разумом, обежала вокруг него и пустилась дальше, к дверям и нишам в стене.
В то мгновение, когда она повернулась, огонь Ксоксарле снова настиг ее, и на этот раз армированный скафандр уже не смог поглотить энергию выстрела – он не выдержал. Лазерный огонь молнией прорвался сквозь него и ударил по телу женщины, подбросив ее в воздух. Руки Йелсон вскинулись, ноги подогнулись, вся она дернулась, как кукла, на которую обрушилась внезапная ярость разозленного ребенка, грудь и живот окрасились алым.
И тут другой поезд нанес удар.
Он ворвался на станцию в яростном грохоте, металлическим громом выскочил из туннеля, за доли секунды преодолев расстояние между устьем туннеля и хвостовым вагоном медленно движущегося состава. Ксоксарле, который находился к поезду ближе всех, успел увидеть его хищный стремительный нос, прежде чем тот врезался в хвостовой вагон.
Он не мог себе представить звук громче того, что производил поезд в туннеле, но в сравнении с громом удара прежняя какофония показалась ему слабым треньканьем. Такой звук производит сверхновая звезда, ослепительно вспыхнувшая там, где за миг до того было лишь неясное мерцание.
Поезд нанес удар, мчась со скоростью более ста девяноста километров в час. Поезд Вабслина углубился в туннель только на длину одного вагона и двигался едва ли быстрее пешехода.
Мчащийся поезд врезался в хвостовой вагон, за долю секунды приподнял и сокрушил его, подкинул к потолку туннеля, смяв слои металла и пластика в плотный комок, и в то же мгновение его собственный локомотив втиснулся под эту груду обломков, разбрасывая в стороны свои колеса, выдирая рельсы. Его металлический корпус разлетелся на осколки, словно выстрелили какой‑то гигантской шрапнелью.
Поезд продолжал движение – в передний состав и под него, соскальзывая и срываясь в сторону, по мере того как сплюснутые части двух поездов сталкивались со стеной и отлетали на станцию, где теперь бушевала стихия рвущегося металла и раскалывающегося камня. Остальные вагоны тем временем ударялись, сминались, сплющивались и разлетались на части – всё одновременно.
Мчащийся поезд всей своей массой надвигался из туннеля: вагоны неслись, устремляясь в хаос разлетающихся перед ними обломков, поднимались, разламывались, разворачивались. В детонирующих обломках вспыхивало пламя; били фонтаны искр; из разбивающихся окон вылетали осколки стекла; оторвавшиеся листы металла и резины ударялись о стены.
Ксоксарле пригнулся, словно чтобы спрятаться от убийственного грохота.
Вабслин почувствовал, как удар поезда отбрасывает его к спинке кресла. Он уже понял, что потерпел поражение – поезд, его поезд, двигался слишком медленно. Громадная рука из ниоткуда ударила его в спину, барабанные перепонки Вабслина чуть не треснули. Кабина, вагон, весь поезд задрожали вокруг, и внезапно, среди всего этого, хвост другого поезда, стоявшего в ремонтной зоне, стал надвигаться на него. Он почувствовал, как его поезд перепрыгнул через стрелки на повороте, который мог привести его в безопасное место. Ход состава все больше ускорялся. Вабслин, пригвожденный к креслу, был беспомощен. Задний вагон стоящего состава несся на него. Вабслин закрыл глаза за полсекунды до того, как его, словно насекомое, смяло в сплюснувшейся кабине.
Хорза лежал, свернувшись калачиком, в небольшом дверном проеме в стене станции, понятия не имея, как он попал туда. Он не смотрел, он не мог видеть. Он постанывал в уголке, пока разрушение ревело в его ушах, швыряло обломки в его спину и сотрясало стены и пол.
Бальведа тоже нашла нишу в стене – выемку, в которой она спряталась, повернувшись спиной к стихии металла.
Унаха‑Клосп прилепился к потолку станции, укрывшись за куполом камеры, откуда наблюдал за столкновением внизу. Он видел, как последний вагон выехал из туннеля, видел, как примчавшийся поезд врезался в тот, который они оставили всего несколько секунд назад, и протолкнул его вперед, смял, превратившись вместе с ним в груду металлолома. Вагоны срывались с путей, их несло по полу; затем они сталкивались с пандусом, гасившим их скорость, вырывали его из скальной породы, выламывали осветительные приборы из потолка. Осколки взлетали вверх, и автономнику приходилось уворачиваться. Он увидел тело Йелсон внизу на платформе: его поволокли выскочившие с путей покореженные вагоны, которые в облаке искр кубарем полетели по расплавленной скальной поверхности. Едва не задев Разум, вагоны подхватили искалеченное тело женщины и вмяли его в стену вместе с пандусом, ударившись о черную породу по сторонам от устья туннеля, где обломки образовали расширяющееся кольцо и где в спрессованном металле и камне иссякла наконец энергия удара.
Последовала вспышка, от рельс полетели искры, огни на станции замигали. Обломки посыпались назад, дрожащее эхо катастрофы прокатилось по станции. Серия взрывов сотрясла станцию – и неожиданно, к немалому удивлению автономника, из отверстий в потолке рядом с мигающими лампами полились струи воды. Вода превратилась в иену и полетела по воздуху, как теплый снег.
Смешавшиеся обломки двух поездов, на которых осаждалась пена, зашипели, застонали, затрещали. Языки пламени боролись с пеной, находя в хаосе металла горючие вещества.
Потом раздался вопль, и автономник, устремив взгляд вниз сквозь марево пены и дыма, увидел Хорзу, который бежал от двери в стене по платформе от ближнего конца горящей кучи металла.
Человек несся по заваленной обломками платформе, крича и стреляя из ружья. Автономник увидел, как кусок породы обломился и упал рядом с дальним входом в туннель, откуда до этого вел стрельбу Ксоксарле. Автономник ждал, что сейчас раздастся ответная очередь и человек упадет, но ничего такого не случилось. Человек все бежал, ведя стрельбу и постоянно крича что‑то неразборчивое. Бальведу автономник не видел.
Как только шум стих, Ксоксарле высунул ружье за угол. В этот же самый миг появился Хорза и начал стрелять. У Ксоксарле было время прицелиться, но не выстрелить. Выстрел пришелся в стену рядом с его ружьем; что‑то ударило Ксоксарле по руке. Его ружье чихнуло и замолкло насовсем. Из ствола торчал кусок породы. Ксоксарле выругался и отшвырнул бесполезное оружие в туннель. Мутатор дал еще одну очередь, и со стен вокруг устья туннеля посыпались новые осколки. Ксоксарле посмотрел на Авигера – тот лежал на полу лицом вниз, слегка шевелясь; конечности его подёргивались, словно он пытался плыть.
Ксоксарле оставил старика живым, чтобы использовать его в качестве заложника, но теперь от него было мало проку. Женщина Йелсон была мертва, он, Ксоксарле, убил ее, и Хорза горел жаждой мести.
Ксоксарле раздавил череп Авигера ногой, развернулся и побежал.
До первого поворота ему нужно было пробежать метров двадцать. Ксоксарле бежал во всю прыть, не обращая внимания на боль в ногах и теле. На станции прозвучал взрыв. Наверху раздалось шипение, и система пожаротушения принялась выплескивать с потолка водные струи.
Он метнулся к первому боковому туннелю, и в это время воздух засверкал лазерным огнем. Кусок стены отвалился и ударил его по ногам и спине, но он, хромая, побежал дальше.
Впереди него слева были какие‑то двери. Он попытался вспомнить план станции. Эти двери, вероятно, вели в пультовую и спальни для персонала. Он мог бы сократить себе путь, пересечь ремонтную зону по мостику и боковым туннелем достичь системы транзитных труб. Это была дорога к спасению. Он быстро заковылял к двери и распахнул ее плечом. За спиной у него, где‑то в туннеле, гремели шаги мутатора.
Автономник наблюдал за Хорзой – тот, не переставая стрелять, бежал как сумасшедший по платформе, кричал, выл, перепрыгивал через обломки. Не останавливаясь, он пронесся мимо того места, где прежде лежало тело Йелсон, перед тем как его смели обломки вагона. Перед Хорзой двигался световой конус от лазерного ружья. Он миновал то место, где прежде стояла паллета, и приближался к дальнему концу станции, откуда несколько мгновений назад вел огонь Ксоксарле, исчезнувший затем в боковом туннеле.
Унаха‑Клосп спустился с потолка. Обломки потрескивали и дымились, пена падала, как мокрый снег. Воздух стал наполняться отвратительным запахом удушливого газа. Датчики автономника зарегистрировали повышенный уровень радиации. В смятых обломках поездов произошло несколько взрывов, возникли новые очаги пожаров вместо потушенных. Пена, обволакивавшая груду искореженного металла, напоминала снег на вершинах зубчатого хребта.
Унаха‑Клосп спустился к Разуму, который лежал у стены. Его сморщенная поверхность была темной и тусклой, переменчивого цвета, как нефть, разлитая в воде.
– Вы наверняка считали, что сделали отличный ход, верно? – тихо сказал Разуму Унаха‑Клосп. Может, тот слышал его, а может, был мертв; Унаха‑Клосп не мог определить. – Спрятаться вот так в вагоне реактора. Я точно знаю, что вы сделали с топливными элементами – опустили в одну из тех глубоких шахт, что рядом с аварийными вентиляционными двигателями, может быть, даже в ту, что мы видели на экране датчика массы в первый день. А потом спрятались в поезде. И наверняка были очень довольны собой. Но только что вам это дало?
Автономник посмотрел на безмолвный Разум. Сверху на Унаха‑Клоспа падала пена, и он очистил свою поверхность при помощи силового поля.
Разум шевельнулся. Он резко приподнялся на полметра сначала одним, потом другим концом, и воздух на секунду наполнился шипением и треском. Поверхность Разума сверкнула, и Унаха‑Клосп отпрянул – кто его знает, что тут происходит. Потом Разум снова опустился и легко коснулся пола. Цвета его яйцеобразной поверхности стали медленно изменяться. Автономник почувствовал запах озона.
– Поверженный, но не побежденный, да? – сказал он.
На станции стало темнее – поднимающийся дым заволок оставшиеся целыми светильники.
Кто‑то закашлялся. Унаха‑Клосп повернулся и увидел, как из ниши в стене выбирается Перостек Бальведа. Голова ее была вся в крови, а кожа стала пепельной.
– Еще один выживший, – сказал автономник – больше себе, чем женщине.
Он подплыл к ней и помог подняться, выставив силовое поле. Женщина задыхалась от дыма. Из ее лба сочилась кровь, на спине куртки виднелось красное пятно.
– Что… – закашлялась она. – Кто еще?
Ноги под ней подгибались, и автономнику пришлось поддерживать ее, когда она перебиралась через обломки вагонов и ошметки рельсов. Повсюду на полу валялись куски породы, сбитые со стен.
– Йелсон погибла, – деловито сообщил Унаха‑Клосп. – Вабслин, скорее всего, тоже. Хорза пытается догнать Ксоксарле. Ничего не знаю об Авигере – не видел его. Разум еще жив, как мне кажется. По крайней мере, он двигается.
Они подошли к Разуму. Тот лежал, то приподнимаясь, то опускаясь одним своим концом, словно пытался подняться в воздух. Бальведа хотела было дотронуться до него, но Унаха‑Клосп отстранил ее.
– Не трогайте его, Бальведа, – сказал он, силовым полем удерживая ее на платформе. Она споткнулась на обломках и закашлялась. Лицо ее исказила гримаса боли. – Вы задохнетесь, если останетесь здесь, в этой атмосфере, – мягко сказал ей автономник. – Разум сам сможет позаботиться о себе, а если нет – то вы вряд ли ему поможете.
– Я в порядке, – сказала Бальведа.
Она остановилась, выпрямилась, на лице ее появилось спокойное выражение, кашель прекратился. Автономник тоже замер, глядя на нее. Женщина повернулась к нему, дыхание ее нормализовалось, и, хотя лицо оставалось пепельно‑серым, взгляд прояснился. Она вытащила руку из‑за спины, сочившейся кровью, другой рукой попыталась отереть лоб и глаза, окрашенные красным.
– Ну как, видите? – улыбнулась она.
Но тут глаза ее закрылись, она согнулась, ноги ее подкосились, и она повалилась на каменный пол.
Унаха‑Клосп подхватил Бальведу, прежде чем ее голова коснулась пола, и понес с платформы через первый ряд дверей, ведущих в пультовые и жилой отсек.
Не успели они пройти по туннелю и десяти метров, как Бальведа, оказавшись на свежем воздухе, пришла в себя. Позади слышались взрывы. Воздух в туннеле пульсировал, как огромное, неровно бьющееся сердце. Мигали огни. Со сводов стала сочиться вода, потом она полилась струями.
«Хорошо, что у меня антикоррозийное покрытие», – сказал себе Унаха‑Клосп, плывя по трубе в пультовую. Удерживаемая силовым полем женщина пошевелилась. Автономник услышал звук выстрелов из лазерного ружья, но из‑за шума, доносившегося спереди, сзади и сверху, через вентиляционные шахты, определить, где стреляют, он не мог.
– Ну, видите… я в порядке… – пробормотала Бальведа.
Автономник отпустил ее. Они уже почти добрались до пультовой. Воздух здесь тоже был свежим, а уровень радиации – ниже. Новые взрывы сотрясли станцию. Волосы Бальведы и мех на ее куртке трепыхались в струях воздуха, с них слетали клочья пены. Капли воды барабанили, разбрызгиваясь по полу.
Автономник вплыл в пультовую. Освещение здесь не мигало, воздух был чистым, а помещение – сухим. Вода сочилась на пластиковый пол только с тела женщины и с его собственного корпуса.
– Вот так‑то лучше, – с этим словами Унаха‑Клосп посадил женщину на стул.
Стены и воздух вздрогнули от новых взрывов.
Огни на всех консолях и панелях замигали, засветились.
Посадив агента Культуры, автономник мягко согнул Бальведу, так что ее голова оказалась между колен, и пустил ей в лицо струю воздуха. Взрывы продолжались, сотрясая воздух в комнате, как… как… как будто кто‑то топал ногой.
Топ‑топ‑топ. Топ‑топ‑топ.
Унаха‑Клосп распрямил Бальведу и собирался поднять ее со стула, когда внезапно раздались и стали громче шаги за дальней дверью, больше не заглушаемые взрывами на станции. Затем дверь распахнулась, и раненый Ксоксарле, хромая, ввалился в комнату; с тела его стекала вода. Он увидел Бальведу и автономника и направился прямиком к ним.
Унаха‑Клосп ринулся вперед, целясь в голову идиранина. Ксоксарле поймал машину одной рукой и швырнул ее на консоль, разбив несколько экранов и панелей, которые испустили фонтан искр и облако едкого дыма. Унаха‑Клосп там и остался, окутанный дымом и наполовину впечатанный в оплавившийся и потрескивающий пульт управления.
Бальведа открыла глаза и оглянулась; лицо у нее было окровавленное, безумное и испуганное. Она увидела Ксоксарле и бросилась ему навстречу, открыв рот, но разразилась кашлем. Ксоксарле схватил ее, прижал руки к бокам, оглянулся на дверь, сквозь которую ворвался в комнату, замер на секунду, перевел дыхание. Он знал, что слабеет. Его спинные кератиновые пластины были почти насквозь прожжены выстрелами мутатора, повреждена была и нога, сильно замедлявшая его движения. Гуманоид скоро доберется до него… Он заглянул в лицо женщины и решил не убивать ее сразу.
– Может быть, ты остановишь палец этого карлика на спусковом крючке, – пробормотал Ксоксарле, взваливая одной рукой Бальведу себе на спину и быстро направляясь к двери, ведущей в спальные и жилые помещения, из которых был выход в ремонтную зону. Он распахнул двери, и те захлопнулись за ним ‑… Хотя я и сомневаюсь в этом, – добавил он и захромал по короткому туннелю, потом через первую спальню, прошел в мигающем свете ламп под качающимися гамаками.
Между тем с потолка брызнули струи воды – сработала противопожарная система.
В пультовой Унаха‑Клосп наконец оторвал себя от панели. Корпус его был покрыт обгоревшей проволочной обмоткой.
– Грязная сволочь, – сказал он нетвердым голосом и, подрагивая, поплыл по воздуху прочь от дымящейся консоли. – Бродячий зверинец, одноклеточное…
Унаха‑Клосп, покачиваясь, развернулся в дыму и направился к дверям, сквозь которые ворвался Ксоксарле. Там он помедлил, как‑то недоуменно встряхнулся и двинулся по туннелю, набирая скорость.

Хорза потерял идиранина. Он преследовал его по туннелю, потом пробежал через какие‑то сломанные двери. Тут надо было выбирать – налево, направо или прямо, три коротких коридора, мигающий свет, струи воды с потолка, дым, ленивыми клубами поднимающийся к сводам.
Хорза пошел направо – именно туда двинулся бы идиранин, если бы направлялся к транзитным трубам, если бы верно вычислил направление и если бы у него не было другого плана.
Но Хорза выбрал неверный путь.
Он крепко держал ружье в руках. По его лицу что‑то катилось – нет, не слезы, а пролившаяся сверху вода. Ружье чуть вибрировало – он чувствовал это через перчатки. Распухший шар боли поднимался из живота в горло и глаза, заполняя горечью рот, заливая тяжестью руки, заставляя Хорзу сжимать зубы. Он остановился, мучительно раздумывая, у другой развилки – около спален, посмотрел в одну сторону, потом в другую. С потолка лилась вода, дым клубами поднимался вверх, мелькал свет. Он услышал крик и бросился в том направлении.

Женщина сопротивлялась. Несмотря на свою силу, она теперь не могла справиться даже с ослабевшей хваткой Ксоксарле. Идиранин хромал по коридору, направляясь к большой пещере.
Бальведа вскрикнула и попыталась освободиться, потом стала пинать идиранина по бедрам и икрам. Но он держал ее достаточно крепко, а кроме того – слишком высоко. Руки Бальведы были прижаты к ее телу, а ноги доставали лишь до кератиновой пластины, начинавшейся от крестца идиранина. Сзади остались спальные гамаки строителей Командной системы – они покачивались, когда воздух в длинном помещении спальни сотрясался от нового взрыва на платформе или среди обломков поездов.
Бальведа услышала выстрелы где‑то сзади, и двери в дальнем конце длинной комнаты распахнулись. Идиранин тоже услышал эти звуки. Перед тем как они проломились через двери спальни, его голова повернулась в направлении звука. Потом они оказались в коротком коридоре, а оттуда вышли на балкон, тянувшийся вдоль выемки ремонтной зоны.
По одну сторону громадной выемки дымилась беспорядочная груда искореженного металла – смятые вагоны и оборудование. Поезд, приведенный в действие Вабслином, врезался в хвост поезда, стоявшего в длинном коридоре, выше пола выемки. Части обоих поездов валялись там и сям, как детские игрушки, громоздились на полу выемки, вдоль стен, поднимаясь к сводам. С потолка сочилась пена, шипевшая при соприкосновении с раскаленными обломками, где из‑под искореженного металла вырывались языки пламени и сыпались искры.
Ксоксарле проскользнул на балкон, и Бальведе на мгновение показалось, что сейчас они оба перевалятся через перила и полетят вниз, на груду обломков на холодном, жестком полу. Но идиранин вовремя остановился, развернулся и затопал по широкому проходу к металлическому мостику, перекинутому через выемку и ведущему к туннелю на другом конце балкона, по которому можно было попасть в транзитные трубы.
Бальведа слышала тяжелое дыхание идиранина. Сквозь звон в ушах она различала потрескивание пламени, шипение пены, напряженные вдохи и выдохи Ксоксарле. Он нес женщину легко, словно та ничего не весила. Она издала гневный крик, надавила на него всем своим телом, стараясь вырваться или хотя бы освободить руку, но сопротивление ее было слабым.
Они добрались до подвесного мостика. Идиранин опять чуть не сорвался, но вовремя восстановил равновесие. Он пустился по узкому мостику, который трясся под его неровными, хромающими шагами и издавал звуки, похожие на удары по металлическому барабану. Бальведа напряглась до боли в спине, но хватка Ксоксарле не ослабла.
Потом он резко остановился, перекинул ее вперед, и Бальведа увидела его огромное седловидное лицо. Несколько мгновений он держал ее за плечи, потом одной рукой взял за правый локоть, а другой ухватил за правое плечо.
Он выставил вперед ногу, держа Бальведу в воздухе, параллельно полу выемки в тридцати метрах под ними. Рука, за которую схватил ее Ксоксарле, казалось, сейчас оторвется, спина болела, в голове стоял туман, но она вдруг поняла, что идиранин собирается с ней сделать, и закричала.
Ксоксарле переломил руку женщины о свое колено, как ветку. Ее крик надломился, как льдина.
Он взял Бальведу за кисть другой руки и перебросил ее тело через перила рядом с собой, позволив ее пальцам ухватиться за тонкую опору перил, и оставил ее так. На это ушло чуть больше секунды. Бальведа раскачивалась, как маятник, под металлическим мостиком, а Ксоксарле, хромая, побежал дальше. Каждый его шаг сотрясал шаткий мостик, вибрации которого через металлическую опору передавались на руку Бальведы, ослабляя ее хватку.
Она висела под мостиком. Сломанная рука бесполезно болталась сбоку. Пальцы другой руки сжимали холодную, ровную, забрызганную пеной опору. Голова кружилась. Бальведа пыталась отогнать волны боли, прокатывавшиеся по ее телу, но безуспешно. Свет в выемке погас, потом снова загорелся. Еще один взрыв сотряс обломки поездов. Ксоксарле пробежал по мостику и захромал дальше по балкону на другой стороне огромной пещеры. Он держал путь в сторону туннеля. Пальцы женщины онемели, стали разжиматься. Рука, от кисти до плеча, похолодела.
Перостек Бальведа дернулась в воздухе, закинула назад голову и завыла.

Автономник остановился. Теперь шумы доносились откуда‑то сзади. Он выбрал неверное направление. Он все еще был как в тумане. Значит, Ксоксарле все‑таки не пошел назад. «Идиот! Нельзя так выходить из себя!»
Он развернулся в туннеле, ведущем на станцию из пультовой и длинной спальни, замедлил ход и завис в воздухе, а потом поспешил обратно тем же путем. До него донеслись выстрелы из лазерного ружья.

Хорза добрался до пультовой. Здесь не было ни пены, ни воды, хотя из дыры в одной консоли шел дым. Он помедлил, потом, услышав еще один крик – человеческий, женский, – бросился к дверям, ведущим в спальни.

Она попыталась раскачаться, превратить свое тело в маятник и забросить ногу на мостки, но поврежденные мышцы поясницы не позволяли сделать это – связки были разорваны, боль пронзала тело. Она продолжала цепляться за опору.
Своей руки она не чувствовала. На ее лице, задранном кверху, оседала пена и жгла ей глаза. Ряд взрывов встряхнул груду металла внизу, воздух вокруг Бальведы задрожал, и эта дрожь передалась ей. Она чувствовала, как разжимаются пальцы: она уже чуть‑чуть соскользнула вниз – на миллиметр или два. Она попыталась ухватиться за опору посильнее, но пальцы ее ничего не чувствовали.
С балкона раздался какой‑то звук. Она попыталась оглянуться и через мгновение увидела Хорзу с ружьем, который бежал по балкону к мостику. Он поскользнулся на пене и, чтобы не упасть, выставил вперед свободную руку.
– Хорза!… – попыталась крикнуть она, но вышел какой‑то хрип.
Хорза бежал по мостику над ней. Мостик от этого сотрясался, и рука стала соскальзывать еще сильнее.
– Хорза! – крикнула она еще раз, вложив в этот крик все свои силы.
Мутатор пробежал мимо. Его лицо было исполнено решимости, ружье он держал наготове, его сапоги стучали по металлическому настилу над ней. Бальведа посмотрела вниз, голова ее упала, глаза закрылись.
Хорза… Крейклин… тот престарелый министр по вне‑планетным делам на Сорпене… ни одна из ипостасей мутатора, никто и ничто из того, чем был за свою жизнь этот человек, не имело ни малейшего желания спасать ее. Похоже, Ксоксарле полагал, что некое межвидовое гуманоидное сострадание заставит Хорзу остановиться и спасти ее – и таким образом подарит идиранину несколько драгоценных секунд. Но идиранин недооценил Хорзу так же, как весь его вид недооценил Культуру. Они оказались в конечном счете не такими уж мягкими; гуманоиды могли быть жесткими и решительными, как и любой идиранин, если только их раздразнить…
«Я погибну, – подумала она, и эта мысль скорее удивила ее, чем ужаснула. – Здесь и сейчас. После всего, что случилось, после всего, что я сделала. Погибнуть. Погибну вот таким образом!»
Ее большой палец медленно соскальзывал с рейки.
Шаги над ней замерли, потом стали возвращаться. Она подняла голову и увидела лицо Хорзы, смотревшего на нее.
Она висела, покачиваясь в воздухе, а Хорза смотрел ей в глаза; рядом с его лицом маячило ружье. Хорза оглянулся и посмотрел в ту сторону, куда убежал Ксоксарле.
– Помоги мне… – прохрипела она.
Он встал на колени, взял ее за руку, потянул наверх.
– Рука сломана… – взвыла она.
Тогда он схватил ее за шиворот куртки и потащил на мостик. Она перекатилась через перила, и Хорза выпрямился. В мигающем свете и сумраке громадной гулкой пещеры с потолка сочилась пена, и на стенах, когда свет гас, плясали тени от языков пламени.
– Спасибо, – прокашляла она.
– Туда? – Хорза повернулся в ту сторону, куда бежал несколько секунд назад и где исчез Ксоксарле.
Она, как могла, кивнула в ответ.
– Хорза, – сказала она, – пусть он уйдет. Хорза уже начал двигаться. Он покачал головой и сказал: «Нет», затем повернулся и побежал. Бальведа согнулась пополам. Затекшая рука потянулась к сломанной, но не коснулась ее. Она закашлялась, приложила руку ко рту, пощупала внутри, закашлялась, выплюнула выбитый зуб.
Хорза добежал до конца мостика. Теперь он был спокоен. Пусть Ксоксарле задерживает его, если ему так хочется. Можно было даже позволить идиранину дойти до транзитной трубы. После этого он сам вошел бы туда и лазерным огнем уничтожил транзитную капсулу или отключил бы питание, и тогда идиранин оказался бы у него в руках. Это уже не имело значения.
Он пересек балкон и бросился в туннель.
На протяжении километра туннель шел по прямой. Переход на транзитную трубу был где‑то справа, но тут были и другие двери и ходы, где мог спрятаться Ксоксарле.
В туннеле было светло и сухо. Освещение лишь слегка помаргивало, а система пожаротушения здесь не включилась.
Хорзе вовремя пришла в голову мысль посмотреть на пол. Он увидел следы воды и пены, ведущие к паре дверей, расположенных друг напротив друга но сторонам туннеля. Дальше влажных следов не было.
Он бежал слишком быстро и потому не смог сразу остановиться. Вместо этого он прянул вниз.
Кулак Ксоксарле, появившись слева, из дверного проема, рассек воздух над головой мутатора. Хорза повернулся и попытался прицелиться, но Ксоксарле вышел из дверей и пнул ружье так, что ствол попал мутатору в лицо, разбив ему нос и рот. Одновременно лазерный огонь ударил в потолок, откуда на идиранина и человека посыпались осколки породы и пыль. Пока Хорза приходил в себя, идиранин нагнулся, выхватил ружье из рук человека, развернул его и направил на Хорзу, который сел, опершись одной рукой о стену. Изо рта и носа у него текла кровь. Ксоксарле сорвал гарду у спускового крючка.

Унаха‑Клосп промчался по пультовой, сделал вираж в воздухе, пронесся сквозь дым, миновал разбитые двери, потом метнулся по короткому коридору, пролетел по спальне, между раскачивающихся гамаков, потом по еще одному короткому туннелю и наконец оказался на балконе.
Повсюду валялись искореженные обломки. Он увидел Бальведу на мостике: женщина сидела, придерживая плечо рукой, потом оперлась этой рукой о мостик. Унаха‑Клосп мигом преодолел расстояние между ними, но как только он собрался опуститься, а она – поднять голову, в дальнем конце туннеля раздался звук выстрелов из лазерного ружья. Автономник снова заложил вираж и увеличил скорость.

Ксоксарле нажал на спусковой крючок в тот момент, когда Унаха‑Клосп ударил его сзади. Ружье еще не выстрелило, а Ксоксарле отбросило вперед по полу туннеля. Он упал и перевернулся через голову, но дуло ружья разбилось о камни, поскольку на него пришлась вся масса падающего идиранина. Ствол аккуратно раскололся на две части. Автономник остановился точно перед Хорзой, который ринулся в сторону Ксоксарле, приходящего в себя: идиранин уже начал подниматься. Унаха‑Клосп снова рванулся вперед, ушел вниз, сделал финт в воздухе, пытаясь нанести удар, которым когда‑то оглушил идиранина. Ксоксарле отбросил машину в сторону движением руки. Унаха‑Клосп ударился об стену, как резиновый мячик, и идиранин снова отшвырнул его, покореженного и покалеченного, – на этот раз в сторону пещеры.
Хорза нырнул вперед, и в тот же момент Ксоксарле опустил свой кулак на голову человека. Мутатор увернулся, но недостаточно быстро – удар пришелся по касательной. Ударившись спиной о стену, человек свалился на пол и на мгновение неподвижно замер в дверном проеме по другую сторону туннеля.
Пожаротушители плевались с потолка в том месте, куда пришелся выстрел из ружья Хорзы. Ксоксарле набросился на поверженного гуманоида, который попытался встать на нетвердые, подгибавшиеся под ним ноги; руки его пытались найти опору на гладкой стене. Идиранин поднял ногу, чтобы растоптать голову Хорзы, но потом вздохнул и опустил ее, увидев Унаху‑Клоспа. Тот, весь помятый, дымясь и передвигаясь зигзагами по туннелю, медленно приближался к идиранину.
– … Ты, животное… – прохрипел Унаха‑Клосп, его тоненький голос стал ломаным, резким.
Ксоксарле протянул руку, ухватил машину за передок, легко поднял ее обеими руками над своей головой, над головой Хорзы – человек посмотрел на него подернутыми туманом глазами, – а потом нанес ею убийственный удар.
Хорза чуть ли не лениво перекатился на бок, и Ксоксарле почувствовал, как скулящая машина проехалась по голове и плечу Хорзы. Человек упал и распростерся на полу.
Он был все еще жив. Одна его рука слабо шевельнулась в попытке защитить кровоточащую голову. Ксоксарле повернулся и снова поднял беспомощного автономника над головой человека.
– Итак… – тихо сказал он и напряг мышцы, чтобы с силой опустить руку.
– Ксоксарле!
Он посмотрел между своими поднятыми руками, в которых слабо трепыхался автономник. Человек у его ног медленно провел рукой по своим волосам, залитым кровью. Ксоксарле ухмыльнулся.
Женщина Перостек Бальведа стояла в конце туннеля, на балконе. Она стояла, ссутулившись, лицо у нее было осунувшимся и усталым. Правая ее рука безвольно висела, ладонь у бедра была вывернута наружу. В другой руке она держала небольшой предмет, направляя его на идиранина. Ксоксарле пришлось напрячь зрение в попытке разглядеть, что это такое. Предмет был похож на пистолет, пистолет, сделанный в основном из воздуха, пистолет из линий, тонких проводов, почти бесплотный, скорее остов пистолета, скорее карандашный набросок, оторванный от листа бумаги и наполненный материей ровно настолько, чтобы его можно было взять в руку. Ксоксарле рассмеялся и с размаху опустил руки, швырнув автономника вниз.
Бальведа выстрелила.
Тонкий пистолетный ствол брызнул на конце снопом искр, словно маленький бриллиант под лучом солнца, и издал еле слышный кашляющий звук.
Прежде чем Унаха‑Клосп проделал расстояние в полметра, отделявшее его от головы Хорзы, брюшина Ксоксарле вспыхнула, как солнце. Таз идиранина разнесло на куски, разорвало начиная от бедра на тысячи мельчайших частей. Его грудь, руки и голова взлетели вверх и назад, ударились о свод туннеля, потом рухнули вниз; руки обмякли, пальцы разжались. Кератиновые пластины на животе разошлись, внутренности вывалились на залитый водой пол, а верхняя часть тела упала в мелкие лужи, образовавшиеся от искусственного дождя. То, что осталось от туловища, громадных бедер и трех ног толщиной в хорошее дерево, несколько секунд оставалось стоять. Унаха‑Клосп тем временем неторопливо взмыл к потолку, а Хорза неподвижно лежал на полу под струями воды, которые, омывая его и идиранина, окрашивали лужицы в алый цвет.
Торс Ксоксарле неподвижно лежал там, где упал, – в двух метрах от того места, где стояли ноги. Потом колени медленно подогнулись, словно неохотно подчиняясь силе тяжести, и столбовидные бедра осели на подвернувшиеся ступни. Вода хлынула в окровавленную чашу рассеченного таза.
– Бала ала бала, – бормотал Унаха‑Клосп, прилипший к потолку; с его корпуса капала вода. – Бала лаба‑лаба‑лаба… ха‑ха.
Бальведа, продолжая держать под прицелом разорванное тело Ксоксарле, медленно шла по коридору, разбрызгивая темно‑красные лужицы.
Она остановилась у ног Хорзы и бесстрастно посмотрела на верхнюю часть тела поверженного гиганта, неподвижно лежащую на полу. Грудь, в которой виднелось месиво внутренних органов, истекала кровью. Бальведа прицелилась и выстрелила в массивную голову воина, снеся ее с плеч; кератиновые осколки полетели по туннелю на двадцать метров. Тело женщины сотряслось от взрыва, эхо отдалось в ее ушах. Наконец она, похоже, расслабилась и опустила плечи. Она посмотрела на автономника, парящего под потолком.
– Вот моя зде вверх торма на потолок упа бала бала ха‑ха… – сказал Унаха‑Клосп, совершая бессмысленные движения. – И вот. Мне конец, я всего‑то… Как меня зовут? Который час? Бала бала, ох‑хо‑хо. Много вод. Вверх торма. Ха‑ха и т. п.
Бальведа встала на колени рядом с неподвижным человеком, сунула пистолет в карман и пощупала шею Хорзы. Он был еще жив. Лицо его лежало в луже воды. Она напряглась и попыталась перевернуть мутатора. Из его головы сочилась кровь.
– Автономник, – сказала она, пытаясь удержать человека, чтобы он снова не упал в воду, – помогите мне. – Она ухватилась здоровой рукой за локоть Хорзы, и на ее лице появилась гримаса боли, когда она, толкая другим плечом, попыталась перевалить его чуть дальше. – Унаха‑Клосп, черт вас подери. Помогите мне.
– Бла бала бал. Хо‑хо‑хо. Я есть здесь, здесь есть я. Как вам дела? Потолок, крыша нутром наружу. Ха‑ха бала бала, – бормотал автономник, по‑прежнему держась у потолка.
Наконец Бальведе удалось перевернуть Хорзу на спину. Фальшивый дождь падал на разбитое лицо, смывая кровь со рта и носа. Открылся один глаз, потом другой.
– Хорза, – сказала Бальведа, наклоняясь над ним так, чтобы своей головой закрыть его от воды и от падающего с потолка света.
Лицо мутатора было белым, если не считать струек крови, сочившихся из ноздрей и рта. Затылок и один висок превратились в сплошное кровавое месиво.
– Хорза? – повторила она.
– Ты победила, – тихо, еле понятно, сказал Хорза. Бальведа не знала, что ответить. Она закрыла глаза и покачала головой.
– Бала бала… поезд прибывает на платформу один…
– Автономник, – прошептал Хорза, устремив взгляд наверх, мимо головы Бальведы.
Она кивнула. Глаза его вернулись в прежнее положение, потом он попытался, закатив их, посмотреть назад.
– Ксоксарле… – прошептал он. – Что случилось?
– Я пристрелила его, – сказал Бальведа.
– … Бала была руки в стороны выйти войти, еще раз все сначала… Есть здесь кто‑нибудь?
– Из чего? – Голос Хорзы был едва слышен, ей пришлось приблизиться к нему вплотную, чтобы разобрать слова.
– Вот из этого. – Она открыла рот, показывая ему дыру на месте одного из коренных зубов. – Мнемоформа. Этот пистолет был частью меня. Выглядит как настоящий зуб. – Она попыталась улыбнуться, подумав, что Хорза вряд ли видит пистолет.
Он закрыл глаза.
– Хитро, – тихо произнес он. Кровь сочилась из его головы, смешиваясь с алыми струйками из расчлененного тела Ксоксарле.
– Я доставлю тебя назад, – сказала Бальведа. – Обещаю. Я доставлю тебя на корабль. Ты не умрешь. Вот увидишь. Все будет в порядке.
– Да? Обещаешь? – тихо сказал Хорза и закрыл глаза. – Спасибо, Перостек.
– Спасибо бала бала бала. Стекопер. Босиапс. Аха‑Ун‑Клосп… Ох‑хо‑хо, хо‑хо‑ох, хо вам за всё, думать дальше. Приносим извинения за доставленные неудобства… Что там где как кто когда почему как и так да…
– Не беспокойся. – Бальведа протянула руку и прикоснулась к мокрому лицу человека.
Вода стекала с ее головы на лицо мутатора. Глаза Хорзы снова открылись, зрачки остановились на ее лице. Потом он перевел взгляд на тело идиранина, потом на автономника под потолком, потом оглядел все вокруг – стены, воду – и прошептал что‑то, не глядя на женщину.
– Что? – сказала Бальведа, наклоняясь поближе к нему.
Глаза его снова закрылись.
– Бала, – сказала машина из‑под потолка. – Бала бала бала. Ха‑ха. Бала бала бала.
– Какой идиот, – вполне разборчиво сказал Хорза, хотя голос его становился все тише, и потерял сознание. Глаза его остались закрытыми. – Какой проклятый… чертов… идиот. – Он едва заметно кивнул головой, и, похоже, это движение не причинило ему боли. Струи с потолка расплескивали ало‑красную воду под его головой: она попадала на лицо Хорзы, и новые струи смывали ее. – Джинмоти с… – пробормотал человек.
– Что? – переспросила Бальведа, наклоняясь еще ближе к Хорзе.
– Данатре скехелис, – провозгласил Унаха‑Клосп из‑под потолка, – ро влех гра'ампт на жире, скот ре ге‑небеллис ро бинитшире, на'ско воросс амптфенир‑ан хар. Бала.
Внезапно глаза мутатора широко открылись, и на его лице нарисовался крайний ужас. То было выражение такого беспомощного страха и кошмара, что сама Бальведа вздрогнула; волосы у нее на макушке поднялись дыбом, несмотря на то что вода смачивала их. Человек внезапно поднял руки и цепко, с неимоверной силой ухватил ее за куртку.
– Зовут! – простонал он, и в его голосе было больше боли, чем на лице – ужаса. – Как меня зовут?
– Бала бала бала, – пробормотал автономник из‑под потолка.
Бальведа сглотнула слюну, почувствовав, как жгучие слезы собираются за ее веками. Она прикоснулась к одной из белых цепких рук.
– Тебя зовут Хорза, – мягко сказала она. – Бора Хорза Гобучул.
– Бала бала бала бала, – тихим сонным голосом произнес автономник. – Бала бала бала.
Хватка человека ослабла, выражение ужаса сошло с лица. Он облегченно вздохнул, глаза его снова закрылись, губы сложились почти что в улыбку.
– Бала бала.
– Ах, да… – прошептал Хорза.
– Бала.
– … конечно.
– Ла.

14
ВСПОМНИ О ФЛЕБЕ

Бальведа стояла перед заснеженным нолем. Была ночь, и луна Мира Шкара ярко светила с черного, усеянного звездами неба. Воздух был неподвижным, свежим и холодным. На белой, освещенной лунным светом поляне стояла «Турбулентность чистого воздуха», частично занесенная снегом.
Женщина стояла у выхода из темного туннеля, смотрела во мрак и дрожала.
Мутатор лежал без сознания на носилках, сделанных из листов пластика, которые Бальведа извлекла из обломков поезда; носилки стояли на автономнике, бормочущем всякую невнятицу. Она забинтовала его голову – это все, что она смогла сделать. Аптечка, как и все, что находилось на паллете, была сметена во время крушения и похоронена под холодными, покрытыми пеной обломками, заполнявшими станцию семь. Разум мог висеть в воздухе. Бальведа нашла его над платформой. Он реагировал на просьбы, но не мог говорить, подавать сигналы или двигаться. Она попросила его оставаться невесомым и направилась к ближайшей транзитной трубе, то таща, то толкая Разум и автономника с носилками.
Они добрались до небольшой грузовой капсулы. Путешествие на поверхность заняло всего полчаса. Мертвецов Бальведа подбирать не стала.
Она забинтовала свою сломанную руку и сделала что‑то вроде лубка, а на время короткого путешествия по трубе погрузилась в транс‑сон; по прибытии она вытащила свой груз из служебных труб, потом переместила его через разрушенную жилую зону ко входу в туннели, где по‑прежнему лежали мутаторы, застывшие в позах смерти. Прежде чем направиться к кораблю, она отдохнула несколько мгновений в темноте, посидев на заснеженном полу туннеля.
Она чувствовала тупую боль в спине; виски ее пульсировали, рука онемела. У нее было кольцо, снятое с пальца Хорзы, и она надеялась, что ожидающий корабль идентифицирует их как друзей по скафандру Хорзы и, возможно, полям автономника.
Если нет, то вариантов не было – только смерть для всех них.
Она снова посмотрела на Хорзу.
Лицо человека на носилках было белым как снег и таким же невыразительным. Все оставалось на своих местах – глаза, брови, нос, рот, но они словно существовали по отдельности, были разъединены, создавая ощущение безликости; ни живости, ни характера, ни глубины увидеть на этом лице было невозможно. Все люди, все характеры, все роли, сыгранные этим человеком за его жизнь, словно покинули его в этой коме, забрав с собой каждую частичку его «я», и он остался пустым, лишенным всякого содержания.
Автономник, поддерживающий носилки, бормотал что‑то на языке, непонятном Бальведе, и его голос гулко разносился по туннелю. Потом автономник замолчал. Разум парил в воздухе, безмолвный, тускло‑серебристый; Бальведа, слабый наружный свет, человек на носилках и автономник отражались в его пятнистой, переливающейся всеми цветами радуги, эллипсовидной поверхности.
Она поднялась на ноги и одной рукой подтолкнула носилки, висевшие над заснеженной поляной, к кораблю. Ноги ее по самые бедра утонули в белизне. Голубоватая тень женщины, сражающейся со снегом в этом безмолвии, протянулась от луны в сторону далеких темных гор, на которых, словно еще более глубокая ночь, висела штормовая туча. За спиной женщины ее следы, глубокие и неровные, вели назад, ко входу в туннель. Она тихо плакала оттого, что силы покидали ее, и оттого, что раны отзывались ноющей болью.
Раза два‑три она со смесью надежды и страха поднимала голову в сторону темной формы корабля – вот сейчас оттуда хлынет предупредительный лазерный огонь, означающий, что автосторож корабля не принимает ее, что автономник и скафандр Хорзы повреждены слишком сильно и корабль не опознает их, что все кончено и она обречена умереть здесь всего в сотне метров от своей безопасности и своего спасения, до которых ее не допускает верная, автоматическая, бездушная система…
Бальведа поднесла кольцо, снятое с пальца Хорзы, к пульту управления лифтом, и кабина пошла вниз. Бальведа запустила внутрь автономника с человеком. Автономник продолжал бессвязно приборматывать. Человек был спокоен и неподвижен, как упавшая статуя.
Она собиралась отключить автосторож корабля и сразу же вернуться за Разумом, но ее испугала ледяная неподвижность человека. Она поспешила за аптечкой срочной помощи и включила отопление, но, когда вернулась к носилкам, мутатор с холодным, пустым лицом был мертв.

Приложения
ВОЙНА ИДИРА И КУЛЬТУРЫ

Три следующих фрагмента являются выдержками из «Краткой истории Идиранской войны» (англоязычная версия с датировкой по христианскому календарю, оригинальный текст 2110 н. э., неправленый), под редакцией Параренджизии Листахи Джа'андешиа Петрейна дам Котоскло. Эта работа представляет собой часть независимого, неофициального, но одобренного Контактом экстроинформационного Пакета, предназначенного для Земли.

Причины: Культура

Культура с самого начала знала, что эта война носит религиозный характер в полном смысле этого слова. Культура вступила в эту войну, чтобы сохранить свой душевный покой: хватит. Но этот покой был самым драгоценным свойством Культуры – возможно, единственно истинным и драгоценным ее приобретением.
На практике, как и в теории, Культуру не интересовали ни богатство, ни расширение территорий. Сама концепция денег (которые в Культуре считались примитивным, слишком сложным и неэффективным средством распределения) отторгалась обществом, в котором возможности средств производства многократно и в любой сфере превосходили все мыслимые (а в некоторых случаях, возможно, и немыслимые) потребности отнюдь не лишенных воображения граждан. Эти потребности удовлетворялись, за одним исключением, за счет ресурсов самой Культуры. Жизненное пространство предоставлялось гражданам в избытке и главным образом на орбиталищах, сооружаемых из материи, недостатка в которой никогда не было. Сырье имелось в неограниченных количествах как между звездами, так и внутри звездных систем. Что касается энергии, то с ней вообще не имелось проблем: ее можно было получать с помощью термоядерной реакции, аннигиляции, самой гиперсетки или со звезд (отбиралась она либо опосредованно, в виде излучения, поглощаемого космосом, либо напрямую, путем подключения к звездному ядру). Таким образом, потребности в колонизации, эксплуатации или порабощении у Культуры не было.
Единственное желание, которое Культура не могла удовлетворить за счет собственных ресурсов, было свойственно как потомкам человеческой расы, изначально населявшей ее, так и машинам, которые (пусть и через множество поколений) были созданы этими людьми: потребность не чувствовать себя бесполезным. Единственным оправданием для относительно беззаботной, гедонистической жизни, которой наслаждались население Культуры, были ее добрые деяния, извечное миссионерство Контакта – эта структура не просто находила, систематизировала, исследовала и анализировала другие, менее продвинутые цивилизации, но (если Контакт решал, что обстоятельства требуют этого) фактически вмешивалась (скрыто или открыто) в исторические процессы внутри других культур.
С самодовольной ограниченностью Контакт (а потому и Культура) мог статистически доказать, что подобное осторожное и доброжелательное использование «технологии сострадания» (используя модную в то время фразу) приносило свои плоды в том смысле, что разработанные им методы влияния на прогресс других цивилизаций значительно улучшали качество их жизни, причем контакт с более продвинутой культурой не наносил никакого вреда этим обществам в целом.
Сталкиваясь с религиозно ориентированными обществами, полными решимости распространить свое влияние на все технологически менее развитые цивилизации, попадающиеся им на пути (независимо от того, насколько тяжелы были потери при вторжении или в течение длительной оккупации), Контакт мог отойти в сторону и признать свое поражение (не только ставя таким образом под сомнение собственную необходимость, но и отказываясь от единственной деятельности по самооправданию, которая позволяла избалованным, смущающимся собственного благополучия гражданам Культуры с чистой совестью наслаждаться жизнью). Контакт мог также вступить в борьбу. Подготовив и закалив себя (и общественное мнение) за десятилетия пассивных действий, Контакт неизбежно, как любой организм, чье существование поставлено под угрозу, обратился к активным действиям.
Несмотря на все в высшей степени материалистические и утилитарные воззрения Культуры, тот факт, что Идир не питал ни малейших поползновений в отношении каких‑либо частей Культуры, не имел к делу никакого отношения. Пусть и опосредованным образом, но Культуре угрожала явная и смертельная опасность… но не опасность завоевания, потери жизни, флота, ресурсов или территории, а нечто более серьезное: утрата смысла существования и ясности цели, уничтожение духа, потеря души.
Несмотря на то что со стороны это могло восприниматься совершенно по‑другому, именно Культура, а не идиране вынуждена была сражаться, и эта порожденная отчаянием необходимость в конечном счете позволила ей собраться с силами (при том, что исход предприятия у многих вызывал немалые сомнения), после чего Культура уже не могла пойти ни на какие компромиссы.

Причины: идиране

Идиране уже вели войну, покоряя недоразвитые (на их взгляд) виды и включая их в состав империи, которая в первую очередь была религиозной и только отчасти – торговой. Им с самого начала было понятно, что их джихад, имеющий целью «умиротворить, интегрировать и обучить» эти виды, привести их под око идиранского Бога, должен был продолжаться и расширяться, иначе он терял всякий смысл. В пользу приостановки экспансии или моратория на нее доводов, вероятно, было не меньше, чем в пользу ее продолжения. Но подобные действия и в военном, и в коммерческом, и в административном отношении отрицали бы воинствующий гегемонизм идиран как религиозную концепцию. Религиозное рвение превосходило и затмевало прагматизм. Как и в Культуре, на первом месте стояли принципы.
Война с Культурой – задолго до ее официального объявления – рассматривалась идиранским верховным командованием как продолжение перманентных военных действий в интересах теологической и административной колонизации. Этот – первоначально ограниченный – вооруженный конфликт требовал качественной и количественной эскалации, чтобы справиться с Культурой, находившейся на сходном с Идиром технологическом уровне.
В общем и целом идиране исходили из допущения, что, ненадолго показав зубы, Культура отступит, однако некоторые из ведущих идиранских политиков предполагали: если Культура проявит решительность и события пойдут по наихудшему для Идира сценарию, будет найдено политически разумное решение, которое позволит обеим сторонам сохранить лицо и получить определенные преимущества. Такое решение подразумевало бы некий пакт или договор, по которому идиране соглашались бы замедлить или на время ограничить свою экспансию, что позволило бы Культуре объявить о своих (пусть и небольших) успехах и предоставило бы идиранам: а) религиозно обоснованное оправдание для консолидации, которая дала бы передышку идиранской военной машине и выбила почву из‑под ног тех идиран, которые возражали против быстрых темпов и жестокого характера экспансии, и б) новый повод увеличить военные расходы, что гарантировало бы решительную победу над Культурой или любым возможным противником в будущем. Только самые оголтелые и фанатичные идиране требовали войны до победного конца (или по меньшей мере рассматривали ее возможность), но подразумевали при этом лишь продолжение после временного отступления и выступали за мирные переговоры, на которые, как они полагали, Культура все же должна будет согласиться.
Сформулировав такие беспроигрышные варианты развития событий, идиране вступили в войну с Культурой в атмосфере взаимного непонимания. Они не предусмотрели того, что противник имел о них почти полное представление, а сами они неверно оценивали силу веры, стойкость (даже с оттенком страха) и боевой дух Культуры.

Война, синопсис (выжимка из основного текста)

Первый конфликт между Культурой и Идиром произошел в 1267 году н. э., второй – в 1288‑м; в 1289 году Культура впервые за пять веков построила свой первый по‑настоящему военный корабль, но только в виде прототипа (официальное объяснение состояло в том, что поколения моделей военных кораблей, конструируемых Разумами в соответствии с политикой, проводимой Культурой, так далеко ушли от того последнего фактически построенного военного корабля, что возникла необходимость проверить, насколько теория отвечает практике). В 1307 году третий конфликт закончился массовой гибелью (машин). Культура впервые стала обсуждать возможность войны. В 1310 году от основной части населения отошла секция Мир, а Анхраминская конференция закончилась соглашением о взаимном отводе сил (шаг, который более недальновидные идиране и представители Культуры соответственно порицали и восхваляли).
Четвертый конфликт начался в 1323 году и продолжался (при этом Культура использовала не собственные силы, а уполномоченных) до 1327 года, когда война началась официально и флот и граждане Культуры оказались непосредственно втянуты в нее. Военный Совет Культуры, состоявшийся в 1326 году, привел к отколу от Культуры некоторых сообществ, которые не были готовы применять насилие ни при каких обстоятельствах.
Соглашение о ведении войны между Культурой и идиранами было ратифицировано в 1327 году. В 1332‑м в войну на стороне Идира вступили хомомды (еще один трехногий вид, достигший в своем развитии большей галактической зрелости, чем идиране или культурианцы), приютившие идиран, которые во время Второй великой диаспоры (1345‑991 до н. э.) – следствия Сканкатриан‑скоидиранской войны, – образовали Священные останки. Останки и их потомки составили наиболее надежные и сильные пехотные части хомомдов, и после неожиданного возвращения на Идир в 990 году до н. э. два этих трехногих вида продолжали сотрудничество на условиях, которые, по мере того как идиране набирали силы, становились все более равноправными.
Хомомды присоединились к идиранам, потому что их настораживала растущая мощь Культуры (они были далеко не единственными, кто испытывал такое чувство, хотя никто, кроме них, не предпринимал в связи с этим таких открытых действий). Хотя расхождений с гуманоидами у хомомд было совсем мало, да и те – пустяковые, они в течение многих десятков тысяч лет стремились воспрепятствовать чрезмерному усилению любой группы внутри галактики, достигшей их технологического уровня, и в тот момент они решили, что Культура достигла именно такого уровня. Хомомды никогда не предоставляли в распоряжение идиран все свои ресурсы; они использовали свой мощный и эффективный космический флот, чтобы затыкать дыры в расположении идиранских сил. Культуре дали понять, что война станет тотальной, только если гуманоиды атакуют родные планеты хомомдов (на самом же деле даже во время войны между хомомдами и Культурой поддерживались ограниченные дипломатические и культурные отношения и продолжалась торговля).
Все просчитались. Идиране полагали, что смогут одержать победу без чьей‑либо помощи, а при поддержке хомомдов считали себя вообще неуязвимыми. Хомомды полагали, что их участие должно склонить чашу весов в пользу идиран (хотя ради победы над Культурой никогда не были готовы рисковать собственным будущим). Разумы Культуры вычислили, что хомомды не присоединятся к идиранам, и на основании этого допущения были произведены расчеты относительно длительности, стоимости и выгод войны.
Во время первой фазы войны Культура большую часть времени отступала перед идиранами, быстро расширявшими сферу своего влияния, завершала перевод промышленности на военные рельсы и создавала военный флот. В течение этих первых лет войны в космосе со стороны Культуры эффективно сражались экспедиционные корабли Контакта (ЭКЮ; они создавались не как боевые корабли, но были хорошо вооружены и имели достаточно высокую скорость, чтобы противостоять среднему идиранскому кораблю. Кроме того, полевые технологии Культуры всегда опережали идиранские; это давало ЭКК решающее преимущество над кораблями противника в плане защиты от поражения и общей живучести. Эти различия в известной мере отражали разницу в мировоззрении. Для идиран корабль был средством межпланетных путешествий или инструментом для защиты планет. Для Культуры корабль был упражнением в мастерстве, почти что произведением искусства. Идиранам нечего было противопоставить блеску конструкторских решений и машинно ориентированной практичности ЭКК (а также боевых кораблей, постепенно вытеснивших ЭКК), хотя при этом корабли Культуры никогда не могли сравниться с лучшими кораблями хомомдов. Тем не менее в первые годы войны ЭКК значительно уступали идиранскому флоту по численности.
Начальный этап характеризовался также тяжелыми человеческими потерями, когда идиране нанесли удар по целому ряду орбиталищ Культуры, не имевших ни малейшего отношения к войне. Жертвы исчислялись миллиардами. В тактическом плане это не принесло желаемых результатов. В стратегическом – повело к сокращению численности Основной боевой группы идиранского флота, силы которой и без того были слишком растянуты и испытывали немалые трудности в обнаружении и уничтожении отдаленных орбиталищ Культуры, малых планет, космических фабрик и всесистемных кораблей, на которых производилась военная техника Культуры. В то же время идиране пытались контролировать огромные объемы космоса и большое число малых цивилизаций – как правило, непокорных и нередко воинственных, – которые после отступления Культуры были оставлены на милость идиран. В 1333 году к Соглашению о ведении войны были приняты поправки, запрещавшие уничтожение населенных невоенных орбиталищ, после чего конфликт продолжался, но – почти до самого конца – в несколько более сдержанной форме.
Вторая фаза войны началась в 1335 году. Идиране все еще продолжали борьбу, пытаясь достигнуть своих целей; Культура наконец перевела свою промышленность на военные рельсы. Затем последовал затяжной период, когда Культура действовала глубоко в тылах идиранской сферы влияния, а идиране проводили двойственную политику: с одной стороны, пытались защитить свои владения и накопить силы, а с другой – снаряжали мощные, но ослабляющие их оборонительные возможности экспедиции в другие части галактики, рассчитывая нанести столь желанные для них серьезные удары по противнику, который все больше становился неуловимым, чем немало разочаровывал их. Само ее существование стало мобильным: даже орбиталища могли передвигаться, или же население покидало их, перемещаясь на другие объекты. Религиозные воззрения идиран требовали захватывать и удерживать все, что можно, – защищать границы, оборонять планеты и луны, а превыше всего – любой ценой обеспечивать безопасность Идира. Несмотря на рекомендации хомомдов, идиране отказывались провести более разумные и легче защищаемые границы или начать мирные переговоры.
Война ни шатко ни валко продолжалась более тридцати лет. Состоялось множество сражений, предпринимались попытки примирить воюющих (извне и со стороны хомомдов), осуществлялись крупные военные операции, случались перерывы в военных действиях, имели место успехи, неудачи, великие победы, совершались трагические ошибки, выдающиеся подвиги, происходил захват громадных пространств космоса и звездных систем, наблюдались отступления.
Однако по прошествии трех десятилетий хомомды решили, что с них хватит: Идиране оказались настолько же бескомпромиссными союзниками, насколько раньше были нерассуждающими наемниками, а корабли Культуры наносили слишком большой ущерб космическому флоту хомомдов, которым те очень дорожили. Хомомды попросили у Культуры определенных гарантий, получили их и вышли из войны.
Начиная с этого времени одни только идиране отказывались считать исход войны решенным. Культура за время войны накопила огромные силы, приобрела неоценимый опыт (в дополнение к теоретическому опыту, набранному за предыдущие тысячелетия), лишавший идиран всякого реального или вымышленного преимущества благодаря их коварству, нечестности и жестокости.
Война в космосе практически завершилась в 1367 году, а война на тысячах планет, оставленных идиранам (которую со стороны Культуры вели главным образом машины), официально закончилась в 1375 году, хотя на различных дальних планетах небольшие спорадические стычки, в которых участвовали идиранские и меджельские отряды, не знавшие о заключении мира или не принимавшие его, продолжались еще почти три столетия.
Идир никогда не подвергался нападению и формально не подписывал капитуляции. Его компьютерная сеть была захвачена при помощи эффекторного оружия и (после отключения встроенных ограничений) сама произвела собственный апгрейд до уровня мыслящей машины, став по всем признакам, кроме названия, Разумом Культуры.
Что касается идиран, то одни покончили с собой; другие отправились в изгнание к хомомдам (которые согласились взять их на службу, но отказались помогать им в подготовке дальнейшей борьбы с Культурой); третьи основали номинально независимые невоенные орбиталища в регионах, находившихся в других сферах влияния (хотя и под присмотром Культуры); четвертые в оставшихся кораблях отправились в малоисследованные части Магеллановых облаков или к туманности Андромеды; остальные подчинились победителям. Некоторые даже присоединились к Культуре, а часть идиран стали наемниками Культуры.

Статистика 
Продолжительность войны – сорок восемь лет и один месяц. Общие потери, включая машины (учитываемые по логарифмической шкале уровня мышления), меджелей и мирных граждан: 851, 4 миллиарда (+/– 0,3%). Потери техники: корабли (все классы выше межпланетных) – 91 215 660 (+/– 200), орбиталища – 14 334, планеты и крупные луны – 53, кольца – 1, сферы – 3, звезды (претерпевшие значительную потерю массы и изменившие месторасположение) – 6.

Историческая перспектива 
Небольшая, короткая война, редко охватывавшая более 0,02% объема галактики и 0,01% населения звездных систем. Сохранились слухи о намного более существенных конфликтах, занимавших гораздо большие объемы времени и пространства… Тем не менее хроники наиболее старых галактических цивилизаций оценивают войну Идира и Культуры как наиболее важный конфликт за последние пятьдесят тысяч лет и одно из исключительно интересных событий, которые так редко случаются в новые времена.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Как только война закончилась, Джубоал‑Рабароанса Перостек Альсейн Бальведа дам Т'сеиф поместила себя на длительное хранение. За время военных действий она потеряла большинство своих друзей и обнаружила, что совершенно не желает ни праздновать победу, ни предаваться воспоминаниям. Кроме того, после возвращения к мирной жизни Мир Шкара стал преследовать ее по ночам кошмарами – ей снились темные лабиринты туннелей, наполненные гулким ужасом. Эта болезнь поддавалась лечению, но Бальведа предпочла хранение – сон без сновидений. Она оставила инструкции, согласно которым вернуть к жизни ее следовало только после того, как Культура сможет статистически «доказать», что война была морально оправдана; иными словами, когда пройдет достаточно времени – пройдет мирно – и будет высока вероятность того, что большее количество людей погибнет в ходе предсказуемой и вероятной идиранской экспансии, чем погибло во время войны. Ее вернули к жизни в 1813 году н. э. вместе с несколькими миллионами других людей по всей Культуре, которые тоже поместили себя на хранение и определили для себя такой же критерий возвращения к жизни – большинством из них руководил тот же мрачный юмор, что и Бальведой. По прошествии нескольких месяцев Бальведа прибегла к автоэвтаназии и была похоронена на Джубоале, звезде системы, где она родилась. Фал 'Нгистра так никогда ее и не увидела.
Кверл Ксоралундра, разведотец и воин‑жрец вассальной секты Четырех Душ с Фарн‑Идира, остался в живых после частичного разрушения и захвата легкого идиранского крейсера «Длань Божья 137». Он и два других офицера смогли спастись с подбитого корабля, пока экспедиционный корабль контакта «Нервная энергия» пытался захватить его целиком. Гипердвигатели вернули Ксоралундру на Сорпен. На короткий срок его интернировала местная геронтократия, а потом, по прибытии Девяносто третьего идиранского флота, за него был заплачен небольшой выкуп. Он продолжал служить в разведке, благополучно избежал Второй добровольной чистки, организованной раскольниками после того, как хомомды отозвали флот поддержки. Вскоре после этого Ксоралундра вернулся к исполнению обязанностей офицера военно‑логистического подразделения и погиб перед самым концом войны, в сражении при Двойной Новой звезде за контроль над рукавом Один‑Шесть.
Присоединившись к рейдерам Галссела на Ваваче, Джандралигели стал лейтенантом в отряде капитана‑наемника, пользуясь его относительным доверием, а впоследствии – командиром «Контрольной поверхности», третьего корабля Галссела. Как и все рейдеры, оставшиеся в живых после окончания военных действий, Джандралигели воевал с выгодой для себя. Он отошел от дел вскоре после смерти Галссела (во время военных действий в семи средах на Ороарче) и провел остаток дней, возглавляя свободный колледж «Советы Жизни» на луне Декадент в системе Седьмого греха Хорошо подкованных щеголей Безгранично веселых поступков (реформированной). Он отошел в мир иной – без мучений, если не сказать мирно, – в чужой постели.
Автономник Унаха‑Клосп был полностью восстановлен. Он подал прошение присоединиться к Контакту и был принят. До окончания войны он служил на всесистемном корабле «Неправильный апокалипсис» и корабле ограниченного радиуса действия «Маржа прибыли», потом был переведен на орбиталище Эрбиль и получил должность на местной фабрике транспортных систем. Теперь он ушел на покой и целиком посвятил себя своему хобби – сооружению небольших автоматов на паровой тяге.
Стафл‑Преонса Фал 'Нгистра дам Кроуз осталась в живых после еще одного серьезного происшествия в горах, продолжала перехитрять машины, которые были в миллионы раз умнее ее, несколько раз меняла пол, родила двух детей, после войны поступила в Контакт, без разрешения присоединилась к первобытному племени диких конеженщин, была захвачена в плен и подневольно трудилась на дирижабле «Сверхмудрый» в воздухосфере Блокстаар, вернулась в Культуру ввиду транскорпорирования автономника Джейза в групповой разум, попала в снежную лавину во время очередного восхождения, но осталась в живых и рассказала эту историю, родила еще одного ребенка, потом приняла приглашение вступить в Особые Обстоятельства Контакта и около ста лет провела в качестве эмиссара (мужского пола) на недавно открытой Миллионно‑звездной анархии Совеле. Впоследствии стала преподавателем на одном из орбиталищ на небольшом пучке вблизи малого Магелланова облака, опубликовала пользовавшуюся успехом и получившую признание автобиографию, потом, несколько лет спустя, исчезла в возрасте 407 лет во время одиночной экскурсии на одно из старых колец Дра'Азонов.
Что касается Мира Шкара, то люди все‑таки вернулись на него еще раз, хотя и только по окончании войны. После отлета «Турбулентности чистого воздуха» (Перо‑стек Бальведа не столько пилотировала корабль, сколько задала ему курс на встречу с военным кораблем Культуры за пределами зоны военных действий) прошло сорок лет, прежде чем какому‑либо кораблю было позволено пересечь Барьер Тишины. Когда этот корабль – экспедиционный корабль Контакта «Протезированная совесть» – прошел барьер и высадил на планету десантный отряд, выяснилось, что Командная система в полном порядке. На восьми из девяти находившихся в идеальном состоянии станций стояли восемь совершенно целых поездов. За те четыре дня, на которые было получено разрешение для экспедиционного корабля и его десантного отряда, никаких следов разрушения, никаких тел, никаких следов прежней базы мутаторов обнаружено не было. По окончании этого срока «Протезированной совести» было приказано покинуть планету, после чего Барьер Тишины был снова закрыт – теперь уже навсегда.
Однако обломки существовали. Мертвые тела и все, что было на базе мутаторов, а также дополнительное оборудование, принесенное идиранами и вольным отрядом вместе со скорлупой чай‑хиртси, было погребено под километрами льда у одного из полюсов планеты. Сжатая в плотном шаре обломков и замерзших, искалеченных тел, среди имущества, взятого с той части базы мутаторов, которая была комнатой женщины Кьерачелл, лежала пластиковая книжечка со страницами, испещренными крохотными буквами. Это была история в жанре фэнтези, любимая книжка этой женщины, и первая страница начиналась такими словами:
Джинмоти с Бозлена‑два… 
Разум, спасенный из Командной системы, не помнил ничего, начиная с того момента, когда он, скакнув в гиперпространство, оказался в туннелях, и до окончания его ремонта на борту всесистемного корабля «Хватит, господин хороший», куда он попал стараниями Перостек Бальведы. Позднее его установили на всесистемном корабле класса «океан», и он пережил войну, хотя и принимал участие во многих крупных космических сражениях. Впоследствии он был модифицирован и установлен на всесистемный корабль класса «рейнджер», сохранив за собой выбранное им (несколько необычное) имя.
Мутаторы были уничтожены как вид на завершающем этапе войны в космосе.

ЭПИЛОГ

Гимишин Фуг, запыхавшаяся, как всегда опаздывающая, на последней стадии беременности (и, кстати, прапрапрапрапраправнучатая племянница Перостек Бальведы, а к тому же начинающий поэт) прибыла на борт всестемного корабля час спустя после всего своего семейства. Корабль подобрал их на одной отдаленной планете в большой Облачности, где они проводили каникулы, и должен был доставить вместе с несколькими сотнями других людей на новый громадный корабль «Детерминист» класса «система», который собирался направиться из Облачностей в основную часть галактики.
Фуг интересовало не столько путешествие, сколько корабль. До этого она не сталкивалась с кораблями класса «система» и втайне надеялась, что размеры этого судна с его многочисленными раздельными компонентами, подвешенными в пузыре воздуха длиной две сотни километров, и с его обитателями в количестве шести миллиардов душ, дадут ей заряд энергии. Вдохновленная этой идеей, поглощенная своим выросшим животом и своими новыми обязанностями, она, хотя и прибыла с опозданием на борт гораздо меньшего корабля класса «рейнджер», не забыла правила вежливости.
– К сожалению, мы не знакомы, – сказала она, выйдя из модуля в мягко освещенную парковочную ячейку.
Она обращалась к дистанционному автономнику, который помог ей выгрузить багаж. – Меня зовут Фуг. А вас?
– Меня зовут Бора Хорза Гобучул, – сказал корабль через своего автономника.
– Какое необычное имя. Откуда оно у вас? Дистанционный автономник чуть наклонил правый передний угол – эквивалент пожатия плечами:
– О, это длинная история…
Гимишин Фуг тоже пожала плечами:
– Я люблю длинные истории.